Читаем Кинжал Медичи онлайн бесплатно

На приключения, о которых расскажет вам сейчас славный парень по имени Реб, его вдохновил гений, записавший однажды в своей тетради:

Великое открытие свершилось в душную августовскую ночь 1491 года, когда вся Италия спала крепким сном. Бодрствовали лишь стражники, пекари и сам автор. Он стоял у кузнечной печи, и Бог с интересом взирал с небес на его творение, которое он держал на ладони. Только что выкованный, почти невесомый кинжал. На остром лезвии играли оранжевые блики. На лбу творца поблескивали капельки пота.

Он зажал кинжал в тиски острием вверх, поднял молот и изо всех сил ударил. Молот раскололся, как спелый арбуз. Сплав воистину оказался чудодейственным. Клинок не могла разрушить никакая сила.

Человек из городка Винчи размышлял, вглядываясь в окно, за которым чернело бархатное небо. Огненные искры шипя вылетали из трубы и тут же гасли.

«Пойдет ли мое открытие на благо людям, или его используют, чтобы творить зло?»

И он принял решение.

С тех пор минуло пять столетий.

Просторный кабинет отца. Я сижу на черном кожаном диване, откинувшись на спинку, похожую на гигантскую подушечку жевательной резинки «Чиклетс». Отец в кресле за своим столом. Подался вперед, напряженно вслушивается в голос, исходящий из динамика громкой телефонной связи. Одна рука подпирает лоб, другая нервно сжимает карандаш.

Голос в телефоне принадлежит лейтенанту береговой охраны Гектору Камачо.

— Я очень сожалею, сэр, — произносит Камачо с профессиональным спокойствием, — но мы прочесали все в радиусе почти ста миль.

Отец морщится, как будто наступил на канцелярскую кнопку.

— И ничего?

— Ничего, сэр.

— Боже, какой ужас! — Пот выступил у отца над верхней губой.

— Доктор Барнетт, — говорит Камачо, — попытайтесь успокоиться. Мистера Грира… хм… уже не вернешь…

— Генри! — вскрикивает отец, как будто спохватившись. — Боже мой… Генри.

Я знаю, что Генри Грир — это пилот, который должен был доставить из Франции страницу из знаменитых тетрадей Леонардо да Винчи.

— Он был вашим родственником? — спрашивает Камачо.

— Но ведь это же самолет, — устало произносит отец, не обращая внимания на вопрос. — Он не может пропасть просто так.

— Самолет упал в море, сэр. И скорее всего затонул на большой глубине.

Отец разламывает желтый карандаш и смахивает половинки на пол.

— Боже!

Я сжимаюсь на диване. Мне страшно. Хочется уйти, но я остаюсь.

— Я вам очень сочувствую, — говорит Камачо.

Отец молчит почти минуту, и я наконец соображаю, что он плачет. У меня тоже на глаза наворачиваются слезы.

Из небольшого динамика раздается голос Камачо:

— Доктор… хм…

— Если найдете что-нибудь, — в отчаянии произносит отец, — что-нибудь… кусочек бумаги, обрывок…

— Конечно, сэр.

— В общем, любую бумажку.

— Если что-нибудь обнаружится, сэр, мы вас сразу же известим.

Отцу удается взять себя в руки.

— Спасибо, лейтенант, — говорит он. — До свидания.

— До свидания, сэр, — говорит в ответ Камачо и разъединяется.

Отец долго смотрит на замолкший динамик. Я встаю, подхожу к нему сзади, кладу руку на плечо. Его рубашка влажная от пота.

— Папа.

Он медленно поднимает голову, смотрит на меня сквозь слезы, шепчет:

— Это потеряно, сынок. Потеряно.

Июльские ночи в Джорджтауне влажные и душные. Иногда, после того, как мама с папой уходили, закрыв за собой дверь, я вставал, залезал на подоконник и высовывал голову в ночь. Но вскоре приходилось закрывать окно — в комнату налетали москиты. Я ложился в постель и ждал, когда восстановится кондиционированная прохлада.

В тот вечер, через неделю после гибели самолета, на маме был легкий голубой халат. Она наклонилась, источая аромат своего (и моего тоже) любимого абрикосового мыла фирмы «Казуэлл-Масси». Глаза у нее сегодня были печальные.

— Я постелила тебе свежие простыни. Правда приятно?

Сегодня мне было не так приятно.

— А папа придет меня поцеловать перед сном?

Мама вздохнула:

— Нет, миленький, сегодня папа не придет. Он… по-прежнему очень расстроен.

— Но это же несчастный случай. Папа не виноват.

— Конечно, но… — Она села на край постели, положила руку мне на грудь. — Папа считает себя ответственным за это. Он купил для музея страницу из записок Леонардо. Мог поехать за ней сам, но послал курьера. Папа сильно переживает.

С полминуты в комнате был слышен только ровный гул кондиционера.

Я вздохнул:

— Теперь уже, наверное, никто не найдет Кинжал Медичи, который спрятал Леонардо.

— Да, милый. — Мама едва сдерживала слезы. — Мир лишился бесценной реликвии.

— Жаль, что мне всего одиннадцать, мама.

— Нет, сынок, тут уже никто помочь не сможет. Реликвия пропала безвозвратно. А теперь закрой глаза. И постарайся во сне увидеть персик.

Она поцеловала меня в щеку.

— Большой персик, — пробормотал я, вдыхая ее аромат.

Мама остановилась у двери, щелкнула включателем.

— Пусть во сне у Реба…

— …затанцуют добрые тени, — закончил я наш маленький ритуальный стишок.

Она неслышным шагом двинулась по коридору. Старые половые доски поскрипывали в обычных местах.

Завтра я проснусь, и все будет в порядке. Все будет в порядке. Жаль, что я не смог сам полететь на самолете и привезти папе эту страницу… Но завтра все будет в порядке. Все.

Мне снился костер в лесу, в котором весело потрескивали веточки. А потом закричала мама, и я проснулся. За окном было как-то странно светло. Неужели и вправду кто-то развел костер? Мама закричала снова. Я почувствовал запах дыма и наконец осознал, что горит наш деревянный дом. Где-то внизу с треском лопнуло окно. Из-под двери пополз дым.

— Мама! Папа!

Я спрыгнул с постели на необычно теплый ковер, подбежал к окну, распахнул, сорвал защитную сетку. Дом со всех сторон лизало жадное пламя. Я посмотрел наверх и увидел, что горит крыша, выстреливая в ночное небо снопы искр. Рев пламени перекрыл вой пожарных машин. Где-то в коридоре мама по-прежнему выкрикивала мое имя.

— Мама! — завопил я, перекидывая ноги через подоконник. Ухватился что есть сил за раму и оглянулся на дверь, ожидая чего-то, сам не зная чего. Руки дрожали, но я держался крепко.

В тот момент, когда пожарная машина выскочила на нашу узкую улицу, дверь моей комнаты с треском распахнулась, и я увидел маму. В коридоре вовсю бушевало пламя. Ночная рубашка на ней горела. Встретившись со мной взглядом, она пронзительно вскрикнула:

— Реб! Прыгай!

Снизу кричали пожарные, но я смотрел на маму. Она протянула руки, сделала два шага ко мне, и вдруг дом содрогнулся. Это рухнула крыша. Горящие доски, стропила с ужасным треском посыпались вниз, унося с собой мою маму в вечность.

Я замер на секунду, затем приподнялся и прыгнул. Упал на небольшую травянистую лужайку, перевернулся, ударившись о высокий вяз рядом.

А потом шум затих, и все вокруг стало черным.

Фамилию доктора, который рассказал мне о гибели родителей, я не запомнил. У него был низкий голос и ярко-синий галстук с золотистыми морскими коньками.

— Мне очень тяжело сообщать тебе это, сынок, — прошептал он.

Я уныло смотрел на странные существа, плавающие на его галстуке, с изогнутыми хвостами, завидуя их шелковой безжизненности.

Он захватил мое лицо холодными пальцами, звучно сглотнул и еще раз мягко произнес, почти плача:

— Мне очень тяжело сообщать тебе это, сынок.

Наверное, он был очень добрый человек. Мне тогда стало его немножко жалко: ему приходится сообщать мне такое горестное известие. Впрочем, для меня это не было новостью. Мама погибла на моих глазах, а папа…

Да, родителей я уже больше никогда не увижу.

Я пробежал по коридору третьего этажа огромного коттеджа в швейцарском стиле, разбил высокое венецианское окно и оказался на заснеженной крыше как раз вовремя. Потому что через секунду сзади раздался оглушительный взрыв. Приземлиться удалось на живот, и в таком положении я продолжил путь до края крыши. Это метров десять. В лесу слева меня уже заметили и открыли прицельный огонь. Вокруг начали взрываться шиферные плитки.

Я выпрямился на долю секунды и скользнул ногами вперед по жестяной водосточной трубе. Один из тех, что в лесу, что-то громко крикнул по-русски, и тут же следом грянули два выстрела. Секция водосточной трубы треснула и полетела вниз с семиметровой высоты. Вместе со мной. В нужный момент я ее отпустил, сгруппировался и упал туда, куда нужно, — в сугроб, на ходу снимая со спины сноуборд «Супермен». А затем рванул по склону, как на финальном заезде Олимпиады. Сзади четверо запрыгнули в два снегохода, быстро завели и бросились в погоню.

Я выхватил из плечевой кобуры пистолет, направил в снегоход справа и трижды нажал на курок. Водитель схватился за грудь. Снегоход врезался в дерево и взорвался.

Но второй не отставал. Я вышел на крутую ухабистую прогалину. Метрах в семнадцати впереди стал виден желто-красный дельтаплан, стартующий с отвесной скалы. Я взял направление на него, сгруппировался, чувствуя знакомое шевеление в животе, как перед прыжком в воду с вышки. Мгновение спустя земля исчезла у меня под ногами, сноуборд полетел в пропасть, а водителю снегохода сзади пришлось резко свернуть. Он остановился на самом краю обрыва.

Я выгнул спину, вытянул руки, ударился о крыло, а потом ухватился за планку на корпусе впереди. Дельтаплан резко нырнул. Его, разумеется, можно было сразу же выправить, но я наклонился вперед и вправо, и дельтаплан вошел в штопор. Одна, две, три, четыре, пять щекочущих нервы секунд протикали, прежде чем я изо всей силы дернул летательный аппарат в направлении, противоположном вращению. Дельтаплан выпрямился и плавно полетел над затянутым голубым льдом озером.

В наушнике раздался голос ассистента режиссера:

— Боже, Реб! Что у вас там стряслось?

Я пристегнулся к корпусу дельтаплана. Руки дрожали, но не от пронизывающего холода. Это у меня такой «синдром высоты». В полете начинают дрожать руки, остаточное явление после прыжка из окна во время пожара. Людям, разумеется, об этом знать не положено.

— Вы сняли? — проговорил я в нагрудный микрофон, чувствуя отток адреналина.

— Конечно! Ты сработал блестяще. Но у шефа чуть не случился инфаркт. О штопоре вроде речи не было. Разве кто-то говорил…

— Марти, но ведь все прошло нормально, верно?

— Да, верно.

— Тогда, пожалуйста, скажи «спасибо». И что «съемка окончена». Сделай мне приятное.

— Хорошо, хорошо, — прогундосил он. — Съемка закончена. Спасибо.

— Не за что.

Все-таки получилось. Конечно, без штопора можно было вполне обойтись. Но я так решил. Уговорил Чарли, пилота дельтаплана, войти в штопор. Он, конечно, не хотел, но я поклялся, что выправлю корпус без проблем. «Подумай, как здорово это будет смотреться на экране, — сказал я. — А если что, ты всегда можешь спуститься на парашюте». Чарли не знал, что свой я оставил в трейлере.

Этот трюк снимали девять камер. Ну что ж, конец, кажется, удался. При монтаже режиссер загонит сюда крупный план героя, франтоватого и всегда невозмутимого Тома Слоуна, который галантно извинится перед красавицей, пилотирующей дельтаплан: «Извините, что явился без приглашения». Я поднял глаза на Чарли. Он показал мне большой палец, направленный вверх. Я улыбнулся.

Когда мы вернулись к съемочной группе, главный засуетился. Похлопал меня по спине, начал благодарить. Я быстро совершил обход, попрощался со всеми — ведь сегодня был последний съемочный день — и зашел в свой трейлер переодеться. Надел обтягивающую футболку, выцветшие джинсы и коричневую кожаную куртку. На ногах — сделанные на заказ битловские полусапожки. [1]

Вышел и сразу натолкнулся на продюсера, стройную женщину по имени Роунда, рыжую, с полными чувственными губами. А с ней Том Слоун, исполнитель главной роли, звезда первой величины.

Мы с Томом очень похожи — темные вьющиеся волосы, карие глаза, одинаковая комплекция. Вот почему я часто выступаю его дублером.

Увидев меня, Том вспыхнул своей знаменитой улыбкой.

— Боже, Реб, как ты это сделал?

— Очень просто, — ответил я, пожимая плечами. — Разве можно было допускать, чтобы тебя убили?

— Сработано хорошо, — согласилась Роунда. — Очень по-мужски. Но штопор… Реб, ты когда-нибудь думал об опасности?

— Я не совсем понимаю, что это такое, — ответил я, выдавливая улыбку.

Она рассмеялась.

— Ладно, пошли отметим.

— Не могу, надо ехать домой. Оставил в стиральной машине несколько полотенец.

Том повернулся к Роунде:

— Что за полотенца? О каких полотенцах он говорит?

Садясь в свой потрепанный серебристо-голубой «ягуар», я слышал, как Роунда его успокаивала:

— Не обращай внимания. Эти каскадеры… они все немного с приветом.

По дороге я остановился в первом удобном месте. Откинул голову на спинку сиденья.

Эх, Роунда, не знаешь ты, что творится у меня на душе. Зачем мне думать об опасности, если я как вошел в штопор, так до сих пор не могу из него выйти.

У дома я не сразу выключил двигатель. Тишина, оглашаемая негромким чириканьем птиц, раздражала. Острее ощущалось одиночество.

Неохотно вошел в свое бунгало, быстро переоделся. Видавшие виды шорты, другая футболка, кроссовки. Теплое калифорнийское солнышко уже клонилось к закату, но все равно надо пробежаться. Снять напряжение.

Порой во время пробежки я забывал, где нахожусь и даже кто я есть. Воображал, что вокруг джунгли, за мной крадется учуявшая человеческий запах пантера. Но я начеку и не дам вонзить себе в шею острые белые клыки. Увернусь. У меня всегда это хорошо получалось. Ведь я зарабатываю на жизнь тем, что постоянно уворачиваюсь от смерти. И мне кажется, уже хорошо знаю, как она выглядит.

Я сделал круг в четыре с лишним мили вокруг холмов Малибу, [2]добежал до дома весь вспотевший — и сразу в душ. Потом приготовил нехитрый ужин, открыл бутылку вина. Поставил компакт-диск с «Пасторальной» Бетховена.

Рассеянно оглядел гостиную. Взгляд скользнул по полкам с книгами по искусству вниз к вмятинам на ковре. Они появились недавно на месте антикварного кресла в стиле великого английского мастера Уильяма Морриса. Его забрала Эмили — это было ее кресло, — уходя от меня три недели назад. Я не стал ее отговаривать, мы оба знали, что рано или поздно все кончится именно так. Я приехал со съемки, а она собирает вещи.

Сказала, что ко мне у нее нет претензий, только к себе. Ведь она врач, психотерапевт, казалось, должна была знать, а все же поддалась искушению свить гнездо на перекати-поле. Потом я терпеливо выслушал скучное перечисление моих недостатков, которые давно знал наизусть. Склонность к неоправданному риску, граничащая с патологией, постоянное расковыривание старых ран, боязнь связать себя какими-то обязательствами. И наконец, «одержимость Джиневрой де Бенчи».