Читаем Грустная любовь. Романтический парадокс и поиски смысла жизни онлайн бесплатно

Carrie Jenkins

Sad Love

Romance and the Search for Meaning

Когда в 2017 году я решила написать книгу о любви, я не была счастлива. Мне было довольно грустно. Но я по-прежнему была влюблена, или, по крайней мере, так мне казалось. Культурные посылы вокруг меня были такими же, как и всегда: быть влюбленной – значит быть счастливой. Счастливой навек. Счастливой с кем-то. Вместе.

Я задумалась. Что, если я не счастлива? Что, если я грущу – или, и того хуже, впадаю в депрессию? Значит ли это, что я больше не люблю? Что теперь я равнодушна? Что равнодушны ко мне?

Я искренне надеялась, что ответом на два последних вопроса будет «нет». У меня были все основания думать, что как раз это и будет ответом. Хотя я не была счастлива и не знала, когда и как я стану счастливой и стану ли вообще, я не сомневалась, что люблю своих партнеров. Поэтому я – как всякий хороший логик – засомневалась в другом суждении: суждении о том, что быть влюбленной значит быть счастливой.

Будучи философом как по складу характера, так и по академическому званию, я хотела рассмотреть это суждение, чтобы затем сформировать четкую позицию (прежде всего, для самой себя). Почему я ассоциировала романтическую любовь со счастьем? В чем смысл этой ассоциации? Откуда она берется? Каковы ее последствия?

Конечно, мы все знаем, что «и жили они долго и счастливо» – сказочная формула, мы знаем также, что сказки – это выдумки и фантазии[1]. Настоящая любовь не всегда счастливая. Я это знала. Но фантазия – сильная вещь, даже если мы знаем, что она такое. Наши фантазии – наши идеалы – играют важнейшую роль в формировании наших жизней. Идеал – это то, к чему нужно стремиться, то, с чем мы сопоставляем себя, чего желаем. Возможно, я всё еще чувствовала любовь, но я была склонна думать, что моя грусть – это в некотором роде провальное состояние моих отношений. Хорошая любовь – идеальная любовь – должна быть «счастьем навек», не так ли? Утверждая, что романтическое «счастье навек» нереалистично, мы не сможем снизить его статус как идеала, а значит, не уменьшим и его влияния на ощущение, будто мы недотягиваем.

Я думаю, когда я пишу, поэтому в 2017 году я начала писать эту книгу. Но пока я ее писала, мир перевернулся, и теперь он совсем не такой, каким был, когда я начинала. Эта книга выходит в печать в 2022 году на фоне авторитаристских вызовов демократии в самой могущественной стране мира, после нескольких лет наблюдений, как пандемия коронавируса ударяет по всему – от глобальной экономики до наших личных отношений. На написание этой книги у меня ушло гораздо больше времени, чем я планировала. И она стала чем-то бoльшим, чем я изначально предполагала.

«Грустная любовь» вышла за рамки теории романтической любви. Она стала рецептом того, как жить в сегодняшнем мире. Ни грусть, ни даже разбитое сердце не значат, что мы перестали любить – партнера ли, страну ли или даже человечество. Но чтобы разобраться с тем, что такое любовь в сложившихся обстоятельствах, мне потребовалось совсем иное понимание любви, чем то, которому меня учили. Оно должно было радикально отличаться от сказок и стереотипов. Любовь, которая не обещает «счастье навек» и, возможно, даже на него не надеется, но от этого не становится меньше или хуже. Любовь, цель и суть которой – нечто иное, чем счастье.

Это всё меняет.

Но прежде чем приступить, позвольте мне вернуться на шаг назад. Из-за чего же мне было так грустно в 2017 году? Это был период после выхода моей первой книги[2] о философии любви. Я давала много интервью. Очень много[3]. Видимо, людям нравится говорить о любви. При этом говорить о любви, конечно, получается не так часто – по крайней мере, публично. И я сейчас не о возможности обсудить банальности – как раз этого предостаточно. Я имею в виду говорить о любви по-настоящему. Я попыталась превратить книгу в пространство для «странных» вопросов, которые есть у всех нас, для вопросов, которые не принято задавать в приличной компании. Может быть, отчасти именно поэтому я вдруг стала востребованной.

Но дело не только в этом. Интервьюеры часто хотели обсудить не столько мои теоретические находки, сколько мою личную жизнь. В книге я упоминала, что у меня есть и муж, и молодой человек (с согласия обоих). Опираясь на результаты исследований и собственный опыт, я описала некоторые связанные со всем этим трудности – стигму, неловкость, социальное давление. Рассказала, на что может быть похожа жизнь открыто немоногамной женщины с двумя партнерами. (Если вкратце: нескончаемый слатшейминг.)

Об опыте немоногамных отношений написано много книг. Почему интервьюеры выбирали именно мою? Предположу, что это связано с тем, кто я. Разумеется, более интересным представителем немоногамных отношений меня мог сделать тот факт, что я женщина: в конце концов, в обществе привыкли думать о моногамии как о чем-то, чего хотят женщины и к чему принуждают мужчин. Но книг о немоногамии, написанных женщинами, тоже довольно много. (Потому что в мире довольно много немоногамных женщин.) Я профессор в университете, и, возможно поэтому люди решили, что я изучила вопрос очень тщательно. Не исключаю, что это тоже сыграло свою роль.

Но думаю, что по большому счету дело было в том, что я работающая белая женщина среднего класса и среднего возраста. Я выгляжу «нормальной» и… мм, респектабельной. Я не похожа на бунтарку, которая нарушает правила и пренебрегает социальными нормами. Я выгляжу средне. Скучновато. Парадоксально, но я думаю, что именно поэтому мною заинтересовались.

Полиамория – это форма этичной немоногамии. Немоногамии в том смысле, что она допускает более чем одного партнера/более чем одни любовные отношения, и этичной, потому что это осознанный выбор всех вовлеченных сторон (в отличие от измены, которая является немоногамией без согласия, т. е. неэтичной).

Помню очерк в журнале «Кроникл оф Хайер Эдьюкейшн». Ее написала Мойра Вайгель, журналистка и писательница, которой я восхищаюсь. В процессе работы над текстом она приехала ко мне в Ванкувер; мы поболтали на террасе моего дома, потом пошли есть суши и поболтали еще немного. Она написала сильный очерк, маленький слепок меня в конкретный момент времени. Читая его, я видела свое собственное отражение в ее мыслях, образ одновременно знакомый и чуждый. Женщина, курившая на террасе и не желавшая обсуждать одну конкретную тему. Чья собака всё еще пахла томатным соком после встречи со скунсом.

Когда было решено, что этот материал будет вынесен на обложку «Кроникл ревью», журнал прислал фотографа ко мне домой, чтобы сфотографировать меня с моими партнерами. Стоит сказать, что перед камерой я не чувствую себя легко и естественно. Когда на меня смотрят, я смущаюсь, чувствую себя неловко. Дело не только в том, что я нервничаю по поводу своей внешности (хотя и это тоже), есть здесь и моральная составляющая. Даже мимолетный взгляд незнакомого человека заставляет меня чувствовать осуждение.

К тому же дом, в котором я тогда жила, был не самой удобной съемочной площадкой. Он был маленьким и темным. Построенные в эдвардианскую эпоху, такие дома – большая редкость в Ванкувере, но у британских экспатов вроде меня они вызывают ностальгию и чувство домашнего уюта. В конце концов фотограф «Кроникл» выбрал лучшее (или наименее худшее) место для съемки – комнату наверху, где я пишу и где есть немного естественного света. Фотограф усадил меня в писательское кресло, позади меня поставил моих партнеров. Затем в поисках лучшего ракурса он залез в забитый одеждой шкаф.

Я очень остро осознавала присутствие моих партнеров, их тел, которые я видела боковым зрением из глубины кресла. Казалось, им обоим, каждому по-своему, было весьма комфортно позировать для фото. Быть теми, на кого смотрят. Выступления перед публикой – один из многочисленных талантов Джонатана: он оперный певец-любитель с великолепным, глубоким, теплым баритоном, который я так люблю слышать в нашем доме. У Рэя многолетний опыт работы перед камерой, всё их существо неизменно излучает мощную модельную харизму, даже когда они просто прогуливаются по Save On Foods[4].

На снимке мы похожи на команду разношерстных супергероев. Мне это нравится. Мы с Рэем больше не в отношениях, отчего эта фотография значит для меня еще больше: на ней запечатлен мой опыт в любви, который, как я когда-то надеялась, будет со мной всегда, но спустя несколько лет он кажется мне чуждым и далеким.

И вот она – обложка «Кроникл ревью» под заголовком «Сможет ли Кэрри Дженкинс сделать полиаморию чем-то респектабельным?» Всего-то!

Респектабельным. Какое двусмысленное слово. Пыталась ли я на самом деле сделать полиаморию респектабельной? Разве я хотела этого? Я бы хотела, чтобы полиамория и другие «странные» формы отношений уважали так же, как и «нормальные» отношения. Но хочу ли я, чтобы они стали буржуазными, чопорными, конвенциональными?

Старинное журналистское правило гласит: если в заголовке есть вопрос, то ответ на него «нет». Думаю, это правило применимо и здесь тоже. Никто не способен сделать это в одиночку. Я умею заводить разговоры и подталкивать их в малоисследованных направлениях. Именно в этом я вижу предназначение своей работы в качестве философа.

И все-таки предлагаю вернуться к тому, почему я грустила. Когда вышла книга «Что такое любовь и чем она могла бы быть» (англ. What Love Is and What it Could Be) и я давала все эти интервью, доброжелательные друзья и коллеги говорили мне: «Наверное, тебе приятно, что твоя книга привлекает столько внимания!» Но приятным это не было.

Во-первых, я интроверт. Во-вторых – и в-главных, большая часть внимания была чистой ненавистью. Вскоре после публикации книги «Эй-би-си Найтлайн» выпустили короткий сюжет о моей жизни и работе, который транслировался по национальному телевидению США. Они также выложили его на своей странице в Facebook[5]. Самыми популярными комментариями стали: «Аморально», «Уроды», «Тронутые на голову», «Больные», «Глупо» и «Интересно». (Спасибо вам, кто бы вы ни были, за то, что плывете против течения.)

Некоторые пишут развернутые комментарии. «ЭТА ЖЕНЩИНА – МЕРЗКАЯ ТВАРЬ», – написал некто под одним из моих старых видео на YouTube:

«Что за ненормальная с радикально левыми взглядами, желающая полностью уничтожить западную христианскую цивилизацию. Кэрри, Я ОБЪЯВЛЯЮ ВОЙНУ твоим моральным идеалам! Все истинно верующие на этой планете должны осознать, что МЫ ВОЮЕМ против таких коммуняк. И точка. О, забыл добавить: КЭРРИ, ЧТОБ ТЫ ПОДАВИЛАСЬ. Спасибо и желаю всем старых-добрых богоугодных мамы, флага и яблочного пирога[6]. Боже, благослови Америку. Пусть Свобода Звенит. Защищайте свои права на Вторую Поправку. Иметь счастливые, построенные на христианстве браки с потерянными [sic] христианскими детьми, которые принимают в свои объятья сирых и дают им хлеб и…»

Это продолжилось в еще нескольких сообщениях, ни в одном из них ничего обнадеживающего.

Мое ментальное здоровье резко ухудшилось. Честно говоря, дело было не только в книге. В то время в мире много чего происходило. В период между написанием книги и ее небольшой презентацией в книжном магазине моего университета в феврале 2017 года самая могущественная страна в мире избрала своим лидером Дональда Трампа. Ненависть была на подъеме всюду, или, по крайней мере, создавалось такое впечатление.

В одном любимом мною исламском хадисе (изречении) говорилось: «Если Судный день разразится, когда вы будете сажать новое дерево, продолжайте его сажать». И я пыталась, я правда пыталась. Но то было сложное время для того, чтобы вовлечь людей в беседу о тонкостях и нюансах любви.

Тем временем на меня выливалась ненависть. Всякий раз, когда интервью или статья выходили в заметном издании, за ними следовал поток гнусных отзывов. Общественность не слишком благосклонно относится к женщинам с идеями. (Это никакая не новость – на пути поиска мудрости женщин исторически не встречали с распростертыми объятиями. Интернет всего лишь предлагает новые способы сжигать и топить ведьм.)

В тот момент всё это было размыто. Но, оглядываясь назад, я могу распределить ненависть по трем потокам. Первый поток – для ненависти к феминисткам. Однажды мой аккаунт в «Твиттере» утонул в ненависти после моей статьи для испанской газеты «Эль Паис», заголовок которой (возможно, единственное, что прочитали многие читатели) звучал так: «Полиамория – это феминистский вопрос». Статья была опубликована на испанском языке, и большинство комментариев было, соответственно, на испанском. Я не говорю по-испански, но меня удивило, как много я смогла понять[7].

Второй поток – для ненависти к шлюхам. Я женщина и публично заявляю о своей полиаморности, поэтому меня называют всеми уничижительными словами, которые только придуманы для распутной женщины. У этих слов нет мужских эквивалентов. Это было ожидаемо, впрочем, знать, что что-то предстоит, – не то же самое, что испытать это на себе.

К третьему потоку я попросту не была готова: им оказался расизм. Мой муж Джонатан азиатского происхождения, Рэй, мой второй партнер в тот период времени, – азиат, я же – белая женщина, большую часть своей жизни пользующаяся привилегией не сталкиваться с расизмом. «Рэй и Джон [sic] выглядят как братья…» – написали мне в одном анонимном письме. «Они оба китайцы? Спорим, они готовят тебе на завтрак вкусные спринг-роллы, вот только чьи роллы лучше…» Одно сообщение в Facebook – полностью – гласило: «Мерзость! Неужели азиаты – единственные мужчины, которые готовы тебя е***?»[8]

Я знаю, что удержаться сложно, но решение этой проблемы не начинается со слова «Просто…». Просто не читай комментарии; просто не говори о полиамории; просто удали аккаунт в Twitter, YouTube, смени электронную почту, не приближайся к интернету и публичным дискуссиям. Это не решения проблемы. Если я перестану говорить и перестану включаться в обсуждения, игра будет проиграна. Кроме того, подобные реакции на мою работу – материал для моих исследований, мой ориентир. Они помогают мне понять социальную механику, действующую за кулисами. Эта работа мне небезразлична, и закрыть на это глаза значит сдаться.