Читаем Спи, мой мальчик онлайн бесплатно

Caroline Valentiny

Il fait bleu sous les tombes

Перевела с французского Екатерина Даровская

Дизайн обложки Татьяны Перминовой

Издательство выражает благодарность Литературному агентству Анастасии Лестер (SAS Lester Literary Agency) за содействие в приобретении прав

Издание осуществлено в рамках программы содействия издательскому делу «Пушкин» при поддержке Французского института в России

© Editions Albin Michel — Paris 2020

© Даровская E. Ф., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2021

В детстве, когда еще был жив, по вечерам он ложился на траву, чтобы смотреть на небо. Сегодня, вытянувшись под прямоугольником травы, непроницаемой для света, он силится щурить глаза, но проку в этом нет: он больше не может ничего увидеть. Мысли перекатываются под камнями, ни одна не задерживается в голове. Он наблюдает за их ходом. Лежа в могиле, он пытается размышлять. Что еще остается делать, когда все застыло в неподвижности? Он сосредоточивается на легких шажках птиц по земле. На крашеной ограде, которая словно бы очерчивает контуры неба. Он слышит шорох гравия над головой, отдаленные голоса припозднившихся посетителей, покидающих аллеи, скрип калитки и железный лязг петель. Настал вечер, говорит он себе. Настал час, когда все озаряется последней золотистой вспышкой и гаснет. Вскоре остаются одни только птицы. Потом засыпают и они. Весенний воздух наполняется тишиной, и на душе у молодого человека становится немного тоскливо. Сон не приходит в его тело, не знающее отдыха. Листья деревьев тускнеют. Темнота сгущается. Матери закрывают ставни на окнах в детских. А он продолжает ждать. Ангел, который должен был прийти за ним, кажется, заблудился.

В нескольких метрах от него вдруг раздается негромкий шум, и он настораживает уши — если, конечно, считать, что у него все еще есть уши. Глухая волна распространяется по доскам гроба, достигает затвердевших барабанных перепонок. Топот ног. Шаги раздаются ближе — настоящий «Галоп барабанов»[1] над его головой.

Голоса. Шушукаются. Переговариваются. Сдерживают смех.

— Дай-ка закурить!

Чирканье спички. Захлебывающийся кашель. Их пятеро, может быть, шестеро.

— Травка где?

— Здесь. Доставай пакет.

Молодой человек под землей узнает голос Клемана Мэе, брата Жюльет.

— Забористая штука, гарантирую. Ну, налетай. Будучи живым, он никогда не курил травку. Эх, такой шанс пропадает. Забота о здоровье свинтила за компанию с его жизнью. В кои-то веки можно было бы расслабиться.

— Вот блин!

Да, это точно его голос. Это точно Клеман.

— Что?

— Уходим. Поживее, раз-два-три. Валим отсюда. Бегом.

— Ты чего?

— Уходим, кому говорят. Шевелитесь.

Наверху никто не двигается с места.

— Эге, да ты никак струхнул?

— Знаешь, что под твоими ногами? Под сиреневым цветком, на который ты чуть не наступил? Там лежит Алексис Виньо. Ну же, идем отсюда.

Сразу сбавившие тон голоса. Какое-то шарканье. Потрескивание сигарет. Похрустывание коленных суставов. Он напрягает слух. Пожалуйста, останьтесь еще ненадолго. Хоть на несколько минут.

Одна из девушек теряет терпение:

— Народ, ну пойдемте уже. Я дрейфлю.

Снова шуршание гравия под ногами. Снова скрип калитки и железный лязг петель. Он слушает, как его знакомые покидают кладбище. Мысленно тянется за ними, проникает в их дома, видит светлые шторы на их окнах, входит в их комнаты со свежевыстиранным постельным бельем, слышит похрапывание их спящих родителей. Он хотел бы последовать за ними. Хотел бы нырнуть в кровать, вдохнуть запах чистого белья, ощутить тепло одеяла. Нежные розовые нити вечера уступили место скуке. Он хотел бы забыться, но сон все запаздывает.

Весенний день выдался погожим. Листва деревьев легко шелестела на ветру, а солнце развешивало свои лучи на надгробных камнях так старательно, словно все будет длиться вечно. Мадлен недоумевала, как подобное место может таить в себе столько красоты. Она перестала слушать священника, чьи слова казались ей неподобающими, и вознеслась душой к вершинам деревьев. Там можно было верить, что ее сын не умер. Она чуть сильнее оперлась на руку мужа. Тот приобнял ее, выражая поддержку. Но вот уже несколько дней больше ничто не поддерживало Мадлен.

Она рассеянно смотрела, как первая лопата земли рассыпается по деревянной крышке гроба, и думала о том, что готова улечься возле Алексиса и позволить земле засыпать и ее саму. Бог знает, почему она этого не сделала. Без сомнения, она мыслила не очень-то здраво. Да и о каком здравомыслии может идти речь, если мать продолжает разгуливать по поверхности земли, тогда как ее сын спит внизу?

Мадлен украдкой поглядывала на людей, гадая, считают ли они ее плохой, ведь она не плачет.

В любом случае, матерью сына, который сводит счеты с жизнью, может быть только плохая женщина. Она пыталась плакать, но слезы оставались где-то на далеком и недосягаемом континенте. В голове мелькнуло: я не успеваю к обеду, нужно предупредить сыночка. Почти в ту же секунду она вспомнила, что сыночек спит таким глубоким сном, что обед ему больше не понадобится. Почти в ту же секунду. Промежуток времени в этом «почти» напугал ее не меньше, чем мысль, что сын может простудиться под этой толщей сырой земли.

Маленькая ручка обвилась вокруг ее руки, потянула за край рукава.

— Мама, — позвал детский голос.

Она не отвечала.

— Мама! — повторил голосок.

Она перевела взгляд на свою дочь. Ноэми пять лет, у нее голубые глаза, ямочки на щеках и россыпь каштановых локонов вокруг лица.

— А куда ты смотришь?

Мадлен вгляделась в лицо ребенка. Лоб у дочки большой и выпуклый, как лоб Алексиса. Волевой подбородок напоминает подбородок брата. Мне нужно почаще смотреть на нее, подумала она.

Когда все было позади и земля наконец поглотила ее большого мальчика, Мадлен позволила мужу отвести себя на несколько метров в сторону, чтобы выслушать соболезнования. Все казалось ей таким холодным. Ей хотелось бы музыки, но единственным музыкантом в семье был Алексис, а он умер. Ей хотелось сесть на землю и быть рядом с сыном. Люди подходили, обнимали ее за плечи или брали за руку, бормоча какие-то слова, напоминающие извинения. Их сочувственные речи доходили до нее словно издалека, их удрученные взгляды казались гримасами любопытства. Мадлен поймала себя на мысли: если прежде она не была плохой, то теперь станет такой наверняка. Мадлен резко затошнило, она отбежала за куст, и там ее вырвало. Рука, легшая на ее лоб, помогла ей подняться, развернула, чтобы обнять. Мадлен не обрела в этом объятии ни капли утешения.

Директриса поселковой начальной школы, когда-то учившая Алексиса, разрешила провести поминки в школьной столовой. Школа располагалась совсем рядом с кладбищем. Все отправились туда длинной процессией, на которую лились солнечные лучи. Работники похоронной службы приготовили бутерброды с маслом и ветчиной и наварили много кофе. Запах внушил Мадлен отвращение уже на пороге, и она покинула столовую, шепнув что-то на ухо Пьеру, который посмотрел на нее с тревогой и укором. Она вышла на поле и размеренно прошагала два километра до своего дома, вернее, это расстояние преодолело ее тело, потому что голова не оставляла заваленного цветами нагромождения рыхлой земли, под которым отныне покоился Алексис.

Когда ваш ребенок умирает — сколько бы лет ему ни было, даже если он стал почти взрослым мужчиной, чья сила восхищала вас, когда он крепко прижимал вас к себе, — он опять становится младенцем, за которым нужно постоянно присматривать, и вы вдруг осознаете, что потерпели поражение, что вы должны были защищать его, что защищать его было единственным делом, которого требовала жизнь от вас, от вас — от матери этого ребенка.

В первые недели после похорон друзья и близкие приходили проведать семейство Виньо, затапливая их несчастный дом своим сочувствием, и Мадлен хотела задраить все двери и окна. Как Пьеру удавалось абстрагироваться от этих назойливых визитов, было для нее загадкой. Мадлен думала только об одном: запереть входную дверь на ключ, наглухо закрыть окна, сделать так, чтобы ее никто не трогал. Люди наконец взяли в толк, что их посещения нежелательны, и уже не приносили пирожных, не предлагали приглядеть за Ноэми и не смотрели глазами побитой собаки. Проходя мимо дома Виньо, они растягивали губы в мимолетной печальной улыбке. Они перестали звонить, и Мадлен обрела долгожданный покой.

Почти все время она проводила сидя на диване и смотрела куда-то вдаль. Стороннему взгляду могло показаться, что она отрешилась от мира и теперь скрывается в некоем месте, где нет ни звуков, ни запахов, ни жизни, ни смерти. Однако это впечатление было обманчивым. Мадлен не погружалась в пустоту, не витала в облаках и не отключалась от реальности. Она все слышала и воспринимала отчетливо, но у нее не было сил вернуться к прежней жизни. Она размышляла. Размышляла денно и нощно. Она крутила и вертела в голове эту загадку, крутила и вертела на внутреннем экране выражения глаз своего сына, звук его голоса, манеру его поведения. Она спрашивала себя, как такое могло случиться. Как, ну как такое могло случиться? То, что он покончил с собой. Матери должны чувствовать подобные вещи. Она пересматривала фильм последних месяцев. Останавливалась на каждой детали, на каждом обрывке разговора, который возвращала ей память. Неужели он так ловко запудривал ей мозги? Неужели она была настолько глупа? О чем мечтал ее сын, каким он видел свое будущее? В последнее время она и вправду замечала, что он очень поглощен чем-то. Он стал молчаливым, уклончивым. Мадлен полагала, что сын выдерживает некую дистанцию, что ее птенчик готовится вылететь из родного гнезда. Она так долго ждала, когда он наконец перестанет быть робким и чувствительным юношей. Неужели он просто морочил ей голову? И почему он решился на подобное? Мадлен считала, что всегда слушала его, подбадривала, не желала ему ничего кроме счастья; если бы в жизни сына и впрямь что-то настолько разладилось, неужели он не сказал бы ей об этом? Но что она вообще знала о нем? В чем именно могла быть уверена? Она должна докопаться до истины. Она должна сделать это, иначе потеряет рассудок.

Лежа на кладбище своего родного поселка, на глубине шести футов под землей, как полагается, тело Алексиса продолжало медленное разложение, которое должно было превратить его обратно в ничто. Мы начинаемся в тишине, на земле, за занавесью материнских кулис; мы заканчиваемся в тишине, под занавесями земли, наша душа рассеивается и исчезает. Будь у Алексиса выбор, он предпочел бы, чтобы его оставили на каком-нибудь маленьком пляже, уединенном и спокойном, где его никто не потревожил бы, где его тело могло бы медленно расплываться, на воздухе, среди приливов, птиц и соленых ветров. Но, кажется, человек обрел душу тогда, когда начал хоронить своих усопших; что ж, пусть будет так. По крайней мере, здесь у него есть окружение. Сосед слева — покойный отец его одноклассника. Алексис хорошо знал его, это была настоящая глыба, важный человек в жизни их поселка. Он умер двумя месяцами ранее, прямо во время заседания администрации. Причина смерти — тромбоз, возраст — пятьдесят лет. Работа — это здоровье[2]. Справа лежит одна очень-очень пожилая дама. Сколько ее помнил Алексис, она всегда была старой. В те годы, когда она держала забегаловку на центральной площади, дама славилась тем, что тайком угощала детей сладостями. Алексис не представлял ее себе иначе, как стоящей за прилавком в окружении газет и сигаретных пачек либо повернувшейся к клиенту спиной в тот момент, когда она включала кофеварку. Только теперь, когда они оба оказались в одинаковых условиях, до него дошло, что и она была настоящим живым человеком. Что какие-то люди произвели ее на свет, что когда-то и она была молодой. Ее похоронили в тот же день, что и его. Несколько старых подруг этой дамы отважно дошагали до кладбища. Алексис слышал их кашель. Дама умерла три дня назад, и причина ее смерти не вызвала сомнений ни у кого: пустая катушка, нить жизни размотана до конца, ее никто не перерезал, она просто закончилась. Никогда в жизни (теперь он мог с полным правом так говорить) Алексис не думал, что однажды позавидует мадам Карамель.