Читаем Сладкий вкус любви (СИ) онлайн бесплатно

Шей

Цель обучения на сегодня:

Учащиеся смогут узнать, когда пришло время браться за топор.

Я была в своем свадебном платье, когда он позвонил. Платье, вуаль, туфли и корсет повышенной прочности, чтобы скрыть мои складочки. Свадебное платье тоже было великолепно — тяжелое, пышное и непрактичное для июля, но, тем не менее, оно выглядело идеально.

Все было идеально.

— Из этого ничего не выйдет, Шей, — сказал Ксавьер.

Я знала, что он имел в виду, поняла еще до того, как мое имя слетело с его губ. Это было не о закусках, или ветвях кизила, нависающих над проходом, или о музыкальной группе. И я не была удивлена.

Хотя должна была удивиться. Должна была быть шокирована. Но места, где должны жить эти эмоции, были заполнены сухой, хрупкой пустотой, которая хихикала мне в ответ. И это кудахтанье сказало, что я должна была знать лучше.

Все, что я могла сделать, это сорвать фату со своей головы и швырнуть ее на плюшевый ковер гостиничного номера, в то время как четверка подружек невесты ахала от ужаса. Такой поступок с моей стороны значил многое, и они это знали. Испорченная прическа не была тем риском, на который я бы пошла, особенно за несколько минут до выхода на улицу для фотографий перед церемонией.

Фотограф опустил камеру, когда я сказала своему жениху:

— Ладно.

Ладно, очевидно, это не требует личной беседы.

Фотограф сделал шаг назад. Потом еще один.

Ладно, мы не поженимся через три часа.

Подружка невесты, Джейми, двинулась ко мне с вытянутой рукой и широко раскрытыми глазами.

Ладно, полтора года планирования — коту под хвост.

Подружки невесты, Эмми и Грейс, обменялись взглядами, которые, казалось, спрашивали: «Какого черта?»

Ладно, все, что, как мне казалось, я сделала правильно, было потрачено впустую.

Одри разгладила юбку своего темно-синего платья подружки невесты и проводила парикмахеров и визажистов к двери.

Ладно. Ладно. Ладно.

— Ты… ты слышала меня? — спросил он. — Понимаешь, о чем я говорю?

Хотела бы я сказать, что нет. Не то чтобы меня когда-либо раньше оставляли у алтаря — или чертовски близко к алтарю, — но в тот момент похоже оставили.

— Ты заканчиваешь это, — произнесла я, ненавидя дрожь в своем голосе. Он не мог вот так уничтожить меня и слышать, как я ломаюсь. Потом дернула за удушающий лиф своего платья. Казалось, что меня стошнит, если бы я не сняла с себя эту чертову штуку. — Ты сделаешь объявление для гостей?

Ксавьер ответил не сразу, и в этой тишине я услышала тиканье, очень похожее на сигнал указателя поворота.

— Я не могу это сделать, — сказал он, — потому что меня там нет.

Я не до конца понимала, что значит быстро изменить свои убеждения, пока мой жених не бросил меня и не отказался убирать учиненный им беспорядок, и все это в течение пяти минут. Потому что любила его, любила много лет, а он разрушил день нашей свадьбы. Я даже не удивилась. И прямо сейчас не могла получить доступ ни к одной из тех привязанностей, которые когда-то испытывала к нему. Все хорошее и доброе, что я когда-то связывала с ним, стало горьким. Просто исчезло. Как бы сильно ни любила его, я обнаружила, что теперь могу презирать, обижаться и ненавидеть его. Это пришло ко мне довольно легко.

И это действительно удивило меня.

— Что значит, тебя здесь нет? — спросила я, скидывая туфли цвета фуксии, которые идеально подходили к моему букету. — Тебе не кажется, что ты должен что-то сказать своей семье?

Он прочистил горло.

— Они не придут. Они уже знают. Я сказал им вчера. — Еще одно прочищение горла. Еще один сигнал указателя поворота. — После репетиционного ужина.

Из меня вырвался шокированный звук, что-то среднее между смехом и стоном от удара в живот. Теперь я была уверена, что меня сейчас вырвет. Но прежде чем побежать в ванную, я собиралась — впервые за три года — сказать этому мужчине именно то, о чем думала. Больше никакого редактирования. Больше не нужно держать лицо.

— Вчера? К черту все это. И пошел ты к черту. Не могу представить, почему ты рассказал своей семье еще вчера, но ждал восемнадцать часов, чтобы сказать мне. Человеку, на котором собирался жениться сегодня. И знаешь что, мне все равно. Я не хочу объяснений. Это не имеет значения. С нами покончено. — Я потянула за лиф, пока приятный треск не заполнил комнату. Потом мои подруги окружали меня, развязывали, расстегивали молнию и пуговицы, пока это великолепное платье цвета взбитых сливок, о котором мечтала всю жизнь, за которым охотилась, ради которого морила себя голодом, не оказалось у моих ног. — Никогда больше не разговаривай со мной. Никогда.

Я бросила телефон с намерением, чтобы он врезался в стену и рассыпался на миллион кусочков, но мой прицел явно сбился, и тот приземлился на кровать, его темный экран уставился на меня из моря хрустящего белого белья.

— Что тебе нужно? — спросила Джейми.

Я покачала головой. Триста наших самых близких друзей и членов семьи прибудут в течение часа. За исключением тех, кого Ксавьер уже предупредил. Исправить это было невозможно.

— Хочешь, чтобы я позвала твою маму? — спросила Эмми.

— Нет, — ответили мы с Джейми в унисон. Я восхищалась своей матерью, но материнство или утешение — это не те слова, которые кто-либо использовались бы, чтобы описать ее.

— Хочешь огромный бокал ликера и топор? — спросила Грейс.

— Как насчет огромного бокала ликера и свалить отсюда? — спросила Одри.

— Что-то вроде этого, — прошептала я.

— Мы с тобой, — поддержала Эмми.

И тогда, разбитая вдребезги, я зарыдала громко и истерично.

Подруги окружили меня, одна накинула халат мне на плечи, другая сунула в руку бутылку и с непоколебимой твердостью сказала: «Пей», третья выдернула шпильки из моих волос, в то время как другая подобрала платье и убрала его с глаз долой. Не то чтобы я многое могла разглядеть сквозь этот неконтролируемый поток слез.

— Да пошел он. — Это была Эмми.

— Он никогда не заслуживал ее. — Одри.

— Ему лучше надеяться, что я до него не доберусь. — Грейс, всегда такая дикая.

— Пока планируешь его расчленение, я спущусь вниз, чтобы… разобраться со всем. Поговорю с твоими мамой и отчимом.

Что-то в тщательно сформулированном заявлении Джейми о том, как справиться с моим крахом, задело меня сильнее, чем все, что бывший жених сказал ранее. Я поднесла бутылку ко рту и запрокинула голову, не заботясь о том, обожгла ли водка мне горло, потекла ли по подбородку или размазала помаду.

Ничто из этого не имело значения.

Мне больше не нужно было быть идеальной, и это стало своего рода странным прощальным подарком. Подарком, о котором я не просила и которого не хотела. Но мне нравилось все идеальное. Мне нравился этот образ. И я играла по правилам совершенства. Я все делала правильно.

И оказалось, что все это не имело значения.

Шей

Учащиеся смогут научиться сражаться с юристами, грузовиками для перевозки коров и пиратами.

— Милая, ты должна расписаться в получении письма.

Я моргнула, глядя на Джейми из своего кокона из одеял на ее диване, пьяная в середине дня и одетая в пижаму трехдневной давности. В течение двух недель после того, как меня бросили у алтаря, я была, по крайней мере, слегка пьяна большую часть времени, поэтому не плакала постоянно, что казалось улучшением.

Либо так, либо это признаки обезвоживания. Я не была уверена.

— Зачем? — спросила я.

Подруга собрала свои длинные, шелковистые волосы и завязала их в конский хвост.

— Не знаю, куколка. Я пыталась получить его за тебя, но чувак попросил удостоверение личности.

Мне потребовалась минута, чтобы соскрести себя с дивана. Поход к двери был для меня настоящим путешествием. Я всего несколько раз отваживалась выйти за пределы квартиры, превращенной в склад, которую Джейми делила с тремя другими женщинами, с тех пор как все развалилось в день моей свадьбы.

В первый раз, когда взяла себя в руки настолько, чтобы выйти из квартиры, я отстригла шесть дюймов волос — волосы, которые отращивала почти два года, чтобы создать идеальный свадебный образ, — а затем покрасила свой натуральный блонд в цвет розового золота.

У меня не было особой причины хотеть розовые волосы до плеч. Я не могла этого объяснить иначе чем то, что больше не хотела видеть в зеркале свою старую версию.

Именно это привело меня к тому, чтобы сделать татуировку. Что гораздо более постоянное, чем смена прически, но мне хотелось этого годами. Поэтому теперь нужно было зримое напоминание о том, что, кем бы ни была до этой катастрофы, сегодня я уже не та девушка.

Затем я продала все, что касалось моих прежних отношений. Платья всех видов: для фотографий помолвки, для вечеринки по случаю помолвки, для презентации подарков невесте, для девичника. Наряды для афтепати и ланча на следующий день, образы для медового месяца. Те потрясающие туфли цвета фуксии и фату. Все, что я носила с бывшим. Все случайные сентиментальные вещицы, которые тщательно собирала. Даже журналы для новобрачных двухлетней давности.

И это чертово свадебное платье. Как оказалось, я не испортила его каким-либо существенным образом. Просто небольшой разрыв по боковому шву, ничего такого, с чем портной не смог бы справиться. Учитывая, что этот дизайнер почти никогда не шил ничего, что подходило бы девушке шестнадцатого размера вроде меня, десятки невест выстроились в очередь, чтобы купить его у меня.

После этого мало что осталось. Лишь одежда, которую я носила, работая в детском саду. Коллекция штанов для йоги различных оттенков выцветшего черного. Коробка из-под обуви, полная дурацких сережек, которые я любила, но мой бывший жених ненавидел.

Итак, я была здесь с новой прической и свежими чернилами, потягивала ликер и смотрела бессмысленное реалити-шоу на диване моей лучшей подруги в старой пижаме, пока бывший наслаждался медовым месяцем, который я запланировала и оплатила в качестве свадебного подарка ему. Это была моя награда за соблюдение правил.

Это и еще то, за что, черт возьми, я должна была расписаться у двери.

Я прошаркала по квартире, накинув на плечи одеяло и крепко прижимая его к груди, потому что нельзя было доверять, что эта майка не расползётся на мне. Одно неверное движение, и мои сиськи могли вывалиться наружу.

Джейми прислонилась к стене, пока я передавала свое удостоверение личности и расписывалась в получении письма.

— Что это? — спросила я курьера.

— Не моя работа знать, — ответил он. — Моя работа — доставлять корреспонденцию, и ты не облегчила мне задачу.

— Как загадочно, — сказала Джейми, удаляясь по коридору.

Я повертела конверт в руках.

— Что бы это ни было, не думаю, что меня это волнует, — сказала я, тащась обратно к дивану. Потом бросила конверт Джейми. — Просто скажи мне, что там написано.

Я уставилась в телевизор, закутавшись в одеяло, и допила остатки поистине отвратительной смеси красного вина, льда и диетической колы. Ужасно. Преступление против вина. Но вкусно.

Джейми разорвала конверт, и я оценила — не в первый раз — полное отсутствие осуждения с ее стороны. Некоторые люди не вынесли бы такого долгого барахтанья в жалости в себе. Они не стали бы обсуждать дизайн татуировки или радоваться, когда первые пряди волос упали на пол салона. Джейми не осуждала, она принимала, и это было только одной из лучших черт в ней.

— Это о твоей сводной бабушке, — сказала она, перелистывая страницы. — Той, которая умерла.

Я поболтала льдом в своем стакане. Бабушка Лолли умерла пару месяцев назад, тихая и счастливая, в своей постели в доме престарелых во Флориде, который она настойчиво описывала как «отличное времяпрепровождение». Ей было девяносто семь лет, но это никогда не мешало ей срываться в сальсе по вечерам. Я жила с ней какое-то время в старших классах, когда у меня все было сложно, и нежно любила ее.

Она была одним из немногих членов семьи, которых я считала настоящей семьей. И всем сердцем верила, что отсутствие бабушки Лолли на моей свадьбе — это худшее, что могло со мной случиться.

Классный способ подразнить судьбу.

— Это не имеет никакого смысла, — пробормотала Джейми, перелистывая страницы. — Звучит так, будто она оставила тебе ферму. В Род-Айленде.

Мой взгляд упал на корзины для белья, мешки для мусора и разномастные коробки, собранные вдоль стены. Этот беспорядочный, ветхий хлам громко и гордо указывал на то, что какая-то группа моих милых, удивительных, сумасшедших подруг отправилась в роскошный высотный кондоминиум в Бэк-Бейе в Бостоне, который я делила с бывшим, и забрала все, что они посчитали моим.

Все, вплоть до почти пустой бутылки оливкового масла и веника, которого я никогда раньше не видела.

Они самые лучшие подруги, о которых только можно мечтать, и самые близкие люди, которые были мне родными здесь, в Бостоне. И продолжали спрашивать, не нужно ли мне чего-нибудь, все ли со мной в порядке. И правда в том, что со мной не все было в порядке. Даже близко.

Но я этого не говорила.

Я оглянулась на Джейми, спрашивая:

— Что?

Она покачала головой, указывая на лист.

— Нам нужно позвонить адвокату твоей сводной бабушки, потому что я не разбираюсь в этих вещах, и здесь есть целая куча дат и требований, которые кажутся действительно важными.

Я побрела на кухню, чтобы выпить еще один бокал вина со льдом и содовой.

— Это не имеет смысла. Вероятно, это ошибка. Лолли не оставила бы мне ферму. Она принадлежала ее семье сотни лет, и у нее есть четверо настоящих внуков, ну знаешь, от первого брака моего отчима. Она бы оставила ее им. Или моему отчиму. Или кому-нибудь другому.

Джейми указала на документ.

— Нам нужно позвонить этому парню.

— У меня нет телефона, — сказала я. — Ты забрала его. Помнишь?

В какой-то момент она вырвала телефон у меня из рук. Еще одно отличие ее от других, Джейми удерживала меня в моменты, когда я хотела накричать на бывшего за то, что он ждал до последних секунд дня нашей свадьбы, чтобы положить конец нашим отношениям, и в моменты, когда хотела, чтобы он объяснил, что произошло, сказал мне, что пошло не так, что я сделала не так. Почему он решил выставить меня дурой.

Объяснение не помогло бы. Я знала это. Но были моменты, когда я уставала быть пьяной, грустной и оцепенелой, и мне хотелось взорваться в гневе от того, что меня обидели таким небрежным образом. Хотела, чтобы эта ярость истощила меня. Чтобы истощила до такой степени, что я бы слишком устала, чтобы плакать или даже чувствовать онемение.