Читаем Франция. Оливковая ферма онлайн бесплатно

Если бы не Мишель, эта книга никогда не была бы написана. Поэтому ему первому я приношу свою благодарность: за поддержку, душевную щедрость и бесконечную любовь. Кроме этого, я хочу сказать спасибо нашим родным и друзьям, многие из которых появились на этих страницах.

Я выражаю глубокую признательность моему агенту и подруге Софи Хикс, Маги Филипс, Хитеш Шах и Грэнни Фокс, всем, кто умело сглаживал острые углы в моей непростой профессиональной жизни, и старым друзьям, Крису Брауну и Бриджет Андерсон, всегда оказывавшимся рядом в трудные минуты.

Огромное спасибо я должна сказать всем замечательным работникам издательского дома «Литтл, Браун и Компания», в частности редактору Каролине Норт и в особенности Алану Сэмсону за то, что он вдохновил меня на написание этой книги, а потом купил ее.

Девочки озираются, и на их лицах появляется нескрываемое разочарование.

— Это и есть твой сюрприз, папа? — недовольно спрашивает Ванесса.

Мишель кивает.

Папа явно пообещал им виллу с плавательным бассейном. Просто, преисполненный энтузиазма, он забыл упомянуть, что в этом бассейне нет ни капли воды. А кроме того, у него облупившееся, все в трещинах дно, а голубые когда-то стенки едва видны под густо разросшимся плющом.

— Папа, но я хочу купаться! — ноет Кларисса.

— Завтра срежем весь плющ, а в воскресенье нальем в него воду. Обещаю.

Я слышу это заявление, когда прохожу мимо, нагруженная коробками со всяким древним кухонным хламом, который неизвестно для чего извлекла из тяжелых, вечно заедающих ящиков своей лондонской кухни и привезла сюда. Намерения-то у Мишеля, несомненно, добрые, но чувствует мое сердце, что нам еще придется пожалеть об этом легкомысленном обещании. А что, если в бассейне обнаружится течь? Впрочем, я оставляю эти сомнения при себе и спешу приписать их усталости после бессонной ночи.

Почти всю ее мы провели в дороге, ради того чтобы избежать пробок, наглухо закупоривших в эти летние дни все главные автомобильные артерии Франции. Когда вчера в половине девятого вечера мы приблизились к пригородам Лиона, то обнаружили, что подъезд к péage[1] превратился в настоящий филиал курорта. Было объявлено, что задержка составляет примерно два часа, и верные национальной традиции французы воспользовались ею, чтобы со вкусом пообедать. Что, разумеется, отнюдь не ускорило продвижение очереди.

Зрелище это было колоритное: хвост застывших автомобилей длиной в несколько миль, а вдоль него — россыпь раскладных стульев и столиков, за которыми поглощали обеды из трех блюд и немалое количество алкоголя автовладельцы с семьями и домашними животными; наименее предусмотрительные устроились на разостланных одеялах прямо на шоссе. Я прогулялась вдоль очереди, любуясь на то, как на обочине устраиваются импровизированные dégustations местных вин, как тают прихваченные из дома запасы провизии, как от машины к машине передаются разноцветные десерты и происходит обмен рецептами и кулинарными секретами. К концу обеда на столиках появились чашечки кофе, колоды карт, а кое-где — и стаканчики с кальвадосом. Я не уставала удивляться способности французов превращать любое событие в утонченный праздник желудка.

К тому времени, когда дорожная пробка откупорилась, многие семьи, оказавшиеся в ней соседями, успели подружиться и, расставаясь, обменивались адресами, как делают те, кто несколько недель провели вместе на курорте.

После Лиона мы всего на пару часов остановились вздремнуть на придорожной парковке, а к ноге бедного Мишеля пришлось привязать толстуху Памелу, на случай если той вздумается сбежать. Еще до рассвета мы снова тронулись в путь, а завтракали уже в Фрежюсе, где половина местного населения сидела в барах, с удовольствием потягивая первый за день коньяк.

И вот, после шестнадцати часов, проведенных в дороге, несчастная Памела наконец-то обрела свободу и теперь, громко пыхтя, ходила по пятам за мной. Я не могу понять, с какой стати это странное существо вдруг воспылало ко мне такой любовью.

— Собака хочет пить! — кричу я, но никто не обращает на это сообщение никакого внимания.

— Так, значит, бассейн будет готов через два дня? — ребром ставит вопрос любящая точность Ванесса.

Мишель кивает и обнимает обеих дочерей за плечи.

— Ну как, вам здесь нравится? В смысле — дом и все вокруг? Конечно, придется поработать, но зато жарко и светит солнце…

Последняя фраза дрожит и плавится в полуденном зное, а девочки смотрят на отца так, словно он лично создал это солнце и поместил его на небо специально для них. От первого разочарования не осталось и следа, и они, кажется, совершенно счастливы. Слава богу.

Я нахожу кран, торчащий из стены гаража, и отправляюсь на поиски какой-нибудь миски. Несчастную псину надо срочно напоить. Вскоре на глаза мне попадается забытая в густой траве под кедром грязная пластмассовая крышка от термоса, я хватаю ее и спешу обратно к крану, а Памела, тяжело дыша, плетется за мной. Похоже, она готовится упасть в обморок.

Тем временем Мишель с девочками вытягивает из багажника моего «фольксвагена» два перекрученных, потерявших всякую форму матраса. Всего два односпальных матраса на нас четверых. В такую жару. Чем мы думали?

— Куда их класть? — кричит мне Мишель через двор.

— Сам решай. — Мне никак не удается провернуть проклятый кран. — Давненько им не пользовались! — ворчу я, но никто меня не слышит.

Даже Памела удалилась под сень двенадцати кедров, полукругом обрамляющих парковку, и, удовлетворенно вздохнув, разлеглась там в тени; она сейчас очень напоминает выброшенного на берег кита.

Я дергаю кран с такой силой, что едва не вырываю его из стены. Крошечная зеленая ящерица высовывается из трещины в штукатурке и, обнаружив незваных гостей, стремительно удирает. Мне невыносимо жарко, по лицу катится пот, а вода нужна мне сейчас еще больше, чем Памеле. Она, кстати, уснула, забыв про жажду.

Наконец древний кран подается и начинает с жутким скрипом поворачиваться. «Смазать маслом», — говорю я себе и тем самым начинаю мысленно составлять бесконечно длинный список неотложных дел. Кран крутится и крутится, но из носика не появляется ни капли воды.

— Либо он сломан, либо…

Меня никто не слышит. Я решаю попытать удачи в доме.

Внутри сумрачно, прохладно, сыро и полно насекомых. Влажный запах плесени напоминает мне о детстве и принудительных визитах к престарелым родственникам, жившим в домах, где никогда не открывались окна.

Москитная сетка кое-где отстала от окон, свернулась в трубочку, что придало большой комнате вид тюремной камеры. В прямоугольных пятнах света на полу из красных керамических плиток — горы скопившейся за годы пыли и высохшие трупики насекомых и ящериц. Мишель стоит рядом со своими les filles[2], а у тех на лицах написаны ужас и отвращение.

— C’est dégueulasse, Papa![3] — возмущается Ванесса, и я вижу, что она едва сдерживает слезы.

— Мы тут все уберем, — спешит успокоить ее Мишель, но и его энтузиазм явно идет на убыль.

— До того как нальем бассейн или после? — саркастически осведомляется одна из девочек и в негодовании выскакивает из комнаты.

— Chérie![4]

— Мишель? — Я замолкаю, так как понимаю, что сейчас не самый подходящий момент для моей новости.

— Oui? Догони-ка сестру, — просит он вторую девочку.

— У меня тут появилось подозрение…

— Какое?

У Мишеля расстроенный вид: похоже, он готов опустить руки. Долгий переезд из Парижа в раскаленной машине, доверху набитой людьми, вещами и животными (Памела), в сплошном потоке машин и клубах выхлопных газов, был изматывающим. Мы почти не спали, и нервы у всех на пределе. Даже глухой треск цикад — звук, который обычно кажется мне романтичным, — сейчас выводит из себя.

Я пытаюсь взглянуть на все, что нас окружает, глазами девочек, а не влюбленной женщины, переживающей замечательное приключение вместе со своим возлюбленным. У них летние каникулы. Я — не их мать. Они меня едва знают. Отец уже давно не живет с ними, а место, куда он их привез, принадлежит (вернее, будет принадлежать) ему и чужой женщине, которая к тому же не слишком хорошо говорит на их родном языке. А вдобавок вилла оказалась совершенно непригодной для жилья и у нас не осталось денег на то, чтобы привести ее в порядок.

— Девочки разочарованы, — вздыхает Мишель.

Я слышу в его голосе горечь и усталость и изо всех сил стараюсь не оказаться в роли стороннего наблюдателя.

— Мишель, я понимаю, сейчас не самый подходящий момент, но…

— Может, зря я привез их сюда. В конце концов, это была не их, а наша с тобой мечта.

Была? Слово больно режет мне слух, но я пока воздерживаюсь от комментариев.

— Мишель.

— Что?

— У нас нет воды.

— Что?

— Нет воды.

— Ну значит, ты просто не открыла главный вентиль! — сердито бросает он и спешит следом за дочерьми на улицу. Я остаюсь одна среди теней и комков пыли. Сквозь высокие стеклянные двери я наблюдаю за тем, как две тоненькие девчушки гневно жестикулируют, а их высокий красивый отец пытается успокоить и ободрить их. А мне, наверное, надо заняться разгрузкой машины.

Чуть погодя, успокоив девочек и заметно повеселев, Мишель находит меня.

— Гараж заперт?

— Я его еще не открывала, — отвечаю я, не прерывая попыток починить метлу. В багажнике под тяжестью коробок ее верх отвалился от низа.

— Думаю, главный кран там.

Он скрывается в гараже, находит кран, открывает его, но вода от этого не появляется. В задумчивости Мишель наливает себе стакан вина, а я ухожу в дом.

— Наверное, водопровод питается от наружного резервуара, а он пересох, — через некоторое время сообщает мне он.

— А резервуар откуда питается?

— Пока не знаю. Надо сначала его найти. Мадам Б. говорила что-то об источнике. Я подумал, что это дополнительный источник воды, но возможно, что и главный. Как девочки?

— В порядке, — киваю я. — Пошли на разведку.

— Хорошо. Ты за них не волнуйся. Все утрясется. Им здесь нравится. Правда.

На мгновение я встречаюсь с ним глазами. Последние несколько дней были суетливыми и трудными, и у нас совсем не оставалось времени друг для друга. Я продолжаю водить метлой по выложенному tommette[5] полу в надежде отскрести с него хотя бы верхний слой грязи. Мне не хочется, чтобы Мишель видел, как я расстроена, и не хочется говорить об этом. Это все глупости и скоро пройдет. Просто мы очень устали. Мишель подходит ко мне и гладит по волосам, по шее. Я упрямо продолжаю махать метлой, но поднятая мною пыль через минуту оседает на прежнее место. Все бесполезно. Чтобы отмыть этот дом, требуется огромное количество мыла и горячей воды.

— Je t’aime[6]. Пожалуйста, не забывай этого, — шепчет Мишель и поспешно уходит.

Как же нас угораздило ввязаться в это безнадежное предприятие? Я начинаю вспоминать.

Всю свою жизнь я хотела стать хозяйкой старого, пусть запущенного, но элегантного и благородного дома с видом на море. В мечтах мне представлялся райский уголок, где станут собираться друзья, для того чтобы поплавать, отдохнуть, поговорить и поспорить, поесть фруктов, собранных здесь же в саду, и насладиться восхитительными блюдами, которые я стану готовить на открытой кухне и выставлять на освещенный свечами длинный стол. В моей Утопии рекой текли мед и домашнее вино, а гости с радостью ели и пили, дремали под шелест листвы и тихие звуки джаза и до рассвета сидели на улице под усыпанным звездами небом. Там, забыв о светских условностях и городской суете, собирались путешественники, художники, влюбленные, дети и большие семьи. А я, незаметно ускользнув от веселящихся гостей, пряталась в своей прохладной комнате с каменным полом, книжными полками вдоль стен, разложенными картами и словарями, включала компьютер и с наслаждением погружалась в работу.

Да, это моя безумная фантазия завела нас сюда.

Но, с другой стороны, кто из вас не предавался таким мечтам в сырой зимний день?

Четырьмя месяцами раньше

— Заглянем внутрь? — предлагает Мишель и поднимается по лестнице к главному входу, расположенному на северо-западной стороне верхней террасы.

Месье Шарпи, местный агент по недвижимости, признается, что у него нет ключей.

— Нет ключей?

Только теперь выясняется, что никто официально не поручал ему продавать виллу. Впрочем, если у нас серьезные намерения, он заверяет, что сможет fair le nécessaire[7].

Мы находимся на юге Франции, любуемся на Средиземное море, которое кажется совсем близким — только руку протяни, и с первого взгляда влюбляемся в эту заброшенную оливковую ферму. Дом с явными следами былой красоты сейчас превратился почти в руины и продается вместе с десятью акрами земли.

Когда-то давно, рассказывает месье Шарпи, это было haut standing[8] поместье. В него входили все земли вокруг насколько хватает глаз. Он широко раскидывает руки, а я смотрю на него с недоверием.

— Ну, во всяком случае, вот эта долина перед нами и лес справа, — пожимает плечам агент. — Но, hélas[9], большая часть земли продана.

— Когда?

— Много лет назад.

Это кажется мне странным, потому что за все эти годы ничего так и не было построено вокруг. Вилла по-прежнему красуется на склоне в гордом одиночестве, а великолепные оливковые рощи густо заросли сорняками.

— Оливковая ферма с виноградником и бассейном, — упрямо утверждает месье Шарпи.

Мы оглядываемся на пресловутый бассейн. Он напоминает огромную, выкинутую за негодностью кухонную раковину. Кроме того, по участку разбросаны несколько цветущих фруктовых деревьев, а также имеется ряд прекрасных итальянских кедров, но ничего похожего на виноградник мы не видим. Зато вместе с виллой продаются два коттеджа. В домике привратника у самого подножья холма заколочены дверь и ставни, но даже снаружи видно, что без серьезного ремонта там не обойтись. Другой коттедж, где когда-то, видимо, жил садовник, почти скрыт буйно разросшейся зеленью. Ближе чем на двести метров к нему не подобраться, а издалека кажется, что от строения сохранилась только одна каменная, изгрызенная временем стена.

— Вилла построена в тысяча девятьсот четвертом году. Богатая итальянская семья использовала ее в качестве летней резиденции. Они назвали ее «Аппассионата».

Я улыбаюсь. «Аппассионата» — это музыкальный термин, обозначающий «со страстью».

— Les pieds dans l’eau[10], — продолжает Шарпи.

И в самом деле — до моря всего десять минут на машине. Внизу, под множеством уступов заманчиво сверкает на солнце Каннский залив, а два Леренских острова и впрямь кажутся уснувшими на солнце ящерицами[11].