Читаем Последний бумажный журавлик онлайн бесплатно

В 1983 году мне было одиннадцать лет. Мы с другом пошли в кино на «Возвращение джедая». Это было время, когда перед основным сеансом крутили короткометражные фильмы, время холодной войны и угрозы ядерного Армагеддона. В тот раз небольшой ролик за несколько минут до «Джедая» показал нам, что случится при ядерном взрыве. Нас предупредили, что все произойдет мгновенно, и мало кто успеет вернуться домой.

После такого видео мне уже не хотелось никакого фильма – а только скорее попасть обратно – к маме, папе и брату, и быть с ними, если вдруг на нас упадет бомба. Тем вечером мы с другом все-таки посмотрели фильм в кинотеатре, и бомба, конечно, не взорвалась, но страх не унимался и все гудел, гудел где-то внутри меня.

А потом я прочитала «Военные игры» Дэвида Бишофа, «Когда дует ветер» Рэймонда Бриггса, посмотрела фильм «Нити», послушала «Два племени» группы Frankie Goes to Hollywood и «99 красных воздушных шариков» группы Nena. Страх заставил меня разобраться в теме.

Я читала о Хиросиме – все, что только могла отыскать, но это было еще до интернета, и потому поиски шли медленно и трудно.

Холодная война закончилась, я стала старше, и все, казалось бы, изменилось, но память о том страхе осталась со мной.

И это не удивительно: число стран с ядерным оружием растет, а политические конфликты порождают новые угрозы и новые страхи. Размышляя об этом, я наткнулась на статью о человеке, который выжил после бомбардировки в Японии. Автор статьи рекомендовал книгу Джона Херси «Хиросима». Я тут же заказала ее, прочитала и… не смогла сдержать слез.

Мне казалось, что я давно уже все узнала про Хиросиму. Но нет. Совсем нет. Книга Херси после меня, можно сказать, «пошла по рукам», а сама я принялась изучать все, что есть в интернете на эту тему, читать книги, смотреть фильмы и документальные передачи про бомбардировки Японии. Так хотелось понять, осмыслить.

Я словно побывала в прошлом и по-иному взглянула на современный мир, на угрозы, которые до сих пор не отступили. Чему нас научило то время? Может ли это повториться? Утихла ли прошлая боль? Забыли мы или помним?

Такие события должны непрестанно волновать и жить в сознании. Но разве время не стирает их из нашей памяти?

Мне захотелось написать об этом. Я не собиралась вдаваться в исторические подробности, анализировать, кто виноват, как нужно было поступить и почему; меня интересовали только люди – истории тех, кто остался в живых, кто потерял родных и любимых, кто в полной мере узнал, что такое сожаление, скорбь, вина. И страх.

От таких историй сжимается сердце.

Я не японка. Я не пережила всего этого. И я не знакома ни с кем, кто был в Хиросиме.

Но эта история не отпускала меня. И я подумала, что если бы о событиях писали только их очевидцы, люди бы давно забыли прошлое. А в нем есть нечто важное, то, что нельзя отпускать, то, к чему нужно время от времени возвращаться. Потому что нам всем есть что терять.

Страх не различает ни времени, ни пола, ни стран, ни культур.

Каждый знает, что такое вина.

Или любовь.

Именно об этом книга «Последний бумажный журавлик».

Кэрри Дрюри

Касаюсь книжных корешков.

Страницы пожелтели,

буквы стерлись.

– Какую, дедушка?

– Не знаю. Выбирай, Мидзуки —

какая попадется в руки.

Смотрю наверх:

все книги, книги —

до потолка.

И полка одна

прогнулась под ними —

улыбается.

– В них волшебство!

Ты сам мне говорил!

А он лежит, смеется:

– Чушь. Сказки для детей.

Так жалко.

Он был другим —

до смерти бабушки.

И я скучаю по нему, другому.

По легкому, веселому

и любопытному.

– Но… дедушка, послушай! Истории…

– Одни слова – и больше ничего.

Я замерла. Не верю.

– Отстань! Дай я один побуду.

– Но…

– Уходи!

Я вытащила книгу

и вышла,

и дверь

закрыла.

Вот она на столе – старая книга деда.

Смотрю на нее, привыкаю.

А там герои внутри —

стучат кулаками в страницы,

топают и вздыхают.

Ждут в нетерпении.

«Скоро вы все мне расскажете.

А он… он больше с вами не встретится.

Я теперь – вместо него».

Когда я была ребенком,

дедушка

садился ко мне на кровать

и читал,

размахивая руками, —

громкоголосый

и радостный.

Когда же я стала взрослой

для сказок,

мы увлеклись беседой

о книгах:

то обсуждали,

то спорили,

вдохновлялись

историями.

И все. Больше этого нет.

Бабушка умерла,

и дедушка изменился.

А я скучаю

по нему – прежнему.

Мама заваривает улун.

– Какие планы на день?

Молча глотаю йогурт.

– Да так. С книжками. Занимаюсь.

Она наливает чай.

– Побудешь сегодня дома?

В трех словах – столько всего несказанного.

Дверь скрипит.

Он медленно выплывает из комнаты:

– Славное, кажется, утро.

И улыбается.

Надолго ли его хватит?

На целое утро? На день?

Время покажет.

Мама волнуется.

– Побудешь дома, Мидзуки?

Я ненадолго.

– Вот еще! Если из-за меня —

нечего дома сидеть! —

грохочет дед. —

Я и один тут справляюсь.

Мы дружно молчим.

Ни слова. Никто.

Мы знаем, что

одиночество —

самое страшное

для него.

Мама, красивая мама.

Куда она? Ни единой морщинки

на молодом лице.

Я киваю.

Она улыбается.

И мне так тепло и нежно.

Хлопнула дверь,

щелкнул засов калитки,

зазвонили часы.

Дедушка снова вернулся в печаль.

Им завладели

тени из прошлого.

Что же там было?

Что так тревожит его?

Что не дает покоя

сильному дедушке?

Это ведь он учил меня не бояться!

Учил не падать с велосипеда!

Это ведь он вдохновил Мэгуми,

бабушку нашу,

заняться джазовым танцем,

и сам потом вместе с ней

танцевал до упаду.

Он будил меня среди ночи —

показать

звезды

на чистом небе.

Он выигрывал в шахматы

у друзей

и закатывал каждый год

варенье.

Улыбался,

смеялся,

жил

день за днем.

Я скучаю по прежнему дедушке.

Думаю часто о нем.

Он подходит к столу,

смотрит на старую книгу

и проводит пальцами по корешку:

«Волшебства больше нет».

«Я дрянной человек», – говорит он,

выходит

из кухни.

И медленно,

тяжело

ступает к себе.

Я – за ним.

Книги молчат, затаили дыхание.

Что они знают о дедушке?

Что они помнят о нем?

Полка-улыбка,

заваленная томами,

сделалась вдруг гримасой.

Я стою у него за спиной.

«Есть кое-что, Мидзуки.

Я больше не в силах скрывать.

Бабушка знала. —

и он

кулаком

ударяет в грудь. —

Понимала

всю мою

боль.

и мою

вину.

Она помогала мне

вытерпеть это,

перенести.

Теперь ее нет.

Я с памятью – наедине.

Но скоро и я…

Уйду.

И тогда… —

Он поднимает руку

и раскрывает пальцы,

сжатые в жесткий кулак —

маленький

взрыв. —

Даже память

о ней

исчезнет».

И я чувствую

кожей

его тоску

и отчаяние.

– О ней? – переспрашиваю. —

О бабушке?

Но ведь я всегда

буду помнить ее!

– Нет, – вздыхает он,

наклоняется

и достает из-под кровати коробку.

Колени его хрустят.

– Ты не знаешь, как сильно я виноват.

Но я должен сказать,

должен тебе передать

эту память.

Там, в коробке, покоится книга.

Старше всех, что я видела.

На обложке – ни слова не разобрать,

переплет истрепался,

и ни одной страницы.

Он открывает ее.

Нет, все же

одна страница осталась.

И эту – последнюю —

дедушка вырывает.

Складывает ее.

Загибает один уголок

и другой.

Так сложно.

Так ловко.

Будто он тысячу раз это делал.

– Выслушай все до конца.

А потом – осуждай,

проклинай,

ненавидь меня

или прости,

но сначала —

выслушай

до конца.

Он ставит на полку

бумажную птицу —

журавлика.

– И помни о том,

что услышишь.

Помню, это было за несколько дней до моего восемнадцатилетия. Я лежу на полу в доме моего друга Хиро, разглядываю книгу. Я устал. Вчерашняя ночь оказалась долгой: нас с мамой разбудила воздушная тревога, и мы потащились в бомбоубежище – мы уже знаем этот путь наизусть и даже во сне нашли бы туда дорогу. Вражеские самолеты часто летают над нашим городом, Хиросимой. К счастью, ни одной бомбы еще не сбросили.

Сегодня утром снова гудели сирены, но не сильно. Мы решили, что особенной угрозы нет, и мама отправилась на работу, а я просто радовался редкому отдыху от постоянной борьбы за жизнь во время налетов.

Стрелка часов подходит к восьми. Я вдыхаю теплый воздух ясного летнего дня, и все мои невысказанные страхи, все мое беспокойство уходят с выдохом.

Передо мной книга, и целый день впереди – день с лучшим другом. Значит, все хорошо.

Я дочитал до четвертой главы и перевернул страницу, а Хиро заварил нам улун.

– Да ты за всю жизнь этого не прочитаешь! – пошутил он, складывая игрушки – их разбросала Кэйко, сестренка Хиро, собираясь в детский сад – мы с ним каждое утро провожали ее туда.

Книга называется «Повесть о Гэндзи».

Я смотрю на страницы и вспоминаю, как отец подарил ее мне – в день, когда ушел на войну…

– Вот тебе – первый в мире роман! – сказал он и вручил мне тяжеленные четыре тома.

– Ничего себе, какой огромный! – ответил я.

– Зато будет чем заняться, пока меня нет. Обещай только, что прочитаешь. Это чудесная история, полная любви и боли. Она многому научит.

И я пообещал.

А потом я пролистал страницы и заметил его довольную улыбку. Папа наклонился ко мне – я почувствовал знакомый запах мыла, шампуня и табака и подумал, как же давно мы с ним не общались вот так близко.

– В книгах есть какое-то волшебство, – прошептал он мне на ухо.

Я поднял голову – хотел посмотреть ему в глаза, но он уже развернулся и направился к двери.

– Кстати, можешь переплести их в одну, – сказал он через плечо. – Глупо было бы потерять концовку.

Я последовал его совету и всюду носил под мышкой эту четырехтомную книгу, читая каждую свободную минуту и веря в книжное волшебство, о котором говорил отец.

Хиро собирает вещи в корзину для белья – слишком много дел по дому обрушивается на сына, когда отец на войне.

– Сколько там страниц? – спрашивает он.

Я открываю последнюю страницу и смотрю на номер:

– Тысяча девятьсот девяносто девять.

Хиро в ужасе качает головой: мой друг не большой любитель чтения.

Перелистываю страницу и говорю:

– Смысл не в том, чтобы дойти до конца, а в самом пути. Книга – как путешествие.

Я пью чай и продолжаю читать. Роман, конечно, вечен и прекрасен, как голубое небо и солнечный свет, но мысли мои далеко: с мамой – на ее работе, с отцом – на войне, а еще в том времени, когда и я смогу служить Императору и сражаться за мою страну.

Краем глаза замечаю, как Хиро идет к окну.

– Б-29, – произносит он. – И почему-то только один.

Мой взгляд замирает на 348-й странице, на последнем слове, которое я прочитаю в прежней жизни, во «времени до». Раздается знакомый рев американского самолета.

Хиро поворачивается ко мне:

– Тут что-то…

Его слова тонут во вспышке белого света.

Открываю глаза. Но по-прежнему не понимаю, жив я или умер.

Свет погас.

Солнце не светит.

Все звуки исчезли.

Я оглох?

Почему так трудно дышать? Почему воздух обжигает легкие?

Мысли гудят, как мухи в банке.

Я моргаю; перед глазами что-то размытое. Что-то серое.

Щебень? Кирпичи?

Кашляю.

Лежу на спине, смотрю в небо, но оно потеряло голубой цвет. А солнце потеряло желтый. Их больше нет – ни солнца, ни неба, их как будто сдул ветер, оставив только серую пустоту.

Серый цвет – повсюду. Глубокий, недвижимый, поглощающий.

«Вставай! – говорю я себе. – Надо выбираться отсюда. Надо найти Хиро».

Я кричу его имя в темноту. Мой голос слишком слаб.

Снова кричу, но вдыхаю пыль, кашляю, надрываюсь от кашля – до слез.

«Давай, – думаю. – Поднимайся! Ты должен!»

Тело тяжелое, как свинец. Пытаюсь пошевелить пальцами ног. Получается! Я чувствую их, чувствую ноги. Хотя бы чуть-чуть.

С руками как-то проще, они свободно двигаются – вправо-влево. Медленно поднимаю руку, провожу по волосам, но морщусь от боли. В голове будто тысячи иголок.

Другой рукой дотрагиваюсь до лица, но меня тошнит от боли. Я открываю рот, и кожа на щеках туго натягивается:

«Хиро!» – кричу я опять, но ответа нет.

Ни единого звука.

Сбрасываю с груди и ног бесформенные обломки – деревянные, металлические, каменные. Смотрю на себя. Мне страшно. Я лежу в одном нижнем белье.

Кто взял мою одежду? Куда все подевались?

Поднимаюсь. Теперь во мраке я могу разглядеть очертания предметов, но мозг не принимает то, что я вижу. Мысли об одежде и наготе исчезают сами собой.

Стены лежат на полу, а потолок… Я осматриваюсь… потолка нет… оконные стекла выбило вместе с рамами…

Дверь! Где дверь? А стол и стулья? Где они? Куда все исчезло? Где Хиро?

Изо всех сил пытаюсь сохранить равновесие и наступаю на что-то мягкое, расчищаю этот непонятный предмет ногой и – внезапно – вспышка цвета.

Моя книга.

Я хватаю ее и прижимаю к груди, как будто это сама жизнь или то волшебство, которое сможет рассеять кошмар вокруг меня.

Шатаясь, с вытянутыми руками – чтобы не упасть, – я поднимаюсь на груду щебня и обломков и смотрю, во что превратился мой город.

Все покрыто густой пылью, окутано серыми облаками. Ищу на небе Луну – мне кажется, сейчас ее время, хотя я понятия не имею, ночь на дворе или день. В темноте проступают какие-то формы – будто призраки поднимаются из могил. Но среди этих теней нет ничего похожего на дома или людей: никто не открывает двери, никто не выходит на улицу – посмотреть, что произошло. Повсюду только груды камней, обугленные стволы деревьев, поваленные телеграфные столбы, скрученные металлические конструкции, торчащие, как сломанные ребра умирающего животного, деревяшки, замершие в ожидании пламени.

Опустошение. Разрушение. Руины.

Я не могу пошевелиться от ужаса.

Дороги, по которым я шел утром, исчезли.

Повозки с лошадьми – их нет.

Люди на велосипедах – точно их и не было никогда.

Деревянные дома на улице Хиро…

дома на моей улице…

вся моя улица…

Куда все делось?

И где люди?

Где сосед Хиро, господин Хияси? Его жена и дети, где они?

Господин Сато, у которого мы покупаем конфеты, где он? Где?

Я вглядываюсь в город, но из-за пыли и облаков ничего не разглядеть.

Магазин Синтэти, где работает моя мама? Он все еще стоит?

Смотрю направо – туда, где должна быть больница Сима. Мама Хиро работает там медсестрой.

Хиро…

Где Хиро?

Руки трясутся. Мне и холодно, и жарко. Ноги дрожат.

Дыши, говорю себе. Дыши.