Читаем Овраги онлайн бесплатно

Часть I. Похвалинский съезд

Вор

Вытирая со лба упрямый пот, Арсен откидывает одеяло, садится, подложив под спину подушку, и вспоминает, как в детстве приятель Колька брал его с собой воровать клубнику. Посёлок тогда можно было обойти минут за пятнадцать вдоль и поперёк. В нём была одна-единственная улица с остатками асфальта, с десяток пятиэтажек, старая кирпичная школа с футбольным полем и несколько деревянных бараков, сверху оштукатуренных и выкрашенных в грязно-жёлтый цвет. Клубнику, малину, картошку, а то и кабачки с огурцами во дворах не сажал только ленивый. До первого поселкового супермаркета оставалось лет десять, до торгового центра на новом скоростном шоссе, с огромной парковкой, как два стадиона, – почти двадцать.

Самая вкусная клубника росла за крайней пятиэтажкой, стоявшей буквой "Г" у лесополосы. Выращивала её баба Галя – полная старуха с пробивающимися усами и клубком седых волос на голове. Она по полдня торчала на своём балконе на самой верхотуре, но примерно в восьмом часу вечера исчезала в однокомнатной конуре под крышей и усаживалась смотреть сериал. Тут-то Колька и выбирался из лопухово-полынной засады и, отодвинув огородную калитку, шёл на промысел. Арсен плёлся за ним, дрожа так, будто его только что ударило током. Узкая тропинка вилась между теплицами, сваленными на землю автомобильными покрышками, которые исправно служили клумбами, между картофельными грядками и самодельными изгородями из спинок старых кроватей, и упиралась в стену дома. Добравшись до неё, нужно было красться под окнами, словно партизан, а потом шмыгнуть на другую тропку – и тут до бабы Галиной клубники было уже рукой подать. Последние несколько метров иногда ползли. Так было не только безопаснее, но и удобнее: спрятанную под листьями клубнику замечали сразу, рвали её и жадно жевали, понимая, что больше такой нигде не найдёшь. Сочетание удовольствия и пронизывающего с головы до ног страха – пожалуй, это было самым запоминающимся впечатлением длинных летних каникул, проходивших среди песка, подорожника и ржавых столбов с перекладинами, на которых когда-то висели качели. Баба Галя, конечно, давала о себе знать. В перерывах на рекламу она выходила на балкон и, увидев со своей "сторожевой башни" двух малолетних воров, в лучшем случае оглашала всю округу хриплым деревенским голосом, в худшем – кидала что-нибудь сверху. Однажды Арсену на плечо прилетела грязная консервная банка. Синяк-то был небольшой, но вот рыбой он провонял так, что потом было стыдно по улице идти. Колька же всегда выходил из воды сухим.

"Сеня, не суетись, сколько я тебе говорил? Чем больше ты суетишься – тем скорее тебя запалят!".

Арсен каждый раз уверял себя, что больше он в огород бабы Гали – ни ногой, но бежал за Колькой, как собачонка на привязи.

"Может, больше не будем? – с надеждой спрашивал он. – У неё там и клубники-то уже не осталось!".

В ответ Колька по-пацански усмехался и говорил, что баб Галиной клубникой можно весь посёлок накормить. И это было похоже на правду. Клубники там росло столько, что она сама просилась в руки. Большая, средняя, мелкая, почти как земляника. Темно-красная и бледно-розовая, круглая и клубневатая, словно картошка.

Арсен снова вытирает пот и чувствует, что от этих воспоминаний член подпирает одеяло. Игорь лежит рядом и похрапывает, негромко, по-детски. Одна нога высунута из-под одеяла, рука держится за подушку. Разложенный диван упирается в стеллаж, на полках которого громоздятся детские игрушки. На этом самом диване они с женой зачали одну дочь, затем вторую, а вчера Арсен до дрожи в ногах здесь же прижимал к себе Игоря, кусал ему соски, ворошил волосы на груди, надевал презерватив, отвинчивал крышку тюбика со смазкой…

– Член у тебя всё-таки что надо! – усмехнулся Игорь, забрасывая Арсену ноги на плечи.

Двадцатью годами ранее то же самое сказал ему Колька. Это он научил Арсена дрочить. В лесополосе за посёлком, под шум проходящего неподалёку шоссе.

"Головку-то открой! – громко шептал Колька, вовсю дёргая свой. Он у него был не слишком большой, но аккуратный, с проступающей веной и выкатывающейся головкой. – О! Да у тебя фимоз!"

"Что?"

"Головка у тебя не вылазит оттуда. Как ебаться-то будешь?"

Этому Арсен потом научился, правда, уже без Колькиной помощи. Колька вообще оказался натурал, каких поискать: женился лет в двадцать, настрогал детей, отрастил бороду, отдающую рыжиной, которую, правда, подстригал, выбривая скулы. Словом, с ним у Арсена всё было, и много раз, правда, только в фантазиях, и с тех пор Арсен всегда выбирал похожих на Кольку: немного коренастых, светло-русых, бородатых…

У Игоря бороды нет – только жёсткая трёхдневная щетина, которой он вчера кололся. Арсен проводит по ней рукой, и пальцам становится щекотно. Жена с дочками должны вернуться в субботу, а сегодня – только среда… Арсен запускает руку Игорю в волосы, и одеяло поднимается, как натянутая палатка. Арсен наклоняется и целует Игоря в лоб, в нос, в губы. Тот потягивается, не открывая глаз, кладёт руку Арсену на живот, спускается ниже…

– Ого! – говорит Игорь. – Вчера, выходит, не накувыркался? Вот что значит – южная кровь!

Арсен снова прижимает Игоря к себе, колется его щетиной, и ему кажется, что на балкон соседнего дома вышла баба Галя и, щурясь, готовится заорать, оглушив округу своей хрипотой, а то и чем-нибудь запустить. Дрожь, спускающаяся с затылка по спине к ногам, подгоняет оргазм.

– Ты чего такой горячий-то? – громко шепчет Игорь. – Не заболел?

– Всё нормально! – отвечает Арсен, продолжая дрожать. Вся жизнь чем-то напоминает ему болезнь.

– Сколько твоим дочкам? – спрашивает через пятнадцать минут Игорь, теребя свою щетину.

– Два и четыре.

Арсен хватает со стула плюшевого кролика и вертит его в руках, словно кукловод.

– Маленькая разница – это хорошо.

– А твоим сколько?

– Шесть и тринадцать. Старший уже бриться скоро начнёт.

– В тринадцать – самое то, – отбросив кролика, Арсен ещё раз проводит Игорю по щеке. – Сам-то во сколько начал?

– В пятнадцать вроде. Купил бритву, помазок. Казалось, я уже такой взрослый, самостоятельный…

– А я в пятнадцать был ещё дитё дитём. Меня родители пасли, как ягнёнка. Целыми днями объясняли, что хорошо, что плохо.

– Мне это объясняли воспитатели.

– В детском саду?

– В интернате. Я же в интернате рос до одиннадцати лет.

– А родители где?

– Которые усыновили? В Арзамасе.

– Мм… А настоящие?

– Отца нашёл не так давно. Военный на пенсии, живёт под Ярославлем. О моём существовании не знал.

– А мать?

– Мать умерла лет семь назад. Они с отцом расстались ещё до моего рождения.

Оба молчат, слыша, как во дворе верещит автомобильная сигнализация, затем Игорь говорит:

– Вот я и решил, что у меня будет нормальная семья. Правда, не получилось.

– А чего с женой развелись?

– Сложно сказать. Она ударилась в бизнес, детьми не занималась. Младшего вообще я воспитал.

– У меня наоборот: жена дочек мне особо не доверяет. Как чувствует! – Арсен усмехается, обхватывает голову Игоря и ворошит волосы.

Сигнализация, наконец затихает.

– Семья – это самое главное, – говорит Игорь, уткнувшись Арсену в плечо. – Без неё, как у Маркеса: сто лет одиночества. Ты же читал Маркеса?

– Читал. Только мне больше нравится "Полковнику никто не пишет".

Они снова молчат. Небо за окном понемногу начинает светлеть. Игорь высвобождается из Арсеновых объятий и говорит:

– А ещё важно, когда у тебя есть наставник. Обычно эту роль выполняет отец. Но я, считай, без наставника рос.

– А у меня был. Клубнику вместе воровали.

Игорь хохочет, немного подвывая и вслед за Арсеном вытирает пот со лба.

– Клубника – это прекрасно. Я в детстве любил клубнику. И… до сих пор люблю! – и снова хохочет.

С Игорем они завязали очень быстро. Он вдруг начал ревновать, звонить на ночь глядя, говоря, что соскучился, называть "мой смугленький"… Таких Арсен вычёркивал раз и навсегда. Вот если бы в жизни снова появился Колька… Ради него можно было бы, наверное, вычеркнуть жену.

Пилот

Мама ворвалась без стука ко мне в спальню, хлопнула дверью об шкаф, крикнула: "Сашка разбился!" Я приподнялся с подушки и, ещё не веря началу этого дня, спросил: "Когда?!"

– Сегодня ночью! – и, выбежав обратно, зарыдала.

Она рыдала на кухне громко, при этом трясясь. Не видя, я знал, что всё именно так. Точно так же мама рыдала, когда умер отец. Прошло всего-то три года, и вот теперь – Сашка. Сбросив одеяло, я сел на кровати и уставился в окно. Яркое воскресное солнце, ветка тополя с ёмно-зелёными листьями неподвижна, будто нарисованная. Это значит – полный штиль. Как он мог разбиться в такую погоду? Я вышел на кухню босиком, ощутив подошвами прохладу пола. Прямо как в детстве, когда я тут же слышал вслед от мамы: "Тапки кто будет надевать?!" Но сейчас я сам должен что-то сказать маме, которая плакала, поводя плечами, отвернувшись к окну. Я приблизился и обнял её за плечи.

– Где разбился? Куда летел?

Мама шумно хлюпнула носом.

– На машине… – и снова зарыдала.

– На машине?.. Он за рулём был?

– Вроде да, я сама ещё толком не знаю. Мне тесть его позвонил…

Вот так. Летал-летал, а разбился на земле. Двое детей, жена, хоть и бывшая, сестра, племянник… Племянник – это я – заспанный, босой, небритый, в одних трусах выдернутый из постели и вброшенный в этот солнечный жёлто-синий день.

– Жарко будет… – зачем-то сказал я, посмотрев в окно на пыльный сухой асфальт и компанию бегунов, удаляющихся в сторону парка.

У кого-то продолжается нормальная жизнь, и впереди ещё – почти целое лето. Раньше мы всегда проводили его на старой даче около аэропорта: вроде как почти в городе, но в то же время – за городом, среди яблонь и узеньких грядок, на которых розовели большие клубничины, иногда сросшиеся друг с другом. Дом наш находился у самого шоссе, по которому ездили автобусы, возящие пассажиров от здания аэропорта до лётного поля. Вернее, обычно это был один автобус: старенький жёлто-красный ЛИАЗик. Шёл он не спеша, покачиваясь, как будто работал вовсе не в аэропорту, а где-нибудь в тихой дачной глухомани, знать не знавшей рёва взлетающих самолётов. Ещё по шоссе ездил микроавтобус-"буханка", который возил пилотов. Он часто останавливался перед нашей калиткой, и из него выходил Сашка. Точнее, даже не выходил, а выпрыгивал, держа в руках свою пилотскую фуражку.

"Привет, солдат!" – говорил он, протягивая свою большую розоватую руку, а потом жал мою так, что, бывало, у меня от этого похрустывали кости.

Я всё думал: почему он называет меня "солдат"? Сашка шёл сзади, легонько подталкивая меня в затылок, мимо чана с дождевой водой, в которой водились головастики, мимо угла веранды с нагретой солнцем скамейкой. На крыльце мы обычно встречали маму или ещё кого-нибудь из взрослых, и тогда начинались эти привычные диалоги:

"Куда летишь?"

"Да прилетел только!"

"Ааа… Откуда?"

"Из Чебоксар".

"Из Чебоксар? И как там погода?.."

"Да такая же, как здесь. Завтра вот в Ленинград лететь. Там, говорят, жара стоит…"

"А разве завтра четверг?.."

Ленинградский рейс всегда летал по четвергам. Это был красивый реактивный самолёт Ту-134. У него под носом – белый округлый "подбородок", а за ним – высоченные шасси. Иногда Сашка брал меня с собой показать кабину пилотов. Мы поднимались по трапу совсем одни и входили в тесное зеленовато-голубое пространство, напичканное рычажками, лампочками и кнопками.

"А ты где сидишь?"

"Вот тут", – Сашка кивал на кресло штурмана, зажатое со всех сторон так, что голова, наверное, упиралась в потолок.

"Ты там помещаешься?"

"Конечно!"

Он протискивался и плюхался в кресло, вытягивая свои длинные ноги, а как-то раз даже на колени меня сажал, но это когда я ещё совсем сопляком был.

"А здесь бывает невесомость?"

"Невесомость? – усмехался он. – Мы не космонавты, но при желании можно и невесомость устроить".

Казалось, Сашка понимал самолёт, как какого-то огромного живого зверя. И тот всегда слушался его. Выбежав с веранды и задрав голову, я всегда смотрел, как набирает высоту Ту-134, как становится меньше на фоне большого облака, а рёв понемногу затухает, пока не стихает совсем. И при этом представлял себе Сашку в его штурманском кресле, в пилотской форме и с длинными-предлинными ногами.

Я впервые почувствовал что-то необъяснимое, когда Сашка пришёл к нам не один. Его сопровождала высокая белокурая девица с волосами до самой попы. Сашка крепко обнимал её за талию и, дойдя до крыльца, объявил:

"Всем привет. Это – Алина…"

"Что за идиотское имя!" – подумал я и почувствовал лёгкое головокружение. "Невесомость!" – пронеслось у меня где-то во лбу, и я убежал за угол и долго-долго мочил руки в чане, вылавливая головастиков, но они ни в какую не хотели мне даваться. Потом все сели обедать, и Сашка вышел к столу переодетый, в майке, шортах и шлёпанцах. Он всё время обнимал свою Алину, а она брала из тарелки клубнику и долго-долго жевала её. От этого у меня немного ныло в животе, и я целый день потом ходил, словно сонная муха.

"И надолго вы едете?"

"Посмотрим, как пойдёт. Буду переучиваться на 154-й. Может, потом возьмут работать в Домодедово…"

Я знал, что Домодедово – огромный московский аэропорт, не чета нашему, с неторопливым ЛИАЗиком и растрескавшимся шоссе, по бокам которого торчат колонки с водой. Я знал, что Сашка давно мечтает летать на больших самолётах, которые могут пересечь всю Сибирь и даже океан. Туда вмещается по 200, по 300 человек, и стюардессы разносят котлеты и газировку… Это всё мне рассказывал Сашка, и из его слов я догадывался, нет, я был уверен, что мир необъятный и ветреный, как огромный двигатель самолёта.

В тот вечер все долго играли в карты, но я быстро сбежал и забрался на яблоню и смотрел в тёплое летнее небо, которое, несмотря на поздний час, всё не темнело и не темнело. Сашка с Алиной ночевали на чердаке, а я проворочался полночи и заснул только под утро, а потом меня разбудила мама и сказала:

"Иди, с Сашкой-то попрощайся!"

Я выскочил босиком на веранду, а оттуда – в сад, на горячую песчаную тропинку.

"Тапки кто будет надевать?!"

Сашка стоял около чана и мял в руках свою фуражку. Алина подносила ко рту большую красную клубничину.

"О, солдат! А я думал, ты до обеда будешь спать!"

"Сашка!" – кинулся я к нему и хотел было обнять, но почему-то остановился, подумав, что в свои 11 я уже большой и что нечего мне обниматься и разводить нюни.