Читаем Август и все его камни онлайн бесплатно

1.

Мальчик одиннадцати лет, оккупировавший верхнюю полку в купе, давно не смотрел в окно, вслед снежным шапкам, ускользающим и от ветра и от поезда; только огни чужих домов могли оторвать его от вот-вот готового совершиться предательства командой пиратов своего капитана… Лес кончился, подбросив под окна состава советскую многоэтажку. Август вцепился в нее, носом приник к изморози на стекле – кружевные занавески да уютно залитая светом кухня, за столом собралась вся семья: сын-школьник, что вернулся с лыжной секции взмокший, налитый силой и скоростью, мать, вынимающая сережки, и отец, вникающий в результаты матчей – мальчишке хватило трех секунд, чтобы оказаться в чужой кухне четвертым: невидимкой устроиться на подоконнике между хлебницей и древним алоэ. Но стоило ему обхватить ладонями забытую отцом семейства чашку с чаем и затылком притулиться к холодному стеклу, вполуха прислушиваясь к обсуждению цен на ветчину между супругами, как мирную фантазию развеял окрик деда:

– По-твоему селезенка здесь, да? Под пищеводом, серьезно? Тимур, отвечай! – на нижнем ярусе перед столом с распяленной и выпотрошенной крысой замер перепуганный мальчишка лет восьми. Дед, одновременно проверяющий работы внуков, черкнул красным в тетради, после чего с раздражением захлопнул и хлестнул ею ученика по голове.

– Под желудок запихни, нет, выше… – пока Август, свесившись с верхней полки, раздавал советы, игнорируя угрюмую морду деда, в дверь купе постучали. Разом ставший похожим на родича семейки Аддамс Тимур – белая кожа, смоляные волосы, бусинки вороньих глаз – споро уложил кишечник в крыса и, орудуя пальцами будто завязывает края теста на сыром пирожке, закрыл разрез в пузе подопытного.

Как раз вовремя, чтобы вошедший кондуктор не заметил аморальной практики.

– Торжок через три часа.

Дверь закрылась и на мальчиков из зеркала уставились их же фальшиво улыбающиеся морды. В ладонях младшего поводил вибриссами оживший крыс.

– Талант, однако… – дед покачал головой – вот только ты ему печень вверх ногами повернул. Исправляй, бестолочь. А ты чего уставился? Спускайся, Август, – мальчик соскользнул с полки и аккуратно приземлился рядом с братом, поймав на лету брошенную учителем тетрадь; взметнулась и опала рыжая шевелюра, ребенок кивнул предсказуемой пятерке.

– В теории все верно, проверим практику, – Август схватил дедов нож, но был остановлен, – руку сперва разогрей. Нож – ваше главное орудие, он не терпит холодных рук.

Мальчику не терпелось проверить свои силы, но он послушно очистил от шкурки огурец, потом сделал рассечение до нутра и лихо выцепил зернышко, напоследок порубав тренировочный макет кубиками. Тогда старик, ссыпав овощ в тарелку, растянул на нарезоой доске змейку, зафиксировал ее у хвоста и головы скотчем. Змееныш, в руках деда лежавший смирно, оказавшись под взглядом мальчишки, на холодном дереве, заерзал, пытаясь скинуть липкие путы, зашипел. Его выпуклый немигающий глаз ни капли не походил на выпученные очи задыхающихся от страха кроликов, но Августу вместо ножа в руках померещились горячие пушистые уши.

– Ну!

Август бросил взгляд на младшего – тот, забившись в угол, играл с неправильным крысом, забыв исправить ошибку. Крыс уже был вял – перевернутая печень разбухала, накопив кровь.

– Август, не отвлекаться!

В груди бухнуло тяжко и глухо, металл в руке набряк и потянул к земле; мальчик накрыл рукой голову подопытного и поднес лезвие к зернистой шкуре змея. Наклонил кончик и попытался поддеть чешую, но ничего не вышло – змеиный покров не похож на рыбий. Тогда он расположил лезвие перпендикулярно и надавил, познавая, сколь упруг и неподатлив насилию покров живого.

Крохотные клыки впились в ладонь; мальчик вскрикнул, отдернув руку.

Из тамбура донеслись крики, удар сотряс вагон, их протащило против движения, а потом отбросило обратно: змей высвободился и уполз, наплевав на инерцию тормозного пути. Нож зашвырнуло под койку, книга о пиратах ударила Августа по носу и пока он отходил от слепящей боли, дед и брат умчались вон из купе, узнавать что случилось, подхватив куртки. Он натянул свитер и вышел в коридор, где протолкавшись сквозь пассажиров, выпал на пути, остудив в снегу место укуса.

В голове состава, обогнув возмущенных пассажиров и любопытствующих проводников, он нашел и деда, который уже осматривал сбитую составом телегу и храпящую кобылу, что все никак не могла встать, и мужика, который встать не пытался. Ударом в сторону швырнуло мотоцикл, водитель которого слепо шарил руками в попытках снять шлем, но еще не знал, что стал легче ровно на две ноги.

Дед, крича, что он врач, подтащил жертв поближе друг к другу; ему помогли добровольцы из зрителей.

– Книгу! – бросил дед через плечо братьям, осматривая мотоциклиста. Руками по локоть в крови он схватил черный переплет, протянутый запыхавшимся Тимуром, и швырнул рядом в снег, раскрыв на странице с расчетами. Мужик, правивший телегой, вдруг распахнул глаза и, сплюнув красное, поскреб кончиками пальцев ботинок Августа. Когда мальчик наклонился, то услышал отчаянное:

– Дочка.. Машка там.. одна же.. колготы.. не натянет.. – его прервал окрик деда, который уже начал замешивать.

Дед развернулся к толпе и завесил пути невидимым покрывалом.

– Держи морок, мне нужно руки освободить!

Август бросился было на помощь, но был остановлен: старику нужен был младший внук. Тимур, прогнувшись под тяжестью полотна морока, все же удержал иллюзию; Август обошел брата и увидел то же, что и толпа: к месту аварии подъехала скорая, медики грузили пострадавших на носилки. Но если обойти рельсы по сугробам, иллюзия рассеется и станет ясно, что скорая еще не скоро приедет, а пока ее нет, Мартын Резов, потомственный ведьмар делает что может.

Сперва старик прирезал лошадь, а потом, сняв топор с пояса, рассек грудную клетку и обнажил брюшину – Август отвернулся от отвратительного зрелища, зажав краем куртки нос. Зачерпнув лошадиной крови дед очертил границы пораженной зоны на торсах мужика и безногого. Затем сел на четвереньки и разгреб снег, а когда обнажилась мерзлая почва, застучал по ней в особом ритме.

Оба пострадавших в аварии на своих двоих сошли с рельсов, привязав телегу к практически не пострадавшему мотоциклу. Взмокший от напряжения Тимур рухнул в снег, как только исцеленные скрылись из виду; пассажиры расходились по вагонам и только брызги крови на кабине машиниста да отлетевшие во время удара ноги мотоциклиста под насыпью могли привести участников аварии в замешательство: они-то были уверены, что столкновение обошлось без травм, только лошадь сбежала.

Август помог подняться деду и, бросив последний взгляд на пятно выжженной до черноты почвы, где только что лежала истинная жертва, отданная смерти в обмен на акт исцеления, побежал греться в купе.

2.

Ладони взмокли, а сердце не попадало в такт моргающей лампе: там, под потолком, пары натрия в газоразрядной трубке марким желтым пятнали куртки школьников, пока девятиклассник Август Резов пытался поддеть ножиком щеколду на окошке кабины дежурного вахтера.

Из коридора послышались голоса, и мальчик паникуя завернулся в чье-то пуховое пальто, замерев аккурат под крючком, на котором держалось хрупкое прикрытие. Истертая древесина паркета разнесла по подвалу грузный перестук каблуков директрисы. У Августа на языке вертелось ее имя, шершавое и терпкое…

– Ключи от пандусов для колясочников, – сказала директор Барнохон тому, кто шаркал позади, не поспевая за широким шагом женщины. Старик-вахтер, чьего имени Август не знал, прошаркал к двери и отпер путь в святая святых, к хранилищу ключей.

Дышать под курткой становилось все тяжелее, а от мысли о том, что Барнохон, замечающая отсутствие сменки с другого конца коридора, повернется в его сторону и заметит ноги, торчащие из-под висящей куртки, становилось нехорошо. Он больше не мог рисковать, подглядывая через расстегнутую молнию, и теперь, смежив веки, ловил каждый звук, а с задворок сознания меж тем пробивалось паническое подозрение, что взрослые заметили царапины от его ножа возле щеколды и теперь стоят к неудачливому воришке вплотную с наручниками наперевес.

Но все обошлось: получив желаемые ключи – разве в школе есть инвалиды? – директор направилась к выходу. Вахтер же, зараза, уже уселся за стеклом и, судя по стуку, начал расставлять фигуры на шахматной доске, однако Барнохон окликнула его и поторопила проверить работу пандусов.

Август бросил взгляд на часы – до конца урока оставалось десять минут, самое опасное время, дежурные уже спустились накрывать и скоро, еще до звонка, в столовую понесутся самые голодные. Подвал им совсем не по пути, однако к обеду гардеробщица возвращалась с перерыва, так что едва голоса директора и вахтера затихли, он бросился к окошку вахты, за которым, помимо отчаянных пешек и вооруженных до зубов слонов, в уголке, имевшем славу стола находок, среди слетевших с рюкзаков значков с незнакомыми Августу персонажами и забытой шапки устроилась его добыча: сиреневый камешек. Неограненный, неправильной формы, он весь струился, будто изошник пролил в раковину масляный черный и фиолетовый, сбрызнул белыми разводами и не стал смывать.

Он не мог забрать его, ложь легла бы поверх камня, испортив находку. Из этой породы монахи ковали подвески Святого Стрекозы. Август не хотел быть привязанным к этому сокровищу, а ведь его, как заявившего о владении камнем, могли запомнить на вахте. Пока никто не заметил очевидно украденный у церковников чароит, его следовало изъять.

Да, Августу было проще украсть желаемое, чем соврать. Он дорожил словами, отмерял их рукой казначея и с отвращением избегал школьных спектаклей. Как могут люди пятнать себя ложью? Им самим не противно?

Но едва заметив царапины вокруг щеколды окошка вахтера, он содрогнулся от вины и, решив испытать удачу, присел перед дверью и для пробы нажал и подергал ручку, чтобы оценить надежность замка. Стоило надавить, как дверь поддалась, впуская подростка в комнату вахтера. Старик не запер!

Он вышел, сжимая в кармане брюк добычу, и вздрогнул, когда в раздевалку влетели взбудораженные школьники. Запрыгивая на лавку все они приникли к высокому подвальному окошку, Август же, зараженный настроением толпы, тоже встал на цыпочки в надежде разглядеть, что же происходит снаружи, у главного входа.

Снаружи прочь от школы промчались наспех напялившие куртки те неудачники, что забыли тетрадь с домашкой дома и теперь пытались урвать у обеденного перерыва время добежать домой и обратно, но не это приковало к себе внимание стайки школьников: во дворе из до боли знакомого Августу москвича его дед вытащил пацана, закутанного в плед, и опустил его в инвалидную коляску, пристегнув парня поперек туловища ремнем и затянув такие же крепежи на безвольных ногах, обернутых пледом. Парень сразу обмяк в кресле, словно без ремней давно свалился бы на асфальт, под ноги встречающему директору.

Мартын Резов, мрачный старик, нависающий над собеседниками, бросил пару слов директору и сел за руль навечно провонявшей деревенской пылью машины. Кто-то за шиворот оттащил Августа от окна. Взбешенный Кислов, хоть и был ниже и в очках, нехило так заехал однокласснику в живот его же рюкзаком:

– Какого черта я должен таскать твои манатки и искать тебя по всей школе, Резов?

– Потому что не можешь без меня прожить – Август демонстративно задрал рукав и бросил взгляд на неработающие часы – и пятнадцати минут? – Было бы круто сказать это со снисходительным взглядом сверху вниз, на одном дыхании, но реальность скрутила его в спазме, прижавшим руку к животу, пытающимся восстановить дыхание. И все же этого хватило: Кирилл Кислов, бешено сжав кулаки, вдруг выдохнул и, поправив воротник-стойку, вышел из гардероба, смешавшись с толпой школьников, хлынувшей в вестибюль, чтобы посмотреть на диковинную новинку на колесах.

Август задрал когда-то черную, а теперь выцветшую футболку и пощупал впалый живот – больно. Потом заправил ткань под ремень и по стеночке добрел в вестибюль, где из толпы, образованной вышедшими из столовой и мимо проходившими виновника столпотворения даже высокому Августу было не разглядеть. Так что он запрыгнул на скамью, подняв переполох в стайке младшеклассниц, и скорее по привычке достал из рюкзака щепку, чтобы взглянуть на новенького сквозь щель в деревяшке.

Он спрыгнул со скамьи, которую хихикая стали расшатывать мелкие девчонки и молча вышел к раковинам, где сунул голову под холодный поток. Хвост. У новенького не было ног, но был змеиный хвост, который под мороком безвольных ног, стянутых ремнем, не был виден человеческому глазу.

В столовую Август так и не зашел.

3.

Нож выскользнул из потных рук и Август, устав локтями и коленкой – всем телом – пытаться удержать птицу, отступил, тяжело дыша и оправляя болтающийся на нем бушлат с чужого плеча. Гусак, почуяв победу, ужом извернулся и, помогая себе гибкой долгой шеей, – чертовски крепкой в самом деле – крыльями и лапами взбил снег и перевернулся, чтобы, отряхнув озябшие лапы, преспокойно двинуться в сторону леса. Теперь, побывав на пороге смерти, гусь звал товарищей, последнего из которых доели еще на позапрошлой неделе.

Август, скосив темный глаз, глядел на его походку вразвалочку и пытался не думать о том, как вкусно шкворчат в духовке гусиные бедра. Надо было заточить заранее нож, чтоб не мучиться сейчас с бесполезной железкой! Как ни здорово было просто валяться, пялясь в мутное, набрякшее будущим снегом небо, но добыча уходила и лодыжки, обожженные пробравшимся в ботинки снегом, начали неметь. Мальчик перекатился на четвереньки и, отряхнув налипший снег с колен, бодро зашагал в сторону рощи. Покуда дорога, утрамбованная молоковозом, не завернула вниз, в поля, он даже не смотрел под ноги, но теперь осторожничал, шагая по укрытому снегом полю – всегда можно было угодить в завивку и получить чужое проклятие. Он видел такое однажды: в июле, когда жнут пшеницу, соседка Кузьмичиха нашла на своем поле колтун из скрученных вместе колосьев, а внутри тряпку с яичной скорлупой. Август тогда как раз вишни на границе участков собирал и слышал вопль женщины – она не заметила и срезала серпом завитый клок.

Полгода спустя померла ни с чего. Не ела ничего и даже церковник не помог, хотя пришел с настоящей Стрекозой, серебряной, с прозрачными крылышками и с чароитовым камнем по спинке. Освятил ей дом, ободрил надеждой на будущее, на весну, полную стрекоз – все одно не помогло. И врач приходил, сказал, мол, четвертая стадия, а это не лечится.