Читаем Железный кулак за невидимой рукой онлайн бесплатно
Мютюэлизм, как разновидность анархизма, восходит к П.Ж. Прудону во Франции и Джосайе Уоррену в США. Он поддерживает, насколько это возможно, эволюционный подход к созданию нового общества. В нём подчёркивается важность мирной деятельности по созданию альтернативных социальных институтов в рамках существующего общества и укреплению этих институтов до тех пор, пока они окончательно не заменят существующую государственную систему; делая всё возможное (как говорится в лозунге IWW), чтобы «построить структуру нового общества в скорлупе старого», прежде чем мы попытаемся разбить эту скорлупу.
Антикопирайт
Mutualist.org
Перевёл Citizen Ilya.
Обычно считается, что манориализм был основан на грабеже и узурпации; правящий класс утвердился силой, а затем заставил крестьянство работать на благо своих господ. Но ни одна система эксплуатации, включая капитализм, никогда не была создана под воздействием свободного рынка. Капитализм был основан на акте грабежа, столь же массового, как и феодализм. До настоящего времени он поддерживается постоянным вмешательством государства для защиты системы привилегий, без которой его выживание немыслимо.
Современная структура владения капиталом и организации производства в нашей так называемой «рыночной» экономике отражает принудительное вмешательство государства до и вне появления рынка. С самого начала промышленной революции то, что ностальгически называют «laissez-faire», на самом деле было системой постоянного государственного вмешательства для субсидирования накоплений, гарантии привилегий и поддержания трудовой дисциплины.
Большинство правых либертарианцев молчаливо считают это вмешательство частью «рыночной» системы. Хотя некоторые интеллектуально честные люди, такие как Ротбард и Гесс, были готовы изучить роль принуждения в создании капитализма. Чикагская экономическая школа и рэндроиды [Рэндройдами называют чрезмерно фанатичных последователей объективистской философии Айн Рэнд] принимают существующие отношения собственности и классовую власть как данность. Их идеальный «свободный рынок» — это просто нынешняя система за вычетом прогрессивного регулирования и государства всеобщего благосостояния, т. е. баронский капитализм девятнадцатого века.
Но подлинные рынки имеют ценность для левых либертарианцев, и мы не должны уступать этот термин нашим врагам. На самом деле капитализм — система власти, в которой собственность и контроль отделены от труда — не может выжить в условиях свободного рынка. Как анархист-мютюэлист, я считаю, что экспроприация прибавочной стоимости — т. е. капитализм — не может происходить без государственного принуждения для сохранения привилегий ростовщика, землевладельца и капиталиста. Именно по этой причине рыночный анархист Бенджамин Такер — у которого правые либертарианцы выборочно заимствуют идеи — считал себя либертарным социалистом.
Я не могу и не ставлю перед собой цели описать мир, в котором истинная рыночная система могла бы развиться без вмешательства государства. Мир, в котором крестьяне владели своей землей, собственность была широко распространена, капитал был свободно доступен рабочим через взаимные банки, производственные технологии были свободно доступны в каждой стране без патентов, и каждый народ мог свободно развиваться на местном уровне без колониального грабежа — находится за пределами нашего воображения. Но это был бы мир децентрализованного, мелкомасштабного производства для локального использования, принадлежащего и контролируемого теми, кто выполняет эту работу — он отличался бы от нашего мира так же, как день от ночи или свобода от рабства.
Как следствие, самая крупная субсидия современному корпоративному капитализму — это субсидия истории, благодаря которой капитал первоначально аккумулировался в нескольких руках, а рабочая сила была лишена доступа к средствам производства и вынуждена продавать себя на условиях покупателя. Нынешняя система концентрированного владения капиталом и крупномасштабной корпоративной организации является прямым бенефициаром той первоначальной структуры власти и собственности, которая сохранялась на протяжении веков.
Для возникновения капитализма в том виде, в котором мы его знаем, прежде всего, необходимо было отделить труд от собственности. Марксисты и другие радикальные экономисты обычно называют этот процесс «первоначальным накоплением». «Но капиталистическая система, наоборот, требовала именно рабского положения народных масс, превращения их самих в наемников и средств их труда в капитал». Это означало экспроприацию земли, «на которую [крестьянство] имеет такие же феодальные права, как и сами феодалы» [Маркс, «Экспроприация земли у сельского населения», глава 24, «Капитал», том 1].
Чтобы осознать масштабность этого процесса, мы должны понять, что права дворянства на землю при манориальной экономике были полностью феодальной юридической фикцией, возникшей в результате завоевания. Крестьяне, обрабатывавшие землю Англии в 1650 году, были потомками тех, кто занимал ее с незапамятных времен. По любым нормам морали, это была их собственность во всех смыслах этого слова. Армия Вильгельма Завоевателя, не имея иного права, кроме силы, заставила этих крестьян-собственников платить ренту за свою землю.
Джон и Барбара Хаммонд рассматривали деревню и систему открытых полей шестнадцатого века как пережиток свободного крестьянского общества англосаксонских времен с наложенным на него лендлордизмом. Дворяне рассматривали сохранившиеся крестьянские права как препятствие для прогресса и эффективного ведения сельского хозяйства; собственноручная революция была способом сломить сопротивление крестьян. Поэтому сельскохозяйственная община была «разобрана на части [...] и перестроена так, как диктатор реконструирует свободное правительство» [ The Village Labourer, стр. 27-28, 3536].
Когда Тюдоры передали экспроприированные монастырские земли дворянам, последние «массами сгоняли с них наследственных субарендаторов и
объединяли их владения в одно» [Маркс, «Экспроприация земли у сельского населения»]. Эта украденная земля, примерно пятая часть пахотных земель Англии, стала первой крупномасштабной экспроприацией у крестьянства.
Другой крупной кражей крестьянской земли стала «реформа» земельного права, проведенная парламентом Реставрации семнадцатого века. Аристократия отменила феодальные владения и превратила свою собственность на землю, которая до этого была «всего лишь феодальным титулом», в «права современной частной собственности». В процессе они отменили права владения копигольдеров. По феодальному праву копигольдеры были арендаторами де-юре, но как только они платили незначительную ренту, установленную обычаем, они могли продавать или завещать землю. По сути, копигольдное владение был поместным эквивалентом фригольда; но так как оно вытекало из обычая, то имело силу только в поместных судах. Согласно «реформе», арендаторы-копигольдеры становились арендаторами по своей воле, которых можно было выселить или взимать любую арендную плату, которую их лорд считал подходящей [Маркс, «Экспроприация...»].
Другой формой экспроприации, которая началась в эпоху позднего средневековья и резко усилилась в восемнадцатом веке, было огораживание, при котором, опять же, крестьяне общинно обладали таким же абсолютным правом собственности, какое отстаивают сегодняшние защитники «прав собственности». Не считая огораживаний до 1700 года, Хаммонды оценили их общее количество в восемнадцатом и девятнадцатом веках в шестую или пятую часть пахотных земель в Англии [The Village Labourer, стр. 42]. По оценкам Эрика Хобсбаума и Джорджа Руда, только в период между 1750 и 1850 годами в результате огораживаний «примерно четверть обрабатываемой территории из открытого поля, общей земли, луга или пустыря превратилась в частные поля» [Captain Swing, стр. 27].
Правящие классы рассматривали право крестьян на общинные земли как источник экономической независимости от капиталистов и помещиков, а значит, как угрозу, которую необходимо уничтожить. Огораживание ликвидировало «опасный очаг неповиновения» и заставило рабочих продавать свой труд на условиях хозяев. Артур Юнг, джентльмен из Линкольншира, описывал общины как «рассадник „варваров", воспитывающий вредную расу людей». «Все, кроме идиотов, знают — писал он — что низшие классы нужно держать в бедности, иначе они никогда не станут трудолюбивыми». Журнал The Commercial and Agricultural Magazine в 1800 году предупреждал, что если оставить рабочему «больше земли, чем его семья может обрабатывать по вечерам», то «фермер больше не сможет зависеть от его постоянной работы» [Э. П.
Томпсон, The Making of the English Working Class, стр. 219-220, 358]. Сэр Ричард Прайс прокомментировал превращение самодостаточных собственников в «совокупность людей, которые зарабатывают себе на пропитание, работая на других». «Возможно, труда будет больше, так как к нему будет больше принуждения» [Маркс, « Экспроприация...»].
Маркс приводил парламентские «акты огораживания» в качестве доказательства того, что коммуны, отнюдь не являясь «частной собственностью крупных помещиков, занявших место феодалов», на самом деле нуждались в «парламентском перевороте [.] для превращения их в частную собственность» [«Экспроприация.»]. Процесс примитивного накопления, во всей его жестокости, был подытожен тем же автором:
«Эти новые вольноотпущенники [т.е. бывшие крепостные] лишь тогда становятся продавцами самих себя, когда у них отняты все их средства производства и все гарантии существования, обеспеченные старинными феодальными учреждениями. И история этой их экспроприации вписана в летописи человечества пламенеющим языком крови и огня» [« Тайна первоначального накопления», глава 24, Капитал, том 1].
Даже тогда рабочий класс не был достаточно бессилен. Государство должно было регулировать движение рабочей силы, служить биржей труда от имени капиталистов и поддерживать порядок. Система приходского регулирования передвижения людей в рамках законов о бедных и законов о бродяжничестве напоминала внутреннюю паспортную систему Южной Африки или Черные кодексы. Это «произвело на английских земледельцев такое же действие, — писал Маркс, — как указ татарина Бориса Годунова на русское крестьянство» [«Экспроприация.»]. Адам Смит полагал, что в Англии «едва ли найдется бедняк сорока лет от роду [.] который в течение жизни не чувствовал бы себя наиболее жестоко угнетенным этим плохо продуманным законом о поселениях» [«Исследование о природе и причинах богатства народов», глава 10].
Государство поддерживало трудовую дисциплину, не позволяя рабочим «голосовать ногами». Трудно было убедить приходские власти выдать человеку свидетельство, дающее ему право переехать в другой приход в поисках работы. Рабочие были вынуждены оставаться на месте и торговаться за работу на рынке труда [«Исследование. », глава 10].
На первый взгляд, это может показаться неудобным для приходов, испытывающих нехватку рабочей силы [«Исследование.», глава 10]. Фабрики строились у источников водной энергии, как правило, удаленных от населенных пунктов. Тысячи рабочих нужно было привозить издалека. Но государство спасало положение, выступая в роли посредника, обеспечивая бедные рабочей силой приходы дешевым избыточным трудом из других мест, лишая рабочих возможности найти лучшие условия. Возникла значительная торговля детьми-рабочими, которые в любом случае не этого сделать сами [Хаммонды, The Town Labourer, стр. 146].
Пособие «редко выдавалось без прихода, претендующего на исключительное право распоряжаться по своему усмотрению всеми детьми человека, получающего пособие», говоря словами Комитета по приходским ученикам 1815 года [Town Labourer, стр. 144, 147]. Даже когда комиссары по Закону о бедных поощряли миграцию в бедные рабочей силой приходы, они не поощряли взрослых мужчин, и «предпочтение отдавалось „вдовам с большими семьями детей или ремесленникам [.] с большими семьями"». Кроме того, доступность дешевой рабочей силы намеренно использовалась для снижения заработной платы; фермеры увольняли своих собственных поденщиков и вместо этого обращались за помощью к надсмотрщику [ The Making of the English Working Class, стр. 223-224].
Хотя теоретически Combination Laws (законы о рабочих объединениях) распространялись как на хозяев, так и на рабочих, на практике они не применялись в отношении последних [«Исследование. », глава 10], [ Town Labourer, ч. 1, стр. 74]. «A Journeyman Cotton Spinner» — анонимный памфлетист, которого цитирует Э. П. Томпсон [ The Making of the English Working Class, стр. 199202] — описывал «отвратительную систему, существующую среди господ», в которой рабочие, покинувшие своих хозяев из-за разногласий по поводу заработной платы, фактически заносились в черный список. Combination Laws требовали от подозреваемых отвечать на вопросы под присягой, наделяли мировых судей правом выносить решение в порядке упрощенного судопроизводства и позволяли конфисковывать деньги, накопленные для помощи семьям забастовщиков [Town Labourer, стр. 123-127]. А законы, устанавливающие максимальные ставки заработной платы, представляли собой навязанную государством систему объединения господ. Как сказал Адам Смит, «всякий раз, когда законодательная власть пытается регулировать различия между хозяевами и их рабочими, ее советниками всегда оказываются хозяева» [«Исследование. », глава 10].
Образ жизни рабочего класса при фабричной системе, с ее новыми формами социального контроля, был радикально оторван от прошлого. Он предполагал резкую потерю контроля над их собственной работой. Рабочий календарь 17 века все еще находился под сильным влиянием средневековых обычаев. Хотя между посадкой и сбором урожая были длинные дни, прерывистые периоды легкой работы и большое количество праздников в совокупности сокращали среднее рабочее время намного ниже нашего. Темп работы, как правило, определялся солнцем или биологическими ритмами рабочего, который вставал после крепкого сна и садился отдыхать, когда ему этого хотелось. Крестьянин, имевший доступ к общей земле, даже если ему нужен был дополнительный доход от наемного труда, мог брать работу на непостоянной основе, а затем возвращаться к работе на себя. Это была неприемлемая степень независимости с точки зрения капиталистов.
