Читаем Над горой играет свет онлайн бесплатно

Annotation

Созданный современной американской писательницей и поэтессой Кэтрин Мадженди неповторимый, волшебный мир расположен в глухих уголках восточных штатов, наполнен дыханием гор и леса и населен образами детства и тенями ушедших, которые то и дело вмешиваются в ход повествования.

Вирджиния Кейт возвращается в родные места, чтобы похоронить мать и распорядиться наследством, — а на самом деле ей предстоит правильно распорядиться собственными счастливыми и горькими воспоминаниями, осмыслить судьбу трех поколений женщин ее семьи, понять и простить.

НАД ГОРОЙ ИГРАЕТ СВЕТ

ГЛАВА 1. Про сейчас

ГЛАВА 2. Дотлевай, огарок![1]

ГЛАВА 3. Опущен занавес, мистер Шекспироед

ГЛАВА 4. Бить иль не бить? Такой назрел вопрос

ГЛАВА 5. Волнующе-загадочная

ГЛАВА 6. Тут оба нарубили дров

ГЛАВА 7. Про сейчас

ГЛАВА 8. Все зло в этой женщине

ГЛАВА 9. Ослы и те их умнее

ГЛАВА 10. Я тебя подожду

ГЛАВА 11. Праздник закончился

ГЛАВА 12. Папа нашел себе шлюху

ГЛАВА 13. И кого у нас тут не хватает? Тебя!

ГЛАВА 14. Жизнь иногда слишком жестока, доченька

ГЛАВА 15. Какая отрадная картина

ГЛАВА 16. Кейт из Западной Вирджинии все им делает не так

ГЛАВА 17. Опять она витает в облаках

ГЛАВА 18. Меня зовут Вирджиния Кейт Кэри

ГЛАВА 19. Про сейчас

ГЛАВА 20. Детка, сегодня в воздухе веет чем-то необыкновенным

ГЛАВА 21. Глупый шальной мальчишка

ГЛАВА 22. Все хорошее слишком быстро заканчивается

ГЛАВА 23. Так, значит, это его дети

ГЛАВА 24. Сама открой и посмотри, чучело

ГЛАВА 25. Моя миленькая мурлыка, Лаудина!

ГЛАВА 26. Мам, а меня ты тоже засыновишь?

ГЛАВА 27. И тут затрезвонил телефон

ГЛАВА 28. Про сейчас

ГЛАВА 29. Нехорошо это, когда родные

ГЛАВА 30. Кто ты здесь такая, Вирджиния Кейт?

ГЛАВА 31. Катись назад в Блюйзиану… к этой своей

ГЛАВА 32. Он всегда терпеть не мог расставания

ГЛАВА 33. Про сейчас

Фирменные рецепты героинь книги

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Осторожно, но настойчиво ищем мы свой путь домой.

Между графством Покахонтас и графством Саммерс, вот где родилась моя мама, где жила бабушка Фейт, там она и умерла, у себя на горе. Я, задрав голову, нахожу взглядом свое наследственное владение. В нем все наши тайны и секреты, все наши жизненные потери и обретения.

По горе этой носилась когда-то мама, чумазая девчонка, бегала себе и бегала, пока ее не забрал с собой мой папа. Ясно-ясно вижу старый домик на горе, к нему поднимается папа, и сейчас он постучится в дверь.

Гоню воспоминания прочь, надо сосредоточиться на том, что предстоит сделать.

Адрес мне дал дядя Иона, нашла легко, это близко от шоссе. И вот я паркую машину и захожу внутрь, забрать маму, шагаю с поднятой головой, громко топаю. Никого. Я тут одна.

— Ты не одна, я с тобой, — говорит бабушка.

Я смотрю, что сталось с мамой, и думаю, как хорошо, что она заставила заняться всем этим дядю Иону, до моего приезда. Теперешняя нереальность мамы становится еще более ощутимой, когда я кладу ее рядом с собой в машине и разворачиваю колеса в сторону белого домика, где мы все когда-то жили, где мама осталась одна, постепенно, друг за дружкой, отпустив всех нас. Я везу ее вдоль извивов петляющей дороги, держась между горой и воспоминаниями. И вот я здесь. Знакомая парочка холмов сторожит нашу низину; я сворачиваю на грунтовую подъездную аллею, свет фар бежит впереди.

Тут все как прежде.

Нашим любимым ангелам:

Дэвиду, Аннабель и бабушке

НАД ГОРОЙ ИГРАЕТ СВЕТ

Сага Вирджинии Кейт

Эта история вымышленная. Все действующие лица, имена и события порождены писательским воображением. Любое сходство с реальными людьми (как здравствующими, так и покинувшими сей мир), географическими точками и происшествиями непреднамеренно и случайно.

…Не свалит гору ветер,

Как ни силен подчас его напор.

Уильям Шекспир.

Укрощение строптивой, акт I, сцена 2

Бабушка Фейт мелькает в зыбкой туманной дымке, завывает волк, взлетает филин. Это моя гора. Сидя на Фионадале, я взбираюсь выше и выше, ее копыта выбивают дробь. А передо мной сейчас лишь черные девчачьи глаза, вижу их сквозь замочную скважину в дверце шкафа, сначала они у меня широко распахнуты, потом закрыты. Дробят копыта, мы взбираемся на гору. На гребне я останавливаюсь и вынимаю из рюкзака маму. Здесь, где рвется ввысь песнь горы, где исходит влагой туман и потряхивает гривой моя Фионадала; где рыдают скрипки старых призраков, тех, кто уже отвековал свою жизнь на горе; где витают голоса всех, кого я потеряла и кого обрела, под колыбельную окрестных гор, и на подошвах моих чернеет земля Западной Вирджинии, и мама кричит «ну же!»… именно здесь я вскрываю ее урну. А потом кружусь, кружусь, кружусь, выпуская маму, и она со вздохом, с сорока тысячами вздохов летит на волю. Но вот я в изнеможении останавливаюсь, и она падает на меня, падает на деревья и на гору, на утес, и наконец пепел оседает. Ухает филин, завывает волк, гора тут, бабушка Фейт кивает мне. Теперь мама стала частицей всего этого.

ГЛАВА 1. Про сейчас

Вся моя усталость улетает в окошко, едва там, на горе, я вижу в зыбком туманном мареве бабушку Фейт. Такая же, как прежде, будто пламя пожара совершенно ее не коснулось, цела и невредима и настойчиво манит меня, чтобы о чем-то попросить. Всю жизнь бабушка о чем-то шепотом меня просила.

Я высовываю руку из окна машины, мама всегда так делала, и кричу:

— Эге-ге-гей!

Потом еще громче кричу летящему во тьме филину:

— Я Вирджиния Кейт, совсем чокнутая!

Филин парит с распростертыми крыльями, высматривает себе ужин. Чушь. Какая из меня чокнутая. Я мчусь в ночи в своем мышастом «субару», отягощая собой бесплотную тьму. Колеса того и гляди оторвутся от дороги, и я полечу, как филин. Даже если выпустить из рук руль, машина сама найдет путь к небольшой низине, прикорнувшей под сенью горы. А в выдвижной и ненужной мне пепельнице лежит онемевший мобильник, я его отключила и запихала в самую глубь пепельницы, с глаз долой. При теперешнем моем состоянии выслушивать еще какие-нибудь ужасы…

Последним из услышанных был звонок от дяди Ионы: «Поезжай домой и забери свою маму». Конечно, я отвратительно долго не звонила в Западную Вирджинию, домой, но после слов дяди помчалась, не дождавшись рассвета, не дав себе времени эти слова осмыслить.

«У нас в горах призраки и духи постоянно толкутся среди живых, — часто говорила бабушка. — Все норовят что-то подсказать, предупредить, если какая поджидает напасть. А то и намекнут, что и как надо делать. Но главное им, чтоб каждого помнили, не забывали».

Мама про такое рассказывала редко, чтобы не тревожить. Она говорила, что от подобных поминаний человек тамспотыкается и падает. Теперь я понимаю, что она имела в виду, а в детстве до меня не доходило.

Я кладу руку на дневник, который получила от нее полмесяца назад. Надо было ехать сразу, но помешала вредность, неистребимый гонор. Накручивала себя: пусть не воображает, что стоит ей поманить пальчиком, и я примчусь, да, примчусь, хоть она выставила меня тогда, совсем еще девчонку, которой так нужна была мать. Я, как пес, зубами вцепилась в ее слова, я гнула свою линию.

Мама писала:

Я знаю, тебе хотелось бы почитать бабушкин дневник, ведь вы с ней одного поля ягоды. Я сделала кое-где пометки. Она записывала не все, пришлось восполнить некоторые пробелы. Приезжай скорее. Мне нужно о многом тебе рассказать. В коротеньких пометках всего не объяснишь.

Я ей ответила:

Дорогая мама, я страшно занята. Можешь отправить свой сувенир почтой (высылаю чек, на бандероль хватит и даже останется). И ты посмела мне написать после стольких лет молчания, возомнила, что я все прощу. В данный момент мне больше нечего тебе сказать.

Вирджиния Кейт

Дневник я открыла только через неделю. И то потому, что бабушка качала головой, доставала своими немыми укорами.

А теперь меня гложет раскаяние. Мама не написала, что больна, что такбольна. Откуда мне было знать? Мамины пометки все бы изменили, мое отношение к ней. Я уже почти у границы Западной Вирджинии, но что с того? Слишком поздно для нас с мамой.

В бабушкином дневнике история моих родителей. Как появилась я. Между страниц я нашла три фотографии: сама бабушка, со мной на коленях, мама, семнадцатилетняя барышня, и карточка мамы и папы, свадебная, 1954 год. Ладонь так и горит, когда я глажу кожаную обложку, и в этот момент сбоку проносится указатель: «Добро пожаловать в Западную Вирджинию». Мне призывов дорожных указателей не требуется. Меня зовет моя гора. Я бесконечно тосковала по всем этим хребтам и отрогам, даже когда об этом не догадывалась. Они потаенно жили во мне, в моем сердце, пульсировали в жилах, в крови. Они меня ждали.

Между графством Покахонтас и графством Саммерс, вот где родилась моя мама, где жила бабушка Фейт, там же и умерла, у себя на горе. Я, задрав голову, нахожу взглядом свое наследственное владение. В нем все наши тайны и секреты, все наши жизненные потери и обретения.

Девчонкой мама, чумазая непоседа, сбегала на гору, потом явился мой папа и увел ее. Вижу это будто наяву. Старый домик на горе, к нему поднимается папа, сейчас постучится в дверь.

Отгоняю воспоминания, главное сосредоточиться на том, что предстоит сделать.

Адрес мне дал дядя Иона, нашла легко, это близко от шоссе. И вот я паркую машину и захожу, за мамой, шагаю с поднятой головой, громко топаю. Никого. Я тут одна.

— Ты не одна, я с тобой, — говорит бабушка.

Я смотрю, что сталось с мамой, и радуюсь, что она заставила дядю Иону проделать эту процедуру домоего приезда. Теперешнее небытие мамы становится еще более ощутимым, когда я кладу ее на соседнее сиденье и разворачиваюсь в сторону белого домика, где мы все когда-то жили, откуда мама постепенно, друг за другом, выпускала нас, и наконец никого у нее не осталось. Я везу ее по извивам петляющей дороги, балансируя между горой и воспоминаниями. Ну вот, приехала. Знакомая парочка холмов, сторожат нашу низину; я сворачиваю на грунтовую подъездную аллею, свет фар бежит впереди.

Тут все как прежде.

Гора, милая моя сестра, ждет, такая загадочная при лунном свете, по-прежнему высоченная. Выйдя из машины, жадно вдыхаю чистый летний воздух, слушаю лягушачий галдеж и писк ночной мошкары и вспоминаю одинокую неприкаянную девчонку, из которой вырастет вполне перспективная женщина. Прижав маму к груди, вхожу в дом моего детства, и меня мигом окружают призраки тысяч обид, привязанностей, желаний, чьих-то жизней. Я еще крепче прижимаю маму, боюсь уронить, и говорю:

— Мам, я опять приехала домой.

Но она не говорит в ответ «Ладно, поживи немного».

— На этот раз ты не сможешь меня выгнать, мама.

Еще как сможет. Дважды ведь выгоняла.

Чуть ли не бегом пробираюсь по сумеречному дому в свою комнату. Соображаю плохо, будто в каком-то трансе. Боже, тут все как было раньше. Ставлю маму на комод, шепчу: «Вот сюда. Побудь здесь, мамочка». Разворачиваюсь и снова на улицу, к машине. На свежем воздухе мозги слегка прочищаются. Затаскиваю к себе сумки, распаковывать их что-то не тянет. Сразу, как вошла, тянет уехать, и побыстрее.

Распахиваю настежь окно и вдыхаю запахи земли и детства. Ветерок вздыбливает волосы, теребит пряди. Горы вдалеке — невнятные тени, и — только чтобы разозлить маму — я кричу:

— Привет! Не забыли меня? Вот я и дома!

И мне слышится:

— Поживи немного, Вирджиния Кейт.

Возможно, это только шепоток листьев, шум ветра, но я улыбаюсь: вдруг мне не померещилось? Я с притворной храбростью открываю дневник там, где лежит фото родителей, и при лунном свете читаю аккуратные, с наклоном, записи бабушки и неразборчивые, наспех, пометки мамы.

Наши матери, и мамы наших матерей, и праматери повторяли жизни своих предшественниц, даже когда пути их вроде бы не совпадали. А у меня и впрямь все иначе.

Как только закрыла дневник, ветер сильно толкнул меня в грудь, с тумбочки что-то брякнулось. Это фотография в рамке из палочек от фруктового мороженого, ее мне смастерил Мика. К рукам приливает жар, они слегка дрожат. На снимке мы, Мика, Энди и я, глупо улыбаемся. Щелкнули нас на Пасху. Всех троих тогда принарядили, а потом мы разулись, ноги босые и грязные, и мой ненавистный капор вот-вот свалится. До чего счастливые, даже защемило сердце.

— Лезь на чердак, малявочка, — призывает бабушка, — там полно всего.

Поставив фото на тумбочку, выхожу в коридор. Карабкаюсь по чердачной лестнице. Знакомый дребезжащий скрип ступенек, знакомое громкое их нытье. Старый папин фонарик на месте, висит на гвозде у входа, я зажигаю его и осматриваюсь. Коробки с рождественскими украшениями, коробки с книгами, коробки без подписи, а вот коробка, на которой черными чернилами крупно выведено: Пасха.