Читаем Апории теории тоталитаризма онлайн бесплатно

В настоящее время предпринимается ряд попыток основательней и шире понять то, что с середины 80-х годов происходит в Центральной и Восточной Европе. Что это были за системы власти, которые, несмотря на их известные трудности, казались бесконечно сильными[1], безусловно стабильными и вдруг рассыпались мгновенно, как карточные домики? И что нам ждать от стран и народов, которые теперь, выйдя из исторического тупика, хотят присоединиться к западному гражданскому обществу? Это очень трудные вопросы, несмотря на обилие разнообразной, хотя, правда, и плохо отфильтрованной, ежедневной информации.

Одно из направлений ответа на эти вопросы я вижу в том, чтобы рассмотреть теоретические концепции, выработанные в свое время на Западе для понимания природы управляемых коммунистами государств, под совершенно определенным углом зрения, а именно: как в них решался вопрос о конце, крахе соответствующих государств и их шансах на будущее. Я ограничусь при этом теорией тоталитаризма, которая имеет в Германии богатую традицию, но как раз именно здесь, начиная с 60-х годов, была подвергнута сильному сомнению. Эта теория, на первый взгляд, дает запутанный и, как кажется, противоречивый ответ. С одной стороны, многое сегодня говорит в пользу концепции тоталитаризма: интеллектуалы и даже ведущие политики бывшего Восточного блока совершенно сознательно используют третировавшееся ими до недавнего времени[2] понятие тоталитаризма для обозначения специфики диктатур, под властью которых они жили. Их рассказы и выступления свидетельствуют об одном: на самом деле все было намного хуже, чем мы могли себе представить. Всесилие партийного аппарата, который бесконтрольно управлял гражданами этих государств, — идеологическое воспитание, экономическое руководство, зажатость, правовая неуверенность, аресты по произволу и низкий жизненный уровень нормальных граждан — так в целом, отвлекаясь от имеющих свое значение отличий, можно охарактеризовать жизнь в условиях "реального социализма" и при том не только в период сталинизма, но до самого последнего времени. С другой стороны, именно этот подход с особым акцентом на монополию власти, контроль и уравнительное распределение кажется совершенно неподходящим для объяснения конца системы и великой революции 1989 года. Откуда в тоталитарных диктатурах взялись силы для их преодоления? Это — апории теории тоталитаризма. Попытаемся рассмотреть их и по возможности решить.

Я не буду специально рассматривать возникновение и развитие, существенное содержание и важнейшие варианты, как, впрочем, и традиционную критику теории тоталитаризма[3], а ограничусь только замечаниями, необходимыми для того, чтобы рассеять некоторые предрассудки, уточнить позиции и тем самым избежать двусмысленности в последующих рассуждениях.

1. В 60-х годах среди левых кругов было распространено ложное мнение, будто теория тоталитаризма порождена холодной войной и представляет собой попытку консервативных интеллектуалов дискредитировать социализм путем его уподобления фашизму и национал-социализму. А между тем уже многократно было подчеркнуто, что возникновение данной теории восходит к некоторым ранним критикам фашизма (Г. Амендола, 1923; Лелио Вассо, 1925; Ф. Турати, 1928; Г. Хелпер, 1929), которые пытались выявить особенности этой новой и с их точки зрения исключительно опасной формы господства[4]. Тот факт, что Муссолини и позднее некоторые национал-социалисты иногда использовали понятие "stato totalitaro" (соответственно "тоталитарное государство") для позитивного обозначения своей программы, вовсе не означает, будто теория тоталитаризма возникла из "некоего диффузного самопонимания фашистов"[5].

2. Во второй фазе развития, падающего на 1930–1945 гг., предпринимаются многочисленные попытки выявить структурную и функциональную общность тоталитарных диктатур на основе сравнительного изучения фашизма (соответственно национал-социализма) и большевизма. Первым следует назвать В. Гуриана (1931), дальнейшие исследования связаны с именами М. Лернера (1935), Т. Кона (1935), К. Хаеса (1940), Ф. Боркенау (1940) и С. Ноймана (1942)[6]. Завершают эту фазу два произведения, вклад которых в критику тоталитаризма вряд ли можно переоценить и которые имели то общее, что не могли сразу найти издателей: Дж. Оруэлл "Скотный двор" (1945) и К.Р. Поппер "The Open Society and its Enemies" (1945). История этой второй фазы отмечена перерождением ряда коммунистических и левосоциалистических писателей таких, как Франц Боркенау, Виктор Голланц, Артур Кёстлер, Джордж Оруэлл и Игнасио Силоне, которые под влиянием политики советских коммунистов во время гражданской войны в Испании, театрализованных судов в Советском Союзе и, наконец, пакта Гитлера со Сталиным пришли к выводу об однотипности практики господства большевиков и национал-социалистов. Для них критический анализ тоталитаризма оказывается поворотным пунктом, характеризующим отход от революционного социализма[7].

3. Высший пункт развития теории тоталитаризма приходится на 50-е годы. Начало этой фазы можно было бы возвести к книге Оруэлла "1984" (1949), а ее конец приходится на середину 60-х годов. К работам этого периода относятся труды X. Арендт (1951), Д.Л. Тулмина (1952), К.И. Фридриха (1954 и 1957). З.К. Бжезинского (1956), Фридриха и Бжезинского (1956), К.Д. Брахера (1957), Г. Лейбхолу (1958), М. Драхта (1958), Т. Буххайма (1960 и 1962), Р. Левенталя (1960) и Р. Арона (1965). Эти люди рассматривали феномен тоталитаризма каждый раз своими особыми методами: философии и "беллетристики", истории, конституционного права, политологии и социологии. Как эти различные исследования влияли друг на друга и воздействовали на общественные представления о тоталитаризме — это интересная и до сих пор не изученная тема. Например, труды Боркенау имели большое влияние на Оруэлла[8]. "Скотный двор" и "1984" Оруэлла в свою очередь оказали обратное воздействие на теорию тоталитаризма[9]. Романы Кёстлера и Оруэлла, прежде всего, конечно, "1984", который сильнее, чем любое другое произведение повлиял на общественные представления о тоталитарных диктатурах, можно рассматривать как конкретизацию некоего идеального типа: особенности тоталитарных диктатур стали основой описания жизненных связей, в результате чего создается сгущенный, во многом утрированный образ — антиутопия, которая соотносится с эмпирическим анализом и объяснением реальной системы, как карикатура с портретом.

4. Теория тоталитаризма этого периода исходит из трех основных идей: а) тоталитаризм представляет собой исторически новую форму господства, отличающуюся от всех старых форм автократии; б) при всех отличиях, связанных прежде всего с целями и самооценкой, есть существенно общее между национал-социализмом и большевизмом; в) для тоталитарных диктатур XX столетия типично то, что они, оперируя якобы прогрессивными идеологиями с утопическими целями, пытаются мобилизовать массы и при этом систематически нарушают не только гражданские права, но и права человека. Это значит, что они не ограничивались подавлением политической свободы и самодеятельности граждан, а сверх того еще стремились подчинить своему контролю всю общественную жизнь, вплоть до индивидуальных убеждений и самых интимных сторон личной жизни. Применяемые ими с этой целью и с разной степенью эффективности средства изображаются названными авторами, каждым на свой манер, с особыми акцентами. Наибольшее распространение получили структурные особенности, выделенные Фридрихом и Бжезинским: единая и обязательная для всех граждан идеология, касающаяся всех важных сторон человеческой жизни и истории; концентрация власти в руках одной, по принципу вождизма организованной партии; произвольный и не считающийся ни с какими правовыми гарантиями полицейский террор, призванный держать население в перманентном страхе; государственная монополия на средства информации и оружие; центральное плановое хозяйство.

Другие исследования в основном стремились объяснить принцип функционирования и динамику тоталитарных систем, исходя из одного единственного принципа. Так, М. Драхт (1958) указывал на то, что тоталитарные диктатуры в отличие от авторитарных стремятся внедрить в общество радикально новую систему ценностей. Вытекающая из этого революционная динамика и ее границы были проанализированы Р. Левенталем (1960, 1983, 1984).

5. Что касается критики теории тоталитаризма, начиная с конца 60-х годов, то я ограничусь обозначением основных линий аргументации, сопровождая их скептическими вопросами. Разумеется, речь не идет об исчерпывающем анализе и критике, но это и не нужно для поставленной цели. Мне важно лишь показать, что трудности, возникающие сегодня при осмыслении теории тоталитаризма, не имеют ничего общего с ее традиционной критикой[10].

5.1. Выдвигается аргумент, что понятие тоталитаризма является "фронтовым понятием", которое несет на себе очевидную печать холодной войны и потому не подходит для объективного, научного анализа. Полемическая направленность, заложенная в этом понятии, приходит в противоречие с основным методологическим принципом, который требует исходить из самопонимания системы и судить о ее успехах лишь в соотнесенности с ее же собственными претензиями.

На это можно возразить, что не были ли все конституционные понятия, которые выражают совершенные порядки и их извращенные формы, всегда "фронтовыми понятиями", и не содержали ли они всегда ценностный смысл? Обязательно ли теории, включающие такие понятия, должны быть менее реалистичными и информативными? Разве генерал, который хочет выявить боевую способность противника, не более заинтересован в объективной информации, чем те, которые надеются договориться с другой стороной? Было бы очень интересно проанализировать историю западных исследований коммунизма за период после Второй мировой войны под углом зрения того, действительно ли сочинения, написанные в период разрядки и в духе взаимопонимания, приходят к более реалистическим результатам, чем, например, изданный в свое время И. М. Бохенским и Г. Нимейером "Справочник мирового коммунизма" (1958). И само удивление, вызванное 1989 годом, не было ли связано как раз с уже привычной ориентацией на "имманентную" интерпретацию? Во всяком случае в разговорах с гражданами бывшей ГДР после 1989 года я постоянно слышал такой мотив: в течение многих лет единственными, кто верил коммунистическим руководителям, были не собственные граждане, а западные руководители и их советники.

5.2. При сравнении национал-социализма и большевизма теория тоталитаризма якобы не проводит различия между отчасти одинаковыми средствами и совершенно разными целями.

Возражение: различие все-таки проводится[11]. Однако при анализе реального способа функционирования обеих систем господства оно имеет подчиненное значение. Кроме того, было бы совершенно ложным видеть в политике только средство по отношению к находящимся за ее пределами утопическим целям[12].

5.3. Теория тоталитаризма будто бы не способна объяснить развитие систем реального социализма после Сталина, в особенности их набирающие силу либеральные тенденции.

В порядке возражения можно сказать: понятие "тоталитарной диктатуры" является идеально типическим и соответствует реальным системам с разной степенью приближения. Если в качестве конкретного изображения этого образца взять "1984" Оруэлла, то даже сталинский репрессивный режим является не до конца тоталитарным, не говоря уже о Советском Союзе при Брежневе. То обстоятельство, что властители время от времени, по собственной воле или под давлением обстоятельств, гарантируют определенные свободы, не может служить аргументом против теории тоталитаризма. Вопрос состоит в том, затрагивается ли основной принцип или нет. Пока партийное и государственное руководство выступает как во всех смыслах высшая инстанция и право граждан на свободу является дарованным, система в принципиальном смысле остается тоталитарной. Пока в государстве нет независимого правосудия и легальной оппозиции и тем самым не гарантированы основные права, нельзя говорить о "либерализации"[13].

5.4. Утверждается еще, что теория тоталитаризма не способна объяснить, почему все индустриальные общества, независимо от того, организованы ли они на капиталистический или социалистический лад, имеют между собой много общего. Социалистические страны, чтобы модернизировать себя, также вынуждены отказываться от идеологии, поворачиваться к профессионализму и демократии. Перестройка, собственно, и есть не что иное, как попытка ускорения модернизации социалистических систем[14].

Но не верней ли было бы, напротив, поставить вопрос, можно ли и в каком смысле считать индустриальными обществами страны бывшего реального социализма? Многое говорит о том, что идеологические цели и тоталитарные формы господства задержали дальнейшее развитие общества и что Стимул настоящей модернизации возникнет только после радикального разрыва с "реальным социализмом"[15].