Читаем Шорох лет онлайн бесплатно

Тень от пера на тонких страницах,

Нам больше не надо, мы помним Январь –

Грозны наши крылья, тепла киноварь,

Морозные отблески в очах у птицы.

Дым, ясно небо и перья стальные,

Сигнальный огонь разжигает Орда,

И помнит Январь золотая луна,

Видавшая с треском войска боевые.

Заброшены гнёзда, охвачен морозом

Пустующий дом на ветвях Иггдрасиля.

Мы — птицы — тоску и лишенья осиля,

Летим снова ввысь, гонимые грёзой,

Летим в разукрашенный кровью туман,

Дабы в покое оставить народ,

Встречающий каждый когда-то восход.

Оставить навеки под снежный курган.

Наш смех раздается с небесного свода.

Боятся нас люди — Январские дети –

Хватило им свиста веревочной плети.

Вот близко в сонате прелестная кода.

Нарушен Мидгардом наш древний закон,

И загнаны в клетку лучшие войны.

Последняя гвардия тех, что достойны,

Летит за зимой на последний поклон.

За нами — беда, расставанья, лишенья,

Но это ничто по сравнению с тем,

Как крыльем взрываем мы небо, затем

Сгораем на солнце, себя не жалея.

Не знает о страхе дурная обитель,

И руны на камне танцуют по кругу,

Виня за бестактность Январскую вьюгу,

Забыв, что она всех историй хранитель,

Забыв, что без светлого нету и тени,

Забыв, что без снега вода не течёт.

У нас лишь полёт обретает почёт,

Под снегом — лишь кости умерших в мучении.

Они никогда не увидят рассвета,

Их вечные сны посещают теперь.

Пускай отдыхают, с них хватит потерь.

Враги или наши? Не знаем ответа.

На старт! Начинается шахматный бой –

Поля разделённы на равные части.

Жаль, первыми падают низкие масти,

Образую рядами отважнейший строй.

За них только хочется дальше и дальше

Раскачивать крыльями времени лестницу,

А с теми. Кто выше, нам боле не встретиться.

Они не погибли, нет! Просто им страшно.

Мы мхом зарастаем степенно с годами.

Увидим ли мы цитадель в небесах?

Камень на камне в ее облаках

Все держатся в сгустке зимы над горами.

Уж чувство такое, что нам не успеть,

Что Купол Небесный исчезнет из хроник,

И выпадут целые главы историй

На тонких-претонких страницах теперь.

Жизнь ведь действительно осень проста:

В нашей Вселенной все равноценно.

Отнял — потеряй свое самое ценное.

Знаем, что их не вернуть никогда.

Надо, нам надо к жрице небесной,

Дабы Январский обряд совершить

И войны, лишения скорее забыть,

Простить тех, кто снизу остался навечно.

Жрица — богиня небесная — даст нам

Весну и свободу, как вольную — людям.

Вот близко прелестный финал у прелюдий.

Едины их помыслы с нашими?

Вряд ли!

И скоро совсем растворятся страницы,

Мы — воины — последний поклон отдадим,

Январский обряд наконец совершим,

Улетая к небесной жрице.

Я достану из ножен меч,

Перекованный тысячу раз,

Трижды проклятый ими в тот час,

Когда бросил я дом беречь,

Молча пел о холмистой стране,

Позабытой в дыме табачном,

Разогретой под солнцем мрачным,

Обернувшейся лисом во мне.

В зените под небом блакитным

Я к ней явился — бесчестный Апрель!

Та протянула мне ягодный эль.

Мой подарок же был ей секретным:

Подарил ей капель и любовь,

И весну, что расскажет легенду,

О том, кто привёл ей лишь беды,

И как сердце забилось вновь,

И как бросил я мысль о свободе,

О побеге в нездешний мир,

Об охоте на нимф и сатир

И нетленном шёлке мелодий…

Она пела под кельтскую арфу,

И расцветал мускари-горицвет.

В леса Апрельский бархат-свет

Манил меня дорогой первозданной.

С востока под вайдовым небом

Вернулся мой брат-коростель;

Он задул бы в свою свирель,

Если б вернулся лишь летом…

Но застал он меня врасплох

С калимбой в левой руке.

На обнаженном хрустальном клинке

Прочитал, что владелец оглох.

На запад под адским закатом

Побрёл тихо брат-коростель,

Задул свечи, сломал свирель,

Соцветия утратили злато…

Она запела под кельтскую арфу

И заиграла тихая свирель…

Калимба ж, затихая средь теней,

Ушла в леса дорогой безвозвратно.

Под небом аделаидным

Мама-весна улыбнулась иначе.

Иначе она улыбалась мне раньше,

На органе играя змеином.

Мне не с кем смеяться и не с кем грустить,

Не мил мне домашний уют.

Услышать б, как песни поют

Чужие народы земли! И простить,

Простить меня, мама, бродягу-Апрель,

За бестактность, гордость и страсть,

За желание уйти и пропасть,

За арфу, калимбу, орган и свирель,

За прошедшие годы,

Желание свободы,

За обиду и страхи неволи,

За бесчестье, за беды и боли,

Незабытые вами невзгоды…

О, небо бескрайнее, дальнее!

Неверен совет твой — мне свобода нужней,

Чем холмистые страны и песни зверей

И людей, забывших, что море прекраснее

Домашних законов, узоров

Старинных и мирных ночей,

Бесчисленность странных очей,

Бесчисленность странных взоров…

Милей мне, родная, стаккато клинков,

Прекраснее, брат, подков перезвоны,

Любимы мной, мама, стрельба, смех и стоны,

К сожалению, больше, чем свежесть цветов,

Чем любимый балет,

Блакитное небо,

Жемчужное лето

И старый секрет.

Помню, бросил я мысль о свободе

И желание уйти и пропасть,

Но вернулась былая страсть,

Любовь к битвам, к дождливой погоде,

К органу, свирели и арфе,

К этому странному элю,

Который сырому Апрелю

Протянула вязальщица шарфа.

Не забыть мне последней весны,

Когда совет мне небо дало.

О, как было право оно!

И зачем я хотел войны?

Ведь всегда-то я был вольной птицей,

Но осталось счастье в дне том,

Когда я бросил родной свой дом

И бродягой ушёл за зарницей.

К саду, где пчёлы размером с кулак,

Ведут сотни следов, но одни лишь — назад.

Лишь дух его-горе, что горец-ведьмак,

Всех странников растворил в магию-яд.

Стеклянные думы и когти стальные,

А нюх его чует далёко врага.

Туго. Рассветной лозой оплетенный,

Взглядом убьёт, что острее клинка.

В доме его с потолком небоскребным

В сенях и подвалах златой бродит мёд,

И серое сено сырое, огромное

Пони едят, собираясь в поход.

Зачем ему правду пленить? Объясняю!

Единый в роду, жгучий сад сберегая,

В раю и аду, в лесу и в пруду

Живет, не имея медвежьей стаи

И стали не зная.

Травы малахит и топор не поспорят –

Веками живет в тишине и покое.

Лисица, сестра, запомни сперва:

Вдруг к саду волшебному дверь не откроет?

Забудешь всё родное.

И выжжен подбородок,

Лапы чувствуют порог.

Она пришла к тебе, сынок,

После долгих дорог.

Так дай ей клинок!

Дремлет кицунэ в шубе из ветра.

Рога-ободок, пара-дух и мех-цедра.

Бессмертная жизнь всё течёт бесконечно,

Но к вечеру смерть наступает навечно.

Костёр разожгли — а кого убивают?

Наточен топор — палачей уважают.

Челядь простая — забавный народец:

Им важно, всегда чтоб был полон колодец;

Найти для семьи лишь одно увлечение -

Вот оно, главное их развлеченье;

Семейная цель — жить в злате-хрустали

И герб заиметь — только б все уважали!

Собрать мышеловку — счастья-то сколько!

Вам нечем заняться? Вражда, да и только!

Не спросят они: "А любишь ли сладкое?

Колется шуба твоя или гладкая?

Любишь ты кексы с орехом иль с ягодой?

Кормишь ли ветер ты северо-западный?

Веришь ты в фей или магию?" Что же!

Было бы это на них не похоже…

Челядь простая — забавный народ:

Им важно, всегда чтоб был долог поход;

Нужны им сраженья, оружье из дуба…

Родные места им как будто не любы.

А в книгах им нужен хороший конец,

надел чтоб герой победный венец,

Его б все любили и все уважали,

А главное — лично на казню приглашали!

А в доме у ведьмы тепло и спокойно.

Играет орган, и стоят трубы стройно,

И плавятся свечи, не зная тревоги,

И ветер лениво гудит на пороге.

Лаванда и вереск — в саду на опушке.

В лесу — перепалки, койоты, лягушки.

Прядёт ведьма лён, ткани ткëт и шьëт платья,

Любит печь кексы, блины и оладья.

Сама она — девушка в траурном платье,

С косой золотой и огнём за плечами,

Пахнет люпинами и барбарисом,

Ценит малину, бадан и мелиссу,

Сушит календулу, тмин и чабрец,

Понимает детей и спасает овец…

Не зная, живёт, о кострах и молитвах,

Но видит все беды в будущих битвах.

Всё помнит жизнь, секреты тая,

Всё видит душа, где концы и края,

Видит синих китов, что плывут по заклятью

Навстречу ей — девушке в траурном платье.

Видит дымок, слышит шепот меча,

Не узнает она клик палача.

Костёр разожгли — ну зачем убивают?

Она ночью не воет — лишь звезды считает,

Никогда не кричит — говорит не спеша,

Не играет с огнём — молодая душа!

Ведьма сделает всё, чтоб остаться в живых -

Опыт лет у неё в волосах золотых…

Она танцевала под пение птиц -

Теперь обернётся одной из сестриц.

Но останется жить льняное заклятье

От девушки в траурном платье.

Я видел, как утром ты пела,

Спрятав меч под разбухшим плющом,

Как ты долго на воду смотрела,

Укрываясь зелёным плащом.

— О чём пела?

— Только о людях.

— Значит, вовсе и не о чём.

Слушай, девушка, да забудь их!

В твоей песне они ни при чём.

Слышишь топот вне глаз твоих?

Деревянная дорога чудна.

Кто прервал тишину? Человек!

И лишь сердце сгорает дотла.

Говорит: «Ты в богов не верь,

Нам и Мидгарде хорошо…»

И осёкся, подняв взгляд вверх.

Рассмеявшись, опять зашёл:

«Всегда можно хуже. Молчи.»

(ты молчала с первого шага.)

Его окинули взглядом грачи:

«Ты бессмертен? Какая отвага…»

(Меч лежал у тебя в ногах.)

Птица села на звон колец.

На потёртых твоих сапогах

Спал навечно упавший венец.

Ох, как я тебя жалею,

Ведь хотел бы я дать века,

Но ты к людям идёшь, старея,

А обернёшься — увидишь рога.

— О чём пела?

— О людях и море.

— Продолжай. Уже лучше. Признаюсь:

Люди — скука, бездушность и горе,

Но ты — не их них. Я знаю.

Ты не помнишь, зачем им веришь.

А я помню — ты любишь их.

Ты сапожками берег меришь

И ценность вещей любых.

— О чём пела?

— Не помню, правда.

— Это слёзы?

— Да уж поверь!

— Твои «люди» — большое стадо

Ломающих в душу дверь.

У них наглость, хоть нет ключа.

Не следуй ты общей стае.

Стой! Зачем тебе блеск меча?

Не убить из, предупреждаю!

Ох, как я тебя жалею,

Ты осталась с людьми и впредь.

Ты и веру забудешь, старея,

Обернёшься — увидишь смерть.

«Одним из самых важных людей для меня был отец. С ним я провела гораздо больше времени, чем со всей родней, но так и не смогла понять, что он хотел сказать мне фехтованием и стрельбой. Он никогда не говорил глупостей или грубостей, ему было не до этого. Выполнение отцовского долга являлось его философией жизни. А долг этот заключался в том, чтобы я сейчас вспоминала его с той же любовью и теплотой, с какой он вспоминал бы меня.

Всё далеко не всегда получается с первого раза. Папу, в отличие от многих моих знакомых, невозможно было вывести этим из себя. Он лишь говорил: «Придёт время». У меня до сих пор мурашки от этих двух слов. Банальная фраза, пробуждающая во мне последние силы и желание идти дальше. Первый раз это было осенью. Я искала последний в году одуванчик. Когда неудача безумно меня расстроила, пришёл отец и произнёс всего два слова… Не понимая, как скоро я смогу увидеть цветы, я села на сухую траву прямо там, где впервые была произнесена эта «осенняя» фраза, и обещала ждать солнце. И правда, на следующий год я нашла последние цветы именно там. Нам с отцом обоим понравился этот опыт. Ему особенно.

Но саму осень он никогда не любил. Говорил, что в этот сезон волки становятся злее и любопытнее. Ему не было страшно ни за себя, ни за нас с мамой и братом. Его никак не бросала одна мысль: «Увидишь волка — не смотри ему в глаза. Они — как кривое зеркало. В них отражается душа. А увидеть свою душу глазами — значит убить её».

Благодаря папе я сейчас могу за себя постоять. Меч всегда при мне. На папе держится многое в моей жизни. С восьми лет он начал водить меня в лес и учить стрелять. Лес был похож на нашу библиотеку. Пройдёт время, и все они будут лежать на земле, как книги на столе. Как прочитанные книги, от которых будет веять жаром лета и запахом бумаги, и маминым венком из сухих, но всё ещё живых одуванчиков…

Мама… От неё всегда вкусно пахло одуванчиками и домашним уютом. Она редко отлучалась из дома надолго, никогда не отходила далеко от семьи. Мама — самая верная и преданная из всей нашей семьи. В ней не было ни капли жесткости, что меня даже удивляло. А её ласковый голос… От одного её слова хотелось зарыться в одеяло рядом с ней и крепко уснуть. Услышав её шёпот, бесконтрольно отвечаешь «Конечно». И жалко было бы ослушаться. Мама не ругала. Она считала это неверным методом воспитания.

За любовь к водяным лилиям мы с Либверием называли её Кувшинкой. Кувшинка на самом деле любила и уважала волков, они были для неё почти священными. В моём детстве она пела нам колыбельные, играя на арфе, чему и меня научила. Именно мама пристрастила меня к струнной музыке.

Выманить брата из комнаты всегда легко удавалось маме. Мне — с большим трудом, папу Либверий не слушал.

Наша мама часто готовила. Вечный запах мяты и мёда на кухне иногда надоедал папе с братом, но они ей этого так и не сказали. А я все прожитые нами выходные простояла с Кувшинкой у плиты, и лишь благодаря её стряпне могу без всяких затруднений приготовить себе обед.

Каждое воскресенье я собирала лаванду и приносила её маме через неделю уже сухой, собирая новый букет, и так раз за разом… Она ничего не говорила, лишь мягко улыбалась и ставила её в узкую, но высокую стеклянную вазу (тоже подаренную мной). Я любила её улыбку…

Сколько себя помню, каждое бабье лето мы ходили в лес собирать букет осенних листьев. Он потом стоял у нас сухим, но вечным до следующей осени.

На все мои выходки и фокусы Кувшинка говорила: «Характер закладывается в душе независимо от меры жестокости людей вокруг, к каждому надо уметь привыкнуть. Твой сложный. Его тяжело принять, но забыть уже невозможно. У всех свои волки в голове, и не стоит изменять себя ради других.» Этим мама научила меня не сравнивать, а искать в каждом свои особенности — «волков».

Сама она так и делала — любила критиковать, и ей было всё равно, что по этому поводу думаем мы. Поэтому ей нельзя было открывать никаких своих секретных решений. И вот, к нашему семейному сожалению, она так и продолжала думать, что правда победила и в мире не осталось тайн.

А вот тем, от кого я узнала истинное значение слова «секрет», стал мой брат, Либверий. Он был старше меня на шесть лет, но такая разница в возрасте не мешала нам быть неразлучными, как осени с сухой, жухлой, выгоревшей травой и листьями, шуршащими под ногами.

Либверий редко говорил с родителями, совсем никогда не упоминал о своих планах на будущее. Но со мной — со своей сестрой — он говорил обо всём, что его волновало. Просто он знал, что из всех, кто был ему хорошо знаком, только я смогу вытащить его из одиночества и показать наш мирок, где люди нормальные — не раздувают глупости так, что счастья не видно…

Моего брата мало волновала учёба, однако школу он окончил хорошо. Потом — один курс института и сдался. Ему не надо. Нанялся неофициально лектором в институт, где учился, удивляюсь только, как! Хотя чувство юмора и стиля у него было отменное (чем я очень гордилась), преподавать, когда бросил учёбу, было странно даже для нашей семьи.

Либверий играл на гитаре и учил меня. Долго дома мы никогда не сидели, — восседать дома на высокой табуретке с гитарой в руках, честно сказать, скука смертная — и мы ходили в лес, где либо представляли себя жестокими воинами страшных далёких земель, либо просто обсуждали свою непричастность к этому миру.