Читаем Последние ласки онлайн бесплатно

Гудрун мертва. Моя лучшая подруга детства. Сообщение пришло от моей сестры, которая все еще жива. Совершенно точно. От такой новости я на пару секунд погружаюсь в уныние и думаю: «А я-то считала, что она умерла много лет назад. Да-да, жалко. С Гудрун было хорошо».

Польза смерти в том, что она ставит предел старости. Лучше на несколько лет раньше, чем на несколько лет позже. Я вычеркиваю Гудрун из списка людей, входящих в круг моего общения. Она была моим последним живым другом. Я качаю головой, глядя на вымаранные имена. Зачеркивания и каракули. Так я сижу минуту или около того.

Да-да.

Время — сложная штука.

И с годами проще не становится.

На самом деле хорошо, что можно прекратить поддерживать отношения: все эти приветы, подарки, вранье, болезни, похороны. И все же, аккуратно сворачивая листок, я раздумываю, существует ли хоть одна живая душа, которой я, к примеру, могла бы отправить рождественскую открытку? Трудно сказать. Возможно ли, что я в свое время потеряла с кем-то связь? С человеком, у которого возникли проблемы со здоровьем или с деньгами, или с тем, кто произвел на меня настолько незначительное впечатление, что даже не оставил воспоминаний. Нет, вряд ли. Но у меня ведь есть сестра. Или, вернее сказать, у Элисабет есть я. Мы не встречались много лет, с тех самых пор, как наша мать наконец умерла. Хватит об этом.

«Уважаемая доктор Сульхейм».

Нью-Йоркская пресвитерианская больница до сих пор присылает мне приглашения. Стандартные пустые слова. Приятное совместное времяпровождение, бла-бла-бла. Бутерброды и песни, бла-бла-бла. Бридж, бинго, бла-бла.

Я до последнего времени не понимала, почему Макдауэлл поддерживает со мной такие теплые отношения, но, разбирая сегодня почту, я обнаружила чрезмерно лестное приглашение прочитать в женский день лекцию о методе пластики митрального клапана Сульхейм — Вильямса. Многие хотят услышать мой рассказ о том, как мы с Хенри оперировали разные грудные клетки. Теперь он мертв, но до своей кончины именно он проводил семинары о нашей казуистике и методах.

Так было лучше.

Выступления мужчин всегда привлекают больше внимания.

В любом случае, я постоянно отказывалась от подобных приглашений, так собираюсь поступать и впредь. Должны быть границы. Приехать туда, чтобы рассказать о моей устаревшей кардиохирургической технике? Думаю, слушатели всего лишь увидят, насколько старой я стала, думаю я.

Я до сих пор в состоянии передвигаться самостоятельно и говорить настолько четко, что даже большая аудитория поймет мои слова, а вот мозг работает уже не так быстро, как раньше, и лицо стало похоже на карту мира с горами и впадинами. Для того, чтобы сделать макияж, потребуется два часа. Минимум. Неудивительно, что я предпочитаю оставаться дома.

Приглашение, совершенно очевидно, преследует другую цель. Больнице наверняка потребовался пионер, которого можно предъявить миру для укрепления собственной репутации. Никого из хирургов-первопроходцев женского пола, которых раньше использовали для этих целей, нет в живых. Они надлежащим образом восславлены и похоронены вместе со своими медалями за прорывные идеи.

Когда я думаю об аплодисментах, мне становится нехорошо.

Если я приеду туда, после доклада кто-нибудь наверняка начнет докапываться, почему я выбрала такую сложную специализацию. И если отвечать честно, придется сказать: не знаю.

Еще кто-нибудь выскажет свои соображения по поводу того, что в этой профессии доминируют мужчины, и я соглашусь со всеми. Но у меня не было времени думать о таких глупостях, я концентрировалась на работе. Я практически жила в больнице на протяжении в общей сложности тридцати пяти лет. Это оказалось трудно, но так и должно было быть. Я могла бы выбрать более приятный образ жизни, но сердце — это всепоглощающая страсть.

Чаще всего я сижу у кухонного окна на своем самом удобном стуле. Либо сплю, либо смотрю на улицу. Небольшие частные дома, развешанное на веревках белье, зеленые растения. В дождливые дни вода тонкими ручейками осторожно стекает по обеим сторонам дороги. Вода уносит с собой комочки земли с клумб. И пыль. Помимо разной длительности светового дня, связанной со сменой времен года, и цикла жизни растений здесь мало что меняется. С этой точки зрения жить в Париже мне так же скучно, как и в любой другой точке мира. На улице Фермопил обычно так же спокойно, как и у меня внизу живота.

Вот такие дела.

Нельзя сказать, что мне не хватает секса. Моим последним партнером стал Янник.

У него ужасно уродливые яички. Думаю, я не видела на человеческом теле ничего более жуткого. С тех пор прошло больше пятнадцати лет. Иной раз ловлю себя на мысли, что надо бы пощупать, не заросла ли я внизу, но прекрасно знаю, что такого не бывает.

К счастью, у меня нет никаких планов.

Когда я позволяла мужчинам проникать в меня, возникали самые разные проблемы. Инфекции мочевыводящих путей и бактериальные вагинозы. Помимо прочего. На самом деле большинство актов напоминали тренировки в обнаженном виде, и поскольку я далеко не сразу поняла, насколько мужчины эгоистичны, ничего не требовала и не испытывала оргазмов лет до сорока. До сих пор не могу объяснить, почему я была такой инертной в этой области. Некоторые иллюзии крайне устойчивы.

— А? — кричит с экрана моя сестра.

— Я сказала, что мне пора идти, — кричу я в ответ. — Я записана на прием к зубному.

— Погоди-ка, — кричит она. — Я сделаю погромче.

Она так делает всякий раз, когда я собираюсь закончить разговор.

— Повтори еще раз, — кричит она и подносит свое большое ухо прямо ко мне.

Я снимаю очки. Существует предел того, что человек может воспринимать спокойно.

— Сейчас я должна с тобой попрощаться, — кричу я.

— Ага, вот как, — кричит она в ответ. — А ты вообще поняла хоть что-нибудь из того, что я говорила?

— Я не умственно отсталая.

— Снова зубы будешь отбеливать?

— Да, — кричу я. — И сейчас мне пора бежать.

— Бежать, ну надо же, я же вижу, что ты еще в кровати лежишь. Ты ведь не больна, Малявочка?

— Меня зовут Биргитта, — бормочу я.

— А? — кричит моя сестра.

— Ничего, — отвечаю я.

— Мы вчера были на могиле мамы и папы. Садовник высадит цветы на следующей неделе.

— Ага.

Наступает тишина, и на лице моей сестры появляется горестное выражение. Не понимаю, как она может быть моей сестрой. Откуда эта сентиментальность?

— Тебе нет дела, — говорит она.

— На самом деле люди не переживают наш уход так сильно, как нам кажется, — отвечаю я.

Моя сестра мрачнеет еще больше.

— Ну почему ты не можешь быть более позитивной? — спрашивает она. — Вот увидишь, жизнь станет немного приятнее.

Я зеваю, а потом пожимаю плечами и отвожу взгляд в сторону.

— Малявочка! — говорит моя сестра. — Надо бы тебе сходить в какой-нибудь центр для пожилых или вступить в дамский клуб. Как насчет каллиграфии? Или гимнастики цигун?

— Не вижу смысла, — отвечаю я. — Поход к зубному удовлетворяет мои социальные потребности. На следующей неделе я иду к физиотерапевту. У меня запланированы визиты к врачу, парикмахеру, косметологу, мануальному терапевту. Мой календарь переполнен.

— Поверить не могу, что ты решилась, — произносит моя сестра.

— Я тоже, — говорю я.

Элисабет сидит и таращится на меня. Настойчивым взглядом она немного напоминает мать. Я вижу, что она хочет сказать что-то еще, и прерываю ее:

— Жизнь давным-давно следовало бы оборвать.

Я общаюсь в Сети с одним мужчиной. Мы переписываемся несколько месяцев. Он утверждает, что его зовут Хавьер и что он архитектор. Однажды мы встретимся. Он пишет, что сейчас путешествует, но по его письмам заметно, что он в каком-то учреждении, в больнице или реабилитационном центре, или где-то еще. Надеюсь, он не совсем калека.

Не удивлюсь, если он окажется запойным алкоголиком.

На самом деле в этом не было бы ничего необычного.

Самые удачные отношения у меня складывались именно с алкоголиками, а если быть более точной, то с алкоголиками моложе пятидесяти лет. После пятидесяти такого мужчину уже не заполучить: они теряют контроль над выпивкой, не говоря о внутренних повреждениях, которые проявляются дрожью, непроизвольным газоиспусканием, рыганием и харканьем, а также сказываются на внешности. От их кожи воняет, потому что поры расширены, нет, уф-ф, не могу об этом думать. А вот молодые алкоголики — почти настоящие романтики: бродят себе по бульварам, и даже не догадаешься об их зависимости. В их покое есть нечто привлекательное. Возможно, именно поэтому отношения с алкоголиками были самыми продолжительными, ведь мои возлюбленные нуждались в чем-то другом больше, чем во мне.

Когда я выхожу на улицу, то обедаю в ресторане «У Колина». Идти до него недалеко, и местные официанты не смотрят на меня как на слабоумную. Я усаживаюсь за свой постоянный столик у окна, и мне без лишних хлопот подают яйца кокот с гренками и некрепкий кофе.

С этим желудок пока еще справляется.

Если Колин на работе, он болтает со мной о погоде, футболе, детях, внуках и правнуках.

Иногда я задумываюсь, флиртует он со мной или же просто проявляет вежливость, и если включаю свой шарм на полную катушку, замечаю, что он совсем теряется. Его лицо застывает, и он не может вымолвить ни слова. Мне приходится выручать нас обоих и говорить о чем-нибудь обыденном, например о шумных соседских детях, о прошедшем потеплении или грядущем урагане, о футболе, болезнях и смерти. Я не рассказываю ему о Хавьере, как будто до сих пор открыта для всех возможностей.

Сегодня я почти не выбираюсь из постели. Лишь несколько раз с трудом дошла до туалета, размышляя при этом, что надо бы чем-то заняться, но не придумала ничего интересного.

Ничто меня не вдохновляет.

Я посасываю чипсину и с пугающей радостью предполагаю, что наступит время, когда мне придется начать пользоваться памперсами. В чипсине не остается соли, она постепенно размягчается и ломается. Ее консистенция напоминает мучнистые яблоки. Пакет шуршит, когда я достаю из него следующую чипсину и начинаю водить ею взад-вперед между губами.

В конечном счете человек просто должен принять себя самого.

Однажды мама сказала, что я первая заведу парня. Помню, как меня успокоили ее слова. Элисабет нарочно уронила со стола стакан молока. Мама не обратила на это внимания и стала разговаривать со мной о будущем. О моем парне, который наверняка будет начальником, о моих детях, о моем доме с большой лужайкой.

— Хочешь собаку? — спросила мама.

Да, я бы хотела собаку, а Элисабет могла бы с ней гулять, добавила я. Моя сестра осталась очень довольна.

Хавьер пишет, что не может уснуть.

После этого он ничего не пишет.

Мог бы вообще ничего не писать, если решил быть немногословным. И предсказуемым. Все знают, что пожилые спят много, но часто просыпаются. Кроме того, ему наверняка постоянно приходится ходить в туалет из-за увеличенной простаты.

Конечно, я об этом не говорю.

Половые органы у стариков — в этом нет никакой романтики. В любом случае, я стараюсь их себе не представлять. И я спрашиваю, может, ему приснился плохой сон? Он отвечает, что думает о спроектированной однажды пристройке. Проходя мимо нее время от времени, он испытывает отвращение. Теперь он лежит и досадует по поводу халтурной работы. А потом приписывает анекдот.

Совсем не смешной.

Но ни юмор, ни другие проявления шарма не относятся к качествам, которые я высоко ценю. Они проходят. Прежде чем я успеваю ответить что-нибудь вежливое, он присылает мне еще одно сообщение, в котором извиняется за неудачную шутку. Меня всегда приятно удивляет такая понятливость у мужчин. Где-то внутри я радуюсь. Вот как мало для этого надо.

Несколько лет назад в Париже произошла серия краж со взломом в жилищах стариков. Бандиты в основном грабили, крушили все подряд, а иногда избивали и насиловали. Непостижимо. В новостях пожилые люди рассказывали о вандалах. Два молодых парня. Они проникали в квартиры по-разному: выдавали себя за социальных работников или говорили, что пришли замерить электричество или поделиться религиозным откровением.

Самое сильное впечатление произвел случай с одной дамой — она пригласила этих парней в дом после того, как они сообщили ей, что пришли из школьной газеты взять у нее интервью о войне. И вот она стоит, избитая, и рассказывает в новостях, что поначалу обрадовалась возможности немного поболтать с кем-нибудь и подумала, что до сих пор может быть кому-то полезной. Потом она замолкает. На ее лице от эмоций не остается и следа.

— Нет, нет, — успевает сказать она перед тем, как из глаз ее начинают литься слезы.

Она мгновенно отворачивается.

А я отворачиваюсь от нее.

В последующие дни было очень тяжело. Я почти не могла дышать. Помню, как настороженно я относилась ко всем, кто пытался войти в мой дом, как боялась выходить на улицу, да, боялась до тошноты, и больше всего мне хотелось находиться здесь за запертыми дверьми. Я сидела на отодвинутом подальше от окна стуле и представляла себе тех молодых парней в спортивных костюмах. Они шли по тротуару пружинящей походкой, переполненные гормонами и душевными травмами.

Погода стоит неплохая. Я сижу на своем месте у окна и смотрю, как люди приходят и уходят. Вот так все и устроено, думаю я. Вот кто-то идет, а потом исчезает. Какой смысл заводить новых друзей, если они умирают до того, как мы успеваем толком познакомиться? Требуется немало усилий, чтобы вычистить черный костюм и отправиться на похороны, еще более предсказуемые, чем следующие.

Я бросаю несколько крошек вчерашнего багета голубям.

На пороге своего ресторана появляется Колин. Он машет мне. Я машу ему в ответ.

Помню, как мама изрезала на кусочки свое свадебное платье. Она рассказала всем, что сделала это потому, что мне предстояло стать Люсией. Я совершенно не хотела быть Люсией, ни в тот год, ни в какой-то другой, но мама, по ее выражению, любезно побеседовала с учителем. Больше в той процессии ничего примечательного не было. Она проследовала своим маршрутом со мной во главе, и все остались довольны. Даже отец. Во всех супружеских парах есть один дурак.