Читаем Вестники весны. Мифы двенадцати миров. онлайн бесплатно

Э-э-э-эй, конь, синий как ночь, синий в звездочках конь.

Э-э-э-эй, вот в его гриве закат заплутал среди звезд, да и пролился вверх.

Он увезет нас от обид в ту далекую страну,

где никто не скажет нам, кто и в чем был виноват, кто и в чем был виноват.

Марина Комаркевич.

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбили ногой. Сразу потянуло сквозняком, и Олежа наморщил нос.

– Дорогой брат, ради богини! Почему ты ещё здесь?! – с порога завопила княжна Яна.

– Прости, Олежа, я не хотел её пропускать, – чуть не плача взвыл Николя, судя по звуку, ворвавшийся в комнату вслед за княжной.

Олежа повернулся на бок в сторону гостей, не собираясь вставать с подушек:

– Потому что ещё зима, Яна. Прикрой дверь, Николя, да не расстраивайся. Что уж с ней поделать?

– Княже, – простонал Николя, – а мне-то внутри остаться или снаружи?

Олежа неопределённо повёл плечом.

Сестра, звонко щёлкая каблуками по полу, мерила шагами комнату.

– Сколько ты ещё планируешь валяться? Весна уже родилась! Кюна издала указ начать медовую доглядню седмицу назад. И что мы видим?

– Мы ничего не видим, – пробурчал Олежа.

– А почему ты до сих пор не прозрел? – снова возвысила голос Яна.

От криков княжны у Олежи зазвенело в ушах. Ему невыносимо хотелось прикрыть их, но из уважения к старшей сестре пришлось сдержаться.

– У тебя времени в обрез! – Яна шуршала пергаментом. – Ты это видел? Ах да! Ты же у нас слепой! Ну, так я тебе зачитаю!

Олежа подумал: «Не пора ли спрятаться под подушкой?» Сестра нападала на него так, будто он мог как-то повлиять на своё зрение.

– Пасека Хольгрида, Иволги, Темерника, Медовые Улаи, пасека Пафнурия, – тараторила Яна. – Потом у тебя что? Явиться в Беломедье, пока Эрулайн не взойдёт в зенит. Как планируешь всё успеть?

– Ты что, не видишь, что я слепой?! Не могу я в доглядню пойти, – с толикой обиды прогудел Олежа, приподнимаясь на локтях.

– Да мне плевать на твою спячку! Собирай своих чудиков и отправляйся в дорогу!

– Но как я должен идти? С палочкой?

– Да хоть пластом в телеге, но выезжай, я тебя прошу, – тон княжны стих и сменился на умоляющий.

– Пока не вернётся зрение, я никуда отсюда не выйду. – Олежа снова уронил голову на перины.

От его движения пыль, прятавшаяся в подушках, взлетела, и князь, вдохнув её носом, громко чихнул. От этого звука Яна снова взбодрилась:

– Да почему? Почему ты не можешь ехать?!

– Где ты такое видела – доглядню с лежачим князем? Пасечники нас уважать перестанут. – Олежа зевнул.

– А-а-а! Да прекратишь ты когда-нибудь переживать, кто и что о тебе подумает?! – Яна со злостью отшвырнула листок пергамента.

Вопреки её вспышке, тот мягко заскользил по воздуху и опустился на пол.

– Поглоти тебя Бездна, Олежа! Мне плевать как, но ты выполнишь всё в срок! – рявкнула она и выбежала, напоследок, саданув дверью о косяк.

– Вот же кипучая женщина, – донёсся тихий голосок Николи.

Похоже, он спрятался куда-то в угол, подальше от бушующей княжны.

Олежа вздохнул. Вокруг всё ещё была пустота. Зима в этом году слишком затянулась, и князь, как никто другой, ощущал это на себе.

– Она права. Весна уже в мире Живы, а он… оно всё ещё спит. Почему, Николя? Может, ты мне скажешь?

Николя подсел на подушки.

– Я попробую, Олежа, поглядеть, в чём дело, но ничего не обещаю.

Он замычал что-то невразумительное, побулькал горлом и надолго замолчал.

Олежа не знал, оцепенел ли Николя, перешёл ли в мир грёз или просто сидит молча, задумавшись о своём, но не решался спросить. Ему не хотелось показывать, что он не разбирает происходящего перед самым носом.

Они сидели в тишине, и князь изо всех сил прислушивался к дыханию друга.

– Ничего не пойму, Олежа. Может, холодно ещё слишком? А ты не пробовал попросить Анну, чтобы она разбудила зрение? – наконец пробормотал Николя.

Олежа отвернулся в угол. Нащупал стенку и уткнулся в неё лбом. Князь уже не первый день обдумывал молитву богине. Но как просить её о таком, не представлял. Ведь Анна осуждала тот способ, которым Олежа получал своё зрение.

– Нельзя, – грустно сказал он. – Значит, ждём. Всю зиму прождали, ещё несколько дней осилим.

Николя отчего-то не уходил.

– Ты на Яну-то не обижайся, – попросил он. – Не понимает она, каково это… быть не таким как все.

– А ты у нас, будто понимаешь? – прогудел Олежа и сердито прибавил: – Нечего меня жалеть! Лучше бы я никогда не знал, каково это – видеть. Тогда и тосковать не о чем было б.

– Я-то, может, и понимаю кое-что, – чуть слышно вздохнул Николя.

Олежа услышал, как скрипнула входная дверь, и кто-то из холопов прошаркал по полу. В каминной печи затрещала разгоревшаяся береста, и по комнате потянулся лёгкий запах занявшихся дров.

– Пролежни ещё не появились, княже? – раздался ворчливый голос, и Олежа тут же признал дядьку Михайло.

– Дядь, ты, что не сказал ничего? Я и не узнал тебя.

– Проверял, вдруг ты видишь уже.

– Видел бы, встал.

– Да ты, поди, и не встанешь. Полгода провалялся. Хоть бы на двор вышел, кости размял да топорики покрутил! Подумаешь, что слепой, руки – чай не отпали?

– Не пойду я на двор. И не проси даже. Мало я, что ли, по жизни позорюсь?

Дядя Михайло зафыркал.

Олежа уткнулся в подушки. Ожидание становилось всё мучительнее. Друзья и родичи, подгонявшие князя, не помогали перенести немощь, а лишь напоминали князю, в какое беспомощное существо он превратился.

– Анна, дай мне терпения выдержать всё это! – как-то ночью взмолился Олежа.

Нельзя ему просить о пробуждении зрения, но хотя бы в такой малости, как терпение, вдруг богиня не откажет?

Ясные лучи просочились сквозь занавески. В них кружились расплывающиеся блики.

Только тот, кто знает, что значит терять зрение, может по-настоящему оценить чудеса световых переплетений. Олежа проснулся, словно в другом мире. Ещё слабое, затуманенное зимой и городским шумом, его волшебное зрение вернулось. Сам князь остался слеп, но начал различать свет всем телом и даже больше чем телом. Так, точно у него открылись тысячи невидимых глаз.

Забарабанили в дверь.

– Олежа! Сегодня! Я видел! В мире грёз!

Олежа с улыбкой открыл Николе дверь, взревел, схватив друга за шиворот, и затряс его в воздухе:

– Я знаю! Знаю! Хвала Анне! Собирай наших! Выезжаем в доглядню!

Грудь Софии сдавило, затем лёгкие резко наполнились воздухом. Девочка в замешательстве открыла глаза.

Ещё ночь. Тишина. Мир грёз выплюнул её из себя, будто по ошибке заглоченную муху.

Голова Софии болела, как будто невидимая швея перепутала её с игольницей и навтыкала в неё толстых швейных булавок.

Боясь пошевелиться, девочка лежала, уставившись в потолок фургона, и пыталась осознать события, увиденные в мире грёз. Красный и чёрный перемешивались перед внутренним взором. Воспоминания сна с трудом прорезались сквозь корку сознания.

Медленно пришло понимание: «Я увидела будущее. Увидела… предательство сестры. Ох! Чем бы это ни оказалось… нужно рассказать об этом божественным братьям!»

София, позабыв о головной боли, соскочила с подстилки, сдёрнула тряпицу с окна и уставилась на Эрулайн. Узкий месяц, казалось, заглядывал через глаза прямо в душу. В благоговении София рухнула на колени, сложила руки в знаке Эры и сбивчиво пересказала своему богу всё, что запомнила в мире грёз. После, кусая губы, застыла в ожидании его ответа.

Но Эра молчал.

«Может, он не слышит? Или спит? Спят ли боги ночью?» – Девочка смотрела на месяц так пристально, что позабыла моргать. Глаза заслезились.

– Пожалуйста, ответь! Скажи, что ты услышал! – взмолилась она.

– Что за бред, ма-ам? – я застонал от досады. – В смысле ты не поедешь? Только из-за тебя я тащусь на эту Святым Господом забытую Живу, и ты говоришь, что не полетишь?!

– Полечу, конечно. Ты меня не слушал? – с улыбкой сказала мама, однако взгляд её выдавал смущение. – Я всего лишь отправлюсь на грузовом дирижабле. Хочу проследить за транспортировкой.

Замигали красные огни предупреждения, и мимо нас, грохоча гусеничными лентами, проехал робот-погрузчик. Я, скривившись от шума, проводил его взглядом. Робот направился к грузовому дирижаблю, и присоединился к небольшой армии своих собратьев. Я перевёл взгляд на маму и справедливо возмутился:

– Там справятся и без тебя! Здесь толпа погрузчиков! Зачем оставаться?

– Моя лаборатория, как видишь, всё ещё не приехала. Если роботы повредят материал, новый мы будем ждать несколько месяцев. – Она мягко развернула меня за плечи по направлению к пассажирскому дирижаблю.

Сопротивляясь, я упёрся ногами в бетон, скользя под её напором:

– Тогда я останусь с тобой!

– Алекс, в чём дело? Почему сегодня ты решил вести себя как ребёнок? Давай-ка поговорим как взрослые?

Я засопел в негодовании, но всё же постарался успокоиться и сфокусировался на трещинах бетонного покрытия. Мне ужасно не хотелось оставаться одному в толпе незнакомцев. И упаси, Святой Господь, ещё кому-нибудь из попутчиков приспичит со мной заговорить. Но признаться в этой причуде мне стало как-то стыдно, поэтому я забормотал:

– Ты не понимаешь. Что-нибудь обязательно пойдёт не так! Что если просвет закроется, а вы не отправитесь?

– Всё будет хорошо, не переживай. – Мы уже подошли к трапу пассажирского дирижабля.

Я вцепился в перила, отказываясь подниматься.

По трапу как раз шла семейная пара с дочерью, и девчонка ехидно обернулась, явно вслушиваясь в нашу перепалку. В её улыбке я прочёл презрительное «Маменькин сынок», но мама, ничего не заметив, продолжала увещевания:

– Просвет не закроется ещё пару часов, мы все успеем сквозь него пролететь. Но если что, подождёшь меня на месте.

Эта идея – торчать одному в новом мире и ждать, когда откроется следующий просвет, – вместе с её снисходительным тоном стали последней искрой, подпалившей вяло тлеющий костерок моего терпения, и я вспыхнул:

– Просто признай – дурацкие колбочки тебе важнее меня! Мы летим на другую планету, а ты выбираешь стекляшки! – Я отбросил руки матери и, забравшись на три ступеньки по трапу, возмущённо уставился на неё сверху вниз.

– Конечно, нет! – Она обошла трап сбоку и осторожно, по-доброму заглянула в глаза. – Иди же, посадка заканчивается.

Лучше бы закричала. От её тихого голоса я почувствовал себя и вправду скандалящим ребёнком и отвёл взгляд.

– Но, я бы мог… – начал я.

– Никого, кроме меня, на грузовой не пустят. Там нет безопасного места, – перебила она.

По трапу взбежал опаздывающий господин и толкнул меня, заставив прижаться к перилам.

– Иди. Не маленький уже, думаю, справишься с перелётом без меня? – мама тут же протянула руки через перила и сжала мои ладони.

Я закатил глаза в сторону серых туч, понимая, что всё-таки придётся лететь одному. Мама тут же почувствовала моё смирение.

– Люблю тебя больше всех на свете.

С этими словами она выпустила меня и я, не удостаивая её ответом, поплёлся вверх по лестнице.

Вслед мне донеслось:

– Увидимся через несколько часов!

Перед самым входом я остановился, в последний раз обернулся на мир, который предстояло покинуть. Мама уже скрылась из виду – наверное, убежала к своей лаборатории. Святая Земля дремала в предрассветных сумерках.

Монументальные здания тёмно-серыми силуэтами возвышались на горизонте. Уже очерченные багровыми лучами рассвета, они, словно клыки древнего существа, врезались в небо. Всё как-то мерзко и тоскливо.

Но как глупо! Не навсегда же прощаемся. Я одёрнул себя и шагнул в салон.

Занял место между двумя пассажирами, пристегнулся. Кресло оказалось далеко от иллюминатора. Да какая разница, ещё успею насмотреться.

Рядом сидела фифуля с бледным, отливающим серостью лицом и барабанила длиннющими тетрарадонитовыми ногтями по подлокотнику.

– Почему ты не сдал её в багажное отделение? – кривя губы, спросила фифуля и указала на чехол с укулеле в моих руках.

Я не собирался отвечать на глупые вопросы всяких проходимцев, поэтому решил осмотреть салон. Внутри ничего интересного. Серо, душно.

Я ненавидел оставаться один среди незнакомых людей. Так особенно остро чувствовалось одиночество. Чтобы не мучиться, отдал мысленный приказ амультаре: включить музыку погромче и отвернулся от фифули.

Лысый мужик с противной волосатой родинкой на носу.

«Замечательно».

Пришлось смотреть в потолок.

Музыка не успокоила и не отвлекла. Мысли активнее закружились вокруг навалившихся проблем. Месяц назад случился полный крах всего: на целых два года маму переводили в ботаническую лабораторию на Живу. В Наукоград – «величественный оазис знаний», как они его называли. Впрочем, в его «величественности» я сильно сомневался.

Сбылась мамина мечта, а мне пришлось оставить всю привычную жизнь за бортом дирижабля.

Мама клялась, что мне понравится в Наукограде – супер технологичном месте, куда слетаются лучшие умы сверхновых людей. Где детям предоставляется прекрасное образование, жизнь в новейшем городе, идеальная экология и бла-бла-бла…

Я же ко всем этим ботанским прелестям относился скептически. Если командировка затянется на пять лет, десять или навсегда? Что дальше? Поселиться на чужой планете? Учиться на биолога? Ковыряться в земле, как мама, и восхищаться каждым найденным корешком?

Казалось, дирижабль не отошёл от станции, поэтому я немало удивился, услышав обращение бортового компьютера:

– Внимание пассажирам! Дирижабль S-67 набрал достаточную высоту и готов к переходу в просвет. Просьба оставаться на своих местах.

Я резко вдохнул и вжался в спинку кресла, ожидая удара, толчка или чего угодно при переходе через просвет. Фифуля вцепилась в подлокотник так, что даже, втянула тетра-ногти в подушечки пальцев. Ничего не происходило. Я тщетно вглядывался в иллюминатор, но оставалось неясно, далеко ли до просвета.

– Внимание пассажирам! Дирижабль S-67 благополучно преодолел просвет. Мы находимся в небесном пространстве планеты Живы и пролетаем над горным хребтом Щит Мтори, расположенным на Иордическом острове. Приблизительное время пути до Наукограда – пять часов тридцать минут.

Пять часов до Наукограда – это значит, что просвет открылся близко к месту назначения.

Пассажиры таращились в иллюминаторы, но я по-прежнему не видел ничего, кроме неба, которое у нас на Святой Земле такое же серое. Потеряв к нему всякий интерес, я расслабился и сполз по креслу, устраиваясь поудобнее. Подумал, не запихать ли укулеле под сидение, но остановился.

– Хе-ей… щстт… – зашептали голоса в голове.

– О не-е-т! – проворчал я, сжимая чехол в руках.

Только этого не хватало! Я бросил взгляд на соседей. Во встроенном в руку кармане у меня лежали таблетки, но не хотелось доставать их при всех и привлекать лишнее внимание пассажиров.

– Ккк… ааллщщ… – крыльями бабочки шелестело эхо.