Читаем Точное мышление в безумные времена. Венский кружок и крестовый поход за основаниями науки онлайн бесплатно
Точное мышление в безумные времена. Венский кружок и крестовый поход за основаниями науки
Венский кружок сформировался вокруг нескольких философов межвоенной эпохи. Члены кружка занимались вопросами философии, лингвистики, физики, математики, логики, общественных реформ, образования, архитектуры и коммуникации. "Кружок бурлил от громогласных споров и молчаливого недоверия. И разве может быть иначе, когда встречаются философы?" Автор создал яркие портреты основателей кружка и его участников: Морица Шлика, Отто Нейрата, Рудольфа Карнапа, Курта Гёделя, Карла Менгера и других, а также тесно связанных с кружком Людвига Витгенштейна и Карла Поппера. Чудовищные экономические и политические потрясения в Австрии и Германии сформировали исторический фон, на котором собирался кружок, они же стали главной причиной его недолгого существования. Идеи, сформулированные членами кружка, повлияли на современный мир: от изобретения компьютеров до системы универсальных графических изображений и устройства жилищ. Большинство из них мы воспринимаем как данность, однако в момент появления они были по-настоящему новаторскими.
Документальная литература / Биографии и МемуарыKarl Sigmund
Exact Thinking in Demented Times. The Vienna Circle and the Epic Quest for the Foundations of Science
Издательство CORPUS ®
Я сижу в саду с философом; указывая на дерево рядом с нами, он вновь и вновь повторяет: “Я знаю, что это – дерево”. Приходит кто-то третий и слышит его, а я ему говорю: “Этот человек не сумасшедший: просто мы философствуем”[1]
Если бы мы открыли окно и нас услышали прохожие, не миновать бы нам или тюрьмы, или сумасшедшего дома[2]
Как-то вечером ранней осенью 1959 года я рылся на полках книжного магазина Кеплера в Менло-Парке и случайно наткнулся на тоненькую брошюрку под названием “Теорема Гёделя”, авторами которой были Эрнест Нагель и Джеймс Р. Ньюмен. Тогда мне было четырнадцать, я впервые слышал о Гёделе, но мне очень понравились загадочные точечки, парившие в воздухе над его фамилией, а незадолго до этого на уроках математики в школе меня совершенно очаровала идея математического доказательства, так что книжица пробудила во мне любопытство. Перелистав ее, я сразу попался на крючок. У меня в руках оказалась книга, где описывалось сразу много всего – и в том числе логика, природа математики, язык и символы, истина и ложь, доказательства доказуемости, а самое, пожалуй, интересное – парадоксы и самоотносимые утверждения. Все это было для меня непреодолимым соблазном. Мне ничего не оставалось, кроме как купить эту книгу!
В тот вечер со мной был отец, профессор физики из Стэнфордского университета, и когда мы расплачивались, он увидел обложку моей книги и в восторге воскликнул, что прекрасно знает Эрнеста Нагеля. Я был сражен. Более того, отец, оказывается, в начале тридцатых ходил к Нагелю на курс лекций по философии в Нью-Йорке, и в результате они подружились, хотя уже много лет не виделись. Эта дружба, большая неожиданность для меня стала, разумеется, желанным подтверждением, что я верно выбрал книгу.
Мы с отцом не знали, что Эрнест Нагель, который уже давно преподавал философию в Колумбийском университете, всего две недели назад приехал в Стэнфорд, чтобы провести свой годичный творческий отпуск с семьей “на западе”. И вот вскоре после этого отец случайно натолкнулся на старинного друга в кампусе Стэнфордского университета, и их встреча была очень радостной. А дальше само собой получилось так, что отец почти сразу привел меня в дом, который Нагели снимали в кампусе. Там я познакомился с Эрнестом Нагелем и его женой Эдит, которая преподавала физику в Сити-колледже в Нью-Йорке, а также с их сыновьями Сэнди и Бобби, которые, как и я, страстно увлекались физикой и математикой. Все четверо Нагелей были не просто потрясающе умны: мне редко приходилось встречать таких добрых и приветливых людей. Все мы мгновенно нашли общий язык, и так началась наша дружба на всю жизнь.
За тот чудесный год Эрнест рассказал мне множество историй об интересных личностях, с которыми он встречался в Европе и в США – в том числе о Рудольфе Карнапе, Морице Шлике, Карле Гемпеле и многих других. А во время частых набегов на книжный магазин Кеплера я то и дело наталкивался на книги разных людей, о которых упоминал Эрнест. Одной из моих любимых книг было “Введение в математическое мышление” (
Так – сначала из рассказов Эрнеста, а потом из книг – я и узнал о Венском кружке и о весьма амбициозном философском движении под названием “логический позитивизм”, которое в нем зародилось. Эта группа из десятка людей, увлеченных вопросами философии, лингвистики, физики, математики, логики, общественных реформ, образования, архитектуры и коммуникации, поставила перед собой идеалистическую цель – создать великое объединение человеческого знания. Они трудились над этим грандиозным проектом в период чудовищных экономических и политических потрясений в Австрии и Германии, как раз между двумя мировыми войнами. Трудное было время для идеалистических размышлений!
Никогда не забуду жаркого любопытства и даже восторга, когда я приметил на полках магазина Кеплера провокационную серию в бумажных обложках под названием “Международная энциклопедия единой науки” (
Когда мне было пятнадцать, я заметил в одном из своих любимых книжных магазинов
Примерно тогда же я натолкнулся и на легендарного Людвига Витгенштейна и его “Логико-философский трактат” – на редкость внушительное название! – его “Голубую” и “Коричневую” книги и другие сочинения. Светила философии, в том числе Бертран Рассел, превозносили их до небес. Естественно, я твердо решил их освоить. Поначалу лаконичные пронумерованные афоризмы Витгенштейна меня очень заинтересовали, но потом я собрал все силы, сосредоточился, попытался в них разобраться – и не нашел особого смысла. Но все равно я проникся к ним уважением: ведь очень многие из тех, на кого я смотрел снизу вверх, очевидно, считали их трудами настоящего гения. Однако через некоторое время я все же поверил в себя, научился прислушиваться к собственному мнению и начал скептически относиться к путаным формулировкам и пророческому тону Витгенштейна. Его сентенции казались мне уже не прозрачными и глубокими, а претенциозными и нарочито туманными. В конце концов я потерял терпение и решил, что даже если ему есть что сказать важного, его способ коммуникации перпендикулярен моему, и я бросил Витгенштейна, будто горячую картофелину.
Впрочем, все это было давным-давно. Перемотаем вперед почти на шестьдесят лет. Сейчас июнь 2016 года, я в Швеции, в Стокгольме, на небольшом двухдневном симпозиуме по философии и науке, который организовал писатель и издатель Кристер Стурмарк, и здесь я повстречал довольно много интересных людей, в том числе Бьорна Ульвеуса (в прошлом – звезду шведской поп-группы
Во многом у Карла Зигмунда были те же причины интересоваться Венским кружком, что и у меня, только возведенные в энную степень. Разумеется, он просто не мог не написать такую книгу, это была практически его судьба! Пока мы разговаривали, он ощутил мой искренний энтузиазм и сказал, что с радостью пришлет мне экземпляр, как только вернется домой в Вену. Я был просто на седьмом небе! И в самом деле, через несколько недель я получил по почте экземпляр
На то, чтобы проштудировать книгу от корки до корки, у меня ушел примерно месяц. При этом я многое узнал о Венском кружке, его интеллектуальных корнях и достижениях. Естественно, я был уже знаком с теоремами Курта Гёделя о неполноте, однако обнаружил, что среди множества разнообразных творений Венского кружка было и применение графических изображений в коммуникации, первопроходцами которого были Мари и Отто Нейрат, и теория размерности – гениальное изобретение Карла Менгера, и новаторские идеи Ганса Гана в области функционального анализа, и загадочные заявления Людвига Витгенштейна, и фундаментальные идеи Карла Поппера о фальсифицируемости в науке, и героические попытки Рудольфа Карнапа объединить все науки логикой.
А еще я узнал гораздо больше, чем хотел, о страшных потрясениях, постигших всю Восточную Европу во времена этих интеллектуальных достижений. Само собой, эти катаклизмы не обошли стороной никого из участников Венского кружка, привели к хладнокровному убийству его главы и в конечном счете вынудили большинство членов кружка бежать из Австрии. Разумеется, именно поэтому Карл Зигмунд дал своей книге подзаголовок “Точное мышление на грани гибели” (или примерно в этом духе).
Читая книгу, я оставлял на полях массу всевозможных карандашных пометок. По большей части это были буквальные переводы немецких слов и выражений, но иногда и соображения, как красочно и образно передать эти мысли по-английски. Зачем я делал для себя все эти пометки? Дело в том, что, прочитав главу-другую, я вдруг понял, что мог бы перевести книгу на английский, пока буду жить в Вене. Что может быть лучше, чтобы основательно прочувствовать венский дух? Я уже перевел на английский несколько книг, но еще ни разу не переводил с немецкого. К счастью, я знаю немецкий вполне прилично, поскольку учил его в колледже, а потом, в середине семидесятых, уже студентом-старшекурсником, некоторое время изучал физику в Регенсбургском университете, где читал немецкие романы, часами разговаривал с немецкими студентами и преподавателями и даже сам вел лабораторные занятия по-немецки. Прошло сорок лет, и немецкий у меня, конечно, слегка заржавел, но еще годился в дело. Можно ли найти более удачный способ возобновить старое знакомство с немецким языком, чем перевести эту книгу на английский?
Едва я дочитал
Разумеется, мне крайне польстило, когда Карл (теперь мы уже называли друг друга по имени) по доброте душевной так отозвался об упущенной возможности поручить перевод мне, но в ответ я написал: если он сделал это сам, пожалуй, даже лучше, ведь он знает, что имеется в виду в каждой фразе и почему он выбрал то или иное слово, и никто тоньше автора не сможет уловить все нюансы. А если у него остались какие-то сомнения в идиоматике английского текста, то целых два редактора сгладят любые языковые шероховатости.
Но мысль, что Карла так огорчила эта упущенная возможность, не давала мне покоя, и через несколько дней меня осенило. Я написал ему, что, если он по-прежнему заинтересован в моем участии в создании англоязычного варианта книги, я был бы счастлив свежим взглядом просмотреть редактуру и, может быть, предложить кое-какие варианты, чтобы прозаический текст лился по возможности живо и плавно. У меня, отметил я, есть преимущество, ведь я только что прочитал книгу на немецком, прочесал ее, как говорится, частым гребнем, к тому же хорошо знаю математику и логику, почти всю жизнь был знаком с Венским кружком и, мечтая, как буду переводить книгу в творческом отпуске, написал уйму заметок на полях. И если ему нравится мысль, что я помогу ему нанести завершающие штрихи на английское издание, добавил я в заключение, такая возможность была бы для меня и честью, и удовольствием.
