Читаем Витя в тигровой шкуре онлайн бесплатно
Соня Тетеркина, хоть и председатель совета отряда, а очень вредная. Командовать любит. Бантики у нее на голове стоят торчком. Глаза черные, круглые и блестят. Как разозлится, глаза почернеют - держись! Тетеркиной у нас даже мальчики побаиваются. Это из-за нее Толе Белову пришлось на утреннике концерт вести. Она сказала:
- Белов! Будешь конферансье.
И Толя не отказался. Не посмел. Ну и лестно, конечно, вести елочный концерт. Кон-фе-ран-сье… Звучит! Но сцена есть сцена. Это, знаете ли, ответственность,- как говорит мой папа,-и лично я бы просто не смог. Я так . и сказал Тетеркиной, когда она хотела меня назначить. А Толя возражать не посмел. Он спросил робко:
- А что я буду делать?
Нашел тоже, у кого спрашивать! Командовать она умеет, а вот если у человека голос дрожит, ей это все равно. Только плечами своими дернула:
- Проявляй инициативу!
- Как это… проявлять?
- А я почем знаю? Вон вы как всех смешить умеете на переменах - ты да Леонтьев!
Леонтьев это я. Мы, в самом деле, любим с Толей на переменах говорить всякое такое… ну, чтоб было смешно. Но это же просто так! На переменах! А тут - концерт. Толе было не до смеха. Он пришел вечером ко мне домой и просит:
- Давай придумаем что-нибудь.
Но специально разве что-нибудь придумывается? Мы мучились весь вечер - и ничего! Придумали, правда, чтобы Толе налепить красный нос из папье-маше. И все.
В день новогоднего утренника я пришел в школу и сразу за сцену-посмотреть на Толю. Увидел, и чуть не заплакал от жалости. Толя стоит перед зеркалом и корчит рожи: тренируется. Но разве можно тренироваться с таким лицом? Губы сделались как деревянные, а глаза жалкие-жалкие… Увидел он меня в зеркале:
- Смешно?
- Смешно! - говорю, а у самого мороз по коже.- Очень даже. Прямо-таки, знаешь, ужас до чего смешно. А вот как налепишь нос, все прямо помрут со смеху.
- Ты придумал хоть что-нибудь?-спрашивает Толя и уже чуть не плачет. У меня духу не хватило соврать во второй раз:
- Нет,- говорю,- не придумал. Да не отчаивайся ты, вот человек! Я же говорю тебе, один нос у тебя чего стоит!
Заглянула за кулисы Тетеркина и как завопит:
- Леонтьев! Не смей волновать актеров накануне выхода! Сейчас же уходи в зал. Даем занавес! Белов, внимание… приготовиться…
Толя вздохнул и закрыл глаза. Лицо у него побледнело. «Ну,- думаю,- все».
В зале погасили свет и включили боковой прожектор. Почему-то второй прожектор никак не мог загореться. В это время на сцену вышел Толя. Вышел и молчит. Я сижу и не смею поднять на него глаза, до того мне его жалко. Вдруг -слышу, ребята вокруг начинают потихоньку смеяться. Что такое? Я посмотрел и вижу: Толя стоит на сцене и не может вымолвить ни одного слова -у него от страха и волнения губы прыгают. Глаза круглые, волосы взъерошились, нос из папье-маше большой, толстый. Очень смешное лицо получается. Тут вдруг второй прожектор как загорится! Толя вздрогнул, глаза у него совсем перепуганные сделались… Все в зале так и покатились со смеху. Толя рассердился и как крикнет в зал:
- Чего смеетесь?
Ребята подумали, что так по программе полагается и захохотали изо всех сил, потому что Толя очень естественно рассердился. И я тоже не смог удержаться-захохотал. Одна девчонка рядом со мной сказала подружке: «У него ярко выраженный комический талант». И тут Толя увидел, что я смеюсь. Увидел и закричал мне чуть ли не со слезами:
- А ты-то чего смеешься? Ты-то?! Ну?
- А что? Разве нельзя?
- Второй! - обрадовался кто-то в последнем ряду.
- Эй, впереди, приберите головы! Не видно!
- Вы что? - возмутился я.- С ума сошли? Какой второй? Какой второй? Я совсем ни при чем! Я сразу отказался. Это Белов, это не я!
- Этот, кажется, еще талантливее! - громко сказала моя соседка и посмотрела на меня с интересом. И вообще все вокруг повернулись ко мне. И, что самое удивительное, все смеялись. А какой там смех, когда из-за занавеса высунулась Тетеркина и стала грозить мне сразу двумя кулаками?!
- Это она!-закричал я в отчаянии.- Это все Тетеркина виновата. Вон она, глядите!
В зале поднялось такое веселье, что куда там. Тетеркина спохватилась, нырнула за занавес, ребята из нашего класса начали бешено аплодировать и кто-то в азарте завопил:
- А ну, Леонтьев, давай! Давай еще!
А чего там давай, когда я ни при чем? Надо было как-то выпутываться, надо было объяснить ребятам, и я начал:
- Да погодите смеяться-то! Погодите, говорю! Русским языком вам объясняю, это не я, это Толя Белов, мой товарищ… То есть, я, конечно, это я…
Меня прервали аплодисменты. Я почувствовал, что сейчас заплачу - ведь мне никто не верит! Что делать? Меня охватила злость, и я закричал Толе:
- Это ты виноват! Ты! Сам малодушно согласился с Тетеркиной, чтобы концерт вести, а теперь на меня все, да? Ишь какой хитрый! Всегда в вашем звене такая манера, все на других сваливать любите!
Насчет всего звена я, конечно, сказал зря. Но все равно - остановиться я уже не мог. А Толя, конечно, обиделся за свое звено:
- Ох ты, уж и сваливаем!
- А нет?
- Кто сваливает? Кто сваливает?
- Кто?! - меня подхватило и понесло какое-то непонятное течение, я открыл рот и выпалил:
Это полагалось петь, но я не спел, а прокричал скороговоркой. Прокричал, и чуть язык себе не откусил: эти маленькие песенки-частушки мы придумали с Толей и хотели устроить ребятам сюрприз - исполнить на перемене. Вот тебе и сюрприз! Толя должен был презирать меня за это. Но Толя… Толя тоже не мог остановиться:
- Скажите, ему наше звено не нравится! Если хочешь знать, ваше звено хуже нашего! У вас одна Торошина чего стоит!
И он тоже запел частушку из тех самых, которые мы с ним вдвоем придумали:
Ну, уж тут я дал себе волю:
- Ах, так?! Ну, ладно!
Толя сорвал с себя наклеенный нос и тоже мне - частушку! А я ему - ответ! В общем, когда мы кончили, раздались, как говорит папа, аплодисменты, переходящие в овацию.
После концерта Тетеркина вручила нам первый елочный приз за лучшее исполнение роли. Коробку шоколадных конфет.
- Зря вы держали все в секрете,- сказала она обиженно.- Уж меня-то, как председателя, могли поставить в известность.
И никто не поверил, что мы нечаянно. А конфеты мы съели. Хотели отказаться, но уж очень они были вкусные.
По средам в интернате уборщицы выходные, и все моют сами ребята: комнаты, оба зала и коридоры. В этот раз в коридоре первого этажа дежурил Кешка Филиппов. Мыть полы ему нравилось. Проведешь мокрой тряпкой по грязному, натоптанному месту - пыль смывается. Протрешь еще разок -доски заблестят, посвежеют, а вытрешь насухо- прямо загляденье! По таким доскам не ходить, а скользить хочется. Как на катке. У Кешки от удовольствия настроение поднялось.
Подошла сзади Аня из Кешкиного класса и попросила тихонько:
- Кешк, я пройду, а?
Кешка выпрямился. Совестно такому деликатному человеку нагрубить. Голос у Ани ровный, негромкий, глаза спокойные, косы лежат аккуратно и не вызывают
желания дернуть их как следует. Словом,- не придерешься. Да и дежурная она тоже, как и Кешка. И на кухню она идет не просто так, а по делу, но Кешке все равно жалко свеженьких, только что отмытых досок, и он согласился без особенной охоты:
- Ладно уж. Иди. Только больше не пущу.
Дня сказала спасибо и пошла на цыпочках. На влажных досках остались отметинки - матовые пятнышки. Кешка посмотрел-посмотрел и стер их мокрой тряпкой. Ч"ски опять засверкали. Кешка намочил тряпку и перешел па новое место. В это время в дальнем конце кори-пира опять появилась Аня. Она несла тарелку и двигалась очень осторожно.
- Слушай,- сердито сказал Кешка,- ты больше не ходи.
Аня посмотрела на его круглую, раскрасневшуюся физиономию, на хохолок, взмокший от усердия, и ей стало его жалко: в самом деле, старается человек, а тут ходит, мешают. Аня ответила миролюбиво:
- Так разве я для своего удовольствия? Понимаешь, голь кончилась. Это же всем нужно… А то щи выйдут несоленые…
- Ты же уж один раз прошла!
- А если мне еще раз нужно? Завхоза почему-то нету, а он на втором этаже живет!
Кешка шмыгнул носом и задумался.
- По другой лестнице иди!-решил он, наконец.- А то вытирай тут за каждым!
Минут через пять Аня снова вышла из кухни. Пошла она, конечно, по другой лестнице. Но завхозова комната была заперта. Напротив дверей под фикусом сидела
Динка-Крапинка из пятого «в» и читала какую-то книжку. Крапинкой ее звали за веснушки. А знал ее весь интернат, и она тоже знала всех и про всех. Такой у нее был характер. Сама Динка маленькая, курносая и толстая. А из косичек, тугих-претугих, выбиваются светлые хвостики-завиточки. Загибаются кверху и торчат, как ни старается Динка упрятать их внутрь.
- Не знаешь, где завхоз? - спросила Аня.
- В спальни первого этажа пошел,- сейчас же откликнулась Крапинка, не поднимая головы.
- А ты точно знаешь?
- Точно. За ним старшая дежурная пришла. Там новенький прибыл, пошли проверять, уместится тумбочка или не уместится.
Вот так Динка. Все знает! Аня отправилась назад, на первый этаж. Шла и думала: «Пройду сейчас по другой лестнице, а то Кешка опять сердиться будет. Ну его!» Но едва она спустилась…
Ой-ой-ей! Оказывается, за это время Кешка домыл коридор и уже у самых нижних ступенек лежала полоса только что натертых, блестящих досок. Самого Кешки не было, и Аня, не рассуждая, прямо через доски, бегом кинулась в спальни.
А Кешка ходил менять воду. Идет довольный, вода в ведре чистая, осталось домыть совсем немного… Старший дежурный наверняка отметит Кешку в рапорте… Стоп! На чистом полу он увидел следы. Да не какие-нибудь, не маленькие,- куда!-во всю подошву!!! Кешка поставил ведро и помчался на кухню:
- Это ты опять но мытому ходила? - с порога закричал он Ане.
- Я проходила,- начала Аня,- Но я… понимаешь…
- Ладно! - оборвал Кешка.-Припомню! Так и знай.
Прошло много времени. И вот наступила такая среда, когда коридор надо было мыть Ане. Кешка в эту среду встал в особенном, приподнятом настроении. Тайный план мести он вынашивал уже давно и уж теперь-то ликовал: желанный час пробил!
Он не спешил. Сначала терпеливо, с тайным злорадством смотрел, как Аня по два раза смывает доски, как она протирает их насухо… Потом Кешка отправился во двор, выбрал уголок на весеннем припеке, где земля еще не совсем просохла, и старательно потоптался на этом участочке, чтоб подметки башмаков были погрязней. Потом вернулся в коридор и приступил к исполнению плана.
Он принял вид беспечного гуляки и с расстановочкой прошелся по коридору - то есть, по вымытой его части. Сначала раз, потом другой… Он задерживался возле старых стенных газет, внимательно прочитывал сто раз читанные лозунги, рассматривал давным-давно знакомые плакаты… Аня застыла с тряпкой в руках, потрясенная. А Кешка ничего. Кешка и в третий раз прошелся. И главное, для прогулок он выбирал все новые и новые места!
- Ты… ты… да что ж ты делаешь?! - как ни крепилась Аня, а голос у нее задрожал.
- А… что? - голосом вежливого нахала поинтересовался Кешка. Внутри у него все прямо-таки разрывалось от счастья.
- Что ты делаешь?! -с отчаянием повторила Аня.
- Гуляю.
- Гуляешь?! - Аня растерялась от такой откровенной наглости.- А другого места погулять ты себе не нашел?
- Зачем? - Кешка смотрел светло и приветливо.- Мне как раз здесь… очень нравится.
Слов у Ани не хватило. Она заревела изо всех сил и кинулась на Кешку с тряпкой. Но Кешка был сильней. Он хладнокровно отнял тряпку и спокойно пояснил:
- Помнишь, ты мне в тот раз пол нагрязнила? Ну вот, теперь будешь знать.
Он положил тряпку в ведро и прибавил:
- Можешь жаловаться.
Он ушел. Аня вытерла слезы. Она не пошла жаловаться,- жаловаться она не любила. Наверное, на этом все бы и кончилось, если бы… если бы в пятом классе «в» не было Динки-Крапинки. Откуда она обо всем проведала, было ее личной тайной.
Во всяком случае, в тот же день Кешка, вернувшись в спальню, своей кровати не узнал. На подушке лежала расквашенная стопа замусоленных журналов; портфель, пустой и расстегнутый, валялся на полу, а по одеялу были раскиданы тетрадки, учебники и карандаши. Все до одного. Возле тумбочки сидела на табуретке Крапинка и листала пестрый журнал. Кешка смотрел на все это безобразие и ничего не мог понять.
- Это ты? - спросил он тупо.
Крапинка не спеша подняла руку ко лбу, и начала накручивать на палец один из своих светлых пушистых завитков. Она проделывала это спокойно, сосредоточенно и абсолютно невозмутимо.
- Угу! наконец, приветливо улыбнулась она и подняла безмятежные глаза.- Славно придумала, верно?
Кешка смотрел на Динку непонимающими глазами.
- Зачем?..
- Это-то? - солнечно просияла Динка.- Ну как зачем? Ведь надо же было мне когда-нибудь с тобой рассчитаться.
- Рассчитаться? - Кешка моргнул.
- Забыл? - медовым голосом посочувствовала Дим ка.- Неужели? Да ты же меня толкнул в позапрошлом году! Неужели не помнишь?
- Я?! -Кешка глаза вытаращил.- Тебя? В позапрошлом…
- Ну да!-обрадовалась Динка.- Разве не не вспомнил? Нет? Мы еще на каток собирались!
- На каток…- растерянно пробормотал Кешка.
- Вот видишь! Видишь! Ты уже начинаешь припоминать! - Динка так обрадовалась, как будто с новым годом его поздравляла.- А еще, помнишь, когда мы учились в первом классе, а вы во втором, помнишь? Ты еще к нам в спальню с каким-то мальчишкой вбежал, и вы толкались. И ты еще тогда с моей кровати покрывало стащил.
Кешка во все глаза смотрел на Динку, совершенно огорошенный. А она подумала и прибавила, невольно вздохнув:
- Этот мальчишка еще потом в Казань уехал.
- В Казань…- медленно произнес Кешка. Ему показалось, что стенки у спальни сдвинулись с места и тихонечко поехали - одна вверх, другая вниз.
- В Казань,- деловито кивнула Динка,-К родственникам. Чего ты удивляешься? Неужели и это забыл? Вот да! А я точно помню. Покрывало стащили. Такое синее. Не помнишь, что ли?! Потому что толкались. Ну, вот, теперь будешь знать. А что, ты что-нибудь имеешь против?
- Так чего же ты… Чего же ты молчала столько лет?! - Кешка задыхался от негодования.- Позапрошлый год… В первом классе… Ты бы еще детский садик вспомнила!
