Читаем Дом, куда мужчинам вход воспрещен онлайн бесплатно
Дом, куда мужчинам вход воспрещен
В этот дом запрещен вход мужчинам, но они тут повсюду: скользят тенями прошлого, саднят душевными ранами, проступают образами несбывшихся мечтаний. В этом доме живут только женщины. Очень разные женщины, но всех их объединяет одно: они знать ничего не хотят о любви и мужчинах. Они обрели покой в этом доме, куда может проникать лишь один мужчина, всеобщий любимец, кот по имени Жан-Пьер. А мужьям и любовникам, сантехникам и почтальонам входить в этот дом воспрещено. Но когда в доме появляется новенькая – совсем еще юная Жюльетта, которая и не думает отказываться от любви – строгие порядки дают сбой. Роман Карин Ламбер, получивший бельгийскую премию Saga Cafe за лучший дебютный роман – немного грустная, ироничная и полная оптимизма история пяти женщин, поставивших крест на любви и мужчинах, но внезапно осознавших, что жизнь может быть прекрасной и волнующей – и не важно, есть мужчина рядом или нет.
Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочееБудущей любви посвящается…
Вот они, слова, которых так боялись четыре подруги. Остающиеся в Париже возбужденно тараторят, окружив путешественницу.
– Паспорт не забыла, цыпа моя?
– Нет, Симона, милая.
– Я положила тебе миндаль в кармашек рюкзака, – шепчет Розали.
– Ты ангел. Теперь я уверена, что не умру с голоду, даже если стюардессы объявят забастовку и не станут разносить обед.
Они приехали рано, слишком рано, успели выпить по нескольку чашек кофе, к круассанам и эклерам не притронулись, болтали о всяких пустяках, потом вдруг замолчали, надолго. И вот когда пришла пора расставаться, каждая припомнила тысячу важных вещей, которые надо непременно сказать. Пока одна переводит дыхание, вступает другая, а там и третья, пусть ей уже час хочется в туалет, – но куда уж теперь нестись всеми этими бесконечными коридорами, рискуя профукать вылет? – принимает эстафету. Советы да вопросы так и сыплются: «На взлете жуй резинку. Не купайся в Ганге. Пей только бутилированную воду. Привези нам четыре сари. Пользуйся берушами, если будет слишком шумно. Сколько жителей в Индии? Сколько голых мужчин, едва прикрытых полосками ткани? Звони, сообщи хотя бы, что долетела. Возвращайся».
– Вы не забыли, что мне сорок семь, девочки?
– Да, но ты впервые летишь в такую даль.
Рядом, будто возникшие из ниоткуда, обнимаются мужчина и женщина. Посреди огромного, переполненного людьми зала они видят лишь друг друга. Оба в белом, волосы перепутаны, губы припали к губам, до чего же они хороши – тело о четырех руках. И руки эти крадутся по обжитым местам, ласкаются, сцепляются. Вот парочка разомкнулась. На какой-то сантиметр. Шепчется. И приникла друг к дружке еще плотнее. Подруги не знают, что за слова они говорят – любви, гнева или утешения. Он улетает, а она остается – или наоборот? Расстаются ли они навсегда? Или еще ничего не решили? Откуда им знать.
– Чуть не забыла, Королева дала это для тебя. Когда устроишься в красивом местечке, посади их и подумай о нас.
Карла берет пакетик с семенами бамбука.
– Берегите ее.
– Обязательно. Ну все… иди, – говорит Симона.
И целует ее в последний раз.
Джузеппина смотрит Карле прямо в глаза:
–
– Ага! Хоть одна сообразила мне этого пожелать!
Розали крепко обнимает путешественницу:
– Не забывай нас.
Они всё глядят и глядят ей вслед – как смотрят все, кто провожает дорогого человека, улетающего на край света и надолго, словно надеются, что он передумает. Но этого никогда не происходит. Карла оборачивается, улыбается и исчезает.
Симона нажимает кнопки на своем телефоне. Она звонит той, что осталась дома, на пятом этаже.
– Все, она улетела с семенами бамбука, мы едем домой.
Они пересекают аэропорт, взявшись под руки, подлаживаясь под шаг Джузеппины, которая приволакивает больную ногу. Они уже забыли неразлучную парочку, не слышат, как скандалит какая-то женщина, не желающая доплачивать за перевес, проходят, не видя, мимо мамаш, прикорнувших на банкетках в зале ожидания, мимо детей, цепляющихся за их юбки, мимо взрослых, уткнувшихся в планшеты. Они молчат, но руки их сцеплены, как и мысли. Втроем они усаживаются на переднее сиденье фургона. Сзади не втиснуться – там столики, кресла, картины. Но даже будь фургон пуст, они сели бы вместе.
– А помните, как приехала Карла…
– С высокой прической и в красных очках.
– И с огромным чемоданом.
– Вы забыли Травиату, попугайчика!
– Какая драма!
– А Жан-Пьер-то выступал, такой гордый!
– Ам – и нету!
– Крик Карлы слышал весь квартал.
Они похоронили Травиату под гортензиями. Королева тогда еще выходила. Она сочинила для них хокку на свой манер и прочла его над цветами.
Карла хотела немедленно уехать со своим огромным чемоданом и пустой клеткой. Розали сделала ей аюрведический массаж лба, а Симона испекла пирожки с яблоками – любимое лакомство Карлы. Она прожила с ними четыре года, а месяц назад сообщила, что уезжает в Индию и нашла кое-кого, кто поживет пока в ее квартире. Пусть не беспокоятся, это очень славная девушка.
– Ее зовут Жюльетта, нашу новенькую.
– Когда она въедет?
Джузеппина повышает голос:
– В этом доме так запросто не приживаются. Надеюсь, она не доставит нам хлопот.
Розали улыбается:
– Привыкнуть к счастью не каждому дано.
– А ведь это так легко, – подхватывает Симона. – Просто живешь в нашем доме. И все беды обходят тебя стороной.
– Разве что споткнешься на лестнице, – вставляет Джузеппина.
– Во всяком случае, ты надежно защищена от любовных горестей, – заключает Розали.
Все смеются.
– Притормози, красный!
Музыку выбирает Джузеппина. Они открывают окна и поют во все горло. Джузеппина знает слова наизусть, остальные подпевают:
У Порт-де-Баньоле пробка, и они еле ползут. Спешить им некуда. Их не ждут ни дети, ни мужья. Только Жан-Пьер.
– Джузеппина, пригласила бы ты нас как-нибудь к себе на родину?
– Мммм, – мычит та.
– Мне так хочется увидеть Сиракузы.
– Мммм…
– Там жарко.
– Ладно, поедем. В моем фургоне. Уж как-нибудь постараюсь его освободить для такого случая.
Симона возбужденно ерзает:
– Подберем какого-нибудь автостопщика.
Розали накрывает ее руку ладонью:
– Оно нам надо? Даже если он будет красив как бог, думаешь, мы сможем его похитить и привезти домой?
– Я иногда забываю правила, – вздыхает Джузеппина.
– Да ты что, Джу, как можно?
– Потому что от мужчин я все равно защищена, у меня свой периметр безопасности.
– Как вы думаете, Королева поедет с нами на Сицилию? – спрашивает Розали.
– Ты же знаешь, она больше никуда от своих бамбуков. Даже на улицу не выйдет. Только когда вынесут ногами вперед.
Джузеппина паркует фургон у ограды дома. Три подруги выходят. Симона машет рукой соседу, который наблюдает за ними из-за занавески.
– Мсье Бартелеми на посту.
– Он-то нам не опасен, – уточняет Розали.
Джузеппина встает перед ними, подбоченясь:
– Эй-эй, девочки! Остерегаться надо всех. От и до.
– Черт!
– Что случилось?
– Я чуть не споткнулась о ступеньку.
– Зажги свет…
– Пробовала уже.
В темноте лестничной клетки все трое тараторят наперебой:
– Третий раз за этот месяц вырубается.
– Это не на лестнице, это по всему дому.
– Почему вылетают пробки?
– Слишком много чокнутых в твиттере шарится.
– Ой, зря ты злишься на них, они-то тут при чем.
– Одной Королеве хоть бы что. О, слышите, Бах.
– Она запасливая, у нее есть батарейки.
– Мне не батарейки нужны, мне… воздуху… я задыхаюсь!
– Сядь… дыши глубже… животом…
– Надо бы держать фонарик на комоде в холле.
– …представь себе волну… накатила… отхлынула…
– Кто-нибудь звонил электричке?
– …вдох… волна накатила…
– Она в отпуске.
– …выдох… волна отхлынула…
– Другую еще поискать.
– Я даже не уверена, найдется ли вторая женщина-электрик во всем Париже.
Они толпятся на лестничной площадке между первым и вторым этажом. Розали бормочет мантру. Джузеппина просит ее прекратить нести эту чушь. Симона думает, что надо бы рявкнуть погромче, чтобы все успокоились.
– ЖАН-ПЬЕР! Ты меня напугал!
– Жан-Пьер? А я думала, здесь живут одни женщины!
– Кто это сказал?
– Это из-за Карлиной двери.
– Это я, Жюльетта. Я приехала вчера вечером. А кто такой Жан-Пьер?
– Вчера вечером… так быстро! – ахает Джузеппина.
– Жан-Пьер – единственный мужчина в доме.
– Жаль только, что он не умеет менять пробки.
– Ему-то что, он видит в темноте.
– Жан-Пьер, иди сюда, мой хороший, им просто завидно, что ты спишь в моей постели.
– Кот никогда не заменит мужчину!
– Слушайте, новенькая, Карла вам рассказала про наши правила внутреннего распорядка?
– В общих чертах.
– У нас здесь строго. Ни мужей, ни любовников, ни водопроводчиков, ни электриков.
– Ни даже доставщиков пиццы.
– Никаких мужчин!
– Никаких мужчин? – переспрашивает, запинаясь, Жюльетта.
Джузеппина теряет терпение:
– Вы ведь все поняли. Ладно, что делать-то будем?
– Если авария в сети, значит, кино посмотреть не судьба, – откликается Розали.
– Опять придется коротать вечер за скраблом при свечах.
– Ладно, только не жульничай.
– Я не жульничала, я честно выиграла, сложила «zephyrs».
– Это слово считается за три!
– И как нарочно у тебя были z и y!
– «Надо случаю опрокинуть муравья на спину, чтобы он увидел небо». Восточная мудрость.
– Очень ты похожа на муравья!
– Пойдем к тебе, Джузеппина. К тебе ближе.
Они держатся за перила. Симона цепляется за руку Розали.
– Идем с нами, Жан-Пьер.
– Справитесь тут одна, Жюльетта?
Жюльетта остается сидеть на пятой ступеньке.
Частный дом. Королева – любительница Баха. Странная встреча с голосами без лиц. Жюльетта по-прежнему не знает, как выглядят остальные жилички. Свет так и не зажегся. Хозяйки удалились играть в скрабл, а она легла спать в кромешной темноте.
А ведь она ощутила такой покой, когда впервые свернула в этот тупичок. Выцветшие кирпичные фасады, увитые плющом и глициниями, садики и дворики в цветах, откуда только взялся такой зеленый уголок в ХХ округе. Спокойствие, разлитое в этом заповедном оазисе, где, казалось, само время замерло, заставило ее замедлить шаг, посмотреть на небо, послушать птиц. Когда она толкнула кованую калитку дома № 15, движение это показалось ей привычным. Ощущение дежа-вю, чего-то уже пережитого, возвращалось и в следующие дни. Она попала туда, куда надо. Здесь и только здесь она должна жить.
Откуда же эта уверенность, ведь ей предстоит провести здесь несколько месяцев, не больше? Может быть, из-за скамейки, на которой, похоже, любила посиживать пожилая пара. Старушка, совсем крошечная, еле передвигала ноги. Старичок, покрепче, поддерживал ее под локоть. Жюльетта заметила, что они тщательно обмахивают носовым платком скамью, прежде чем сесть. Так они и сидели, молчали. Иногда он поправлял прядку седых волос своей спутницы, бесконечно бережно…
А может, из-за гортензий, так рано нынче распустившихся. Она всегда любила гортензии, а в этом мощеном дворике росли огромные кусты, малиновые, лиловые, а чуть подальше переливчатые, цвета индиго – самые удивительные, что расцветают синими, а потом розовеют…
Или, может, из-за смешного чертика с острыми ушами, вырезанного на деревянной двери. Он показывал язык, и ей было смешно. Если присмотреться, чертик оказывался женского пола…
Может быть, из-за комода грушевого дерева в холле и китайской вазы опалового стекла с букетом кивающих лютиков.
А может быть, ощущение объяснялось не этими милыми мелочами, а донельзя романтической историей дома. Некий итальянец, потерявший голову от любви, подарил его нынешней владелице. А потом растворился в ночи.
Описав ей квартал, Карла просто добавила: «Твои будущие соседки славные женщины, все очень разные. Нас совокупляет только наш общий выбор: в нашей жизни нет мужчин, и нас это устраивает».
Выбор глагола Жюльетта оценила.
На первом этаже живет Джузеппина Вольпино по прозвищу Козетта – «Малышка» на диалекте ее родины. Она просила никогда больше ее так не называть. Откликнувшись на объявление о сдаче квартиры, она на одном дыхании выпалила Королеве свою историю, словно желая избавиться от нее раз и навсегда. Хрипловатым голосом заядлой курильщицы она объяснила, почему у нее нет и не будет мужчин.
–
Если ты родилась в Кальтанисетте, на горе в сотне километров от Катании, и у тебя есть отец и трое братьев, твой выбор невелик: это их выбор. Ты будешь вести себя только так, как диктуют их обычаи и их репутация. Дыхнуть не посмеешь без их согласия. Сицилийская семья,
Когда их земля вконец иссохла, Вольпино пришлось покинуть свои виноградники и оливковые рощи и наняться на угольную шахту на севере Франции. Но они по-прежнему жили как сицилийцы, сохраняя самое ценное – свою душу. Марчелло,
– Я ухожу, – сказал
– Пьяница, – процедила
Он схватил металлический кофейник «Биалетти», полный до краев горячим кофе, и запустил им в голову жены. Летом пятно сливалось с загорелой кожей, но зимой тень тянулась от шеи к вырезу платья.
В семье все делали вид, будто никакого пятна не существует. Джузеппина была еще крошкой, когда это случилось, но и сорок лет спустя глаза ее мрачнели, стоило ей вспомнить лицо матери.
Ее братья, Тициано, Анджело и Фабио, были как с одной матрицы: черные напомаженные волосы, щетина, рубаха нараспашку и цепь с распятием на волосатой груди. Брюки в обтяжку, руки в карманах, они ходили вразвалочку, поглядывая на женщин со смесью вожделения и вызова, а на мужчин как на соперников. И горе тому, кто назовет их итальяшками, нет хуже оскорбления для сицилийца.
Эти телохранители следовали за Джузеппиной повсюду и повторяли ей день-деньской:
–
По их разумению, девушке не полагалось гулять, не полагалось пить, не полагалось курить. Девушка – воплощение добродетели. И однажды, когда она вернулась из школы с засосом на шее, они надавали ей оплеух. Три. По оплеухе на брата. Они были выкорчеваны из родной земли, и сестра оставалась их последним корешком, так что не дай бог ей стать сорной травой. И в свои тринадцать лет она стояла перед ними выпрямившись, глядела им в глаза и не плакала, только щеки горели.
