Читаем Война самураев онлайн бесплатно

Лизе Энн — за дружбу и музыку

Сюжет романа-фэнтези «Война самураев» основан на хрониках великой войны, а точнее, серии войн, ознаменовавшей конец периода Хэйан в японской истории. События, отраженные в книге, относятся приблизительно к 1153–1185 годам. Тем не менее «Война самураев» не следует воспринимать как летопись, и не только из-за его фантазийной составляющей. Как бы полно я ни старалась воссоздать картину падения Хэйан-Кё [1], задача эта оказаласьпрактически невыполнимой. Большинство историографии, к которым мне довелось прибегнуть, были составлены годами, а то и столетиями позднее указываемых событий, а там, где заходит речь об именах и датах, они зачастую противоречат друг другу. Тем не менее я пыталась вести свой рассказ по возможности близко к источникам.

Написан роман в стиле былин гунка — «записей о войнах» периодов Камакура и Хэйан, хотя местами мне пришлось отступить от него, чтобы сделать повествование более привычным для читателя. Например, здесь вы не найдете того огромного числа героев, которые свойственны произведениям такого характера, не встретите аллюзий на древние поэмы и предания. Вдобавок я была менее скрупулезна в детализации вооружения и обмундирования, столь красочно описываемых в сказаниях того времени. Надеюсь, читатель простит мне эти погрешности.

Однако некоторые реалии периода Хэйан требуют пояснения. Прежде всего японский средневековый календарь не соответствует календарю европейскому, о котором рядовой японец узнает лишь спустя четыре века после описываемых событий. Начало первого месяца приходилось приблизительно на первую декаду февраля, а Новый год, по традиции, отмечался в первый день весны. Старояпонское членение суток также разнилось с нашим — каждый час (или стража) соответствовал двум европейским, а дни объединялись не в недели, а в декады, то есть месяц разбивался на начало, середину и конец.

Люди эпохи Хэйан не сохраняли одного имени на протяжении всей жизни. Так, младенцев нарекали детским именем, которое впоследствии менялось во время обряда Надевания ха-кама, или покрытия главы, проводимого для мальчиков в возрасте около семи лет. Представителей знати часто величали в соответствии с должностью, воинов — по названию родной провинции. Монахам и монахиням при постриге также давались новые прозвания. Знатные женщины использовали в качестве имей названия поместий, в которых жили, либо должность и чин отца, а дамы из наиболее почитаемых фамилий, которые служили или жили во дворце, титуловались по названиям ворот императорских дворцов. Для удобства читателя я в значительной мере упростила этот порядок, поэтому большинство героев «Война самураев» сохраняют имена по ходу повествования.

В эпоху Хэйан люди рано облекались ответственностью. Мальчики двенадцати лет могли участвовать в битвах, а в тринадцать — шестнадцать — вступать в брак, как и девочки. Даже императоры порой восходили на трон трех-четырехлетними малышами.

В знатных семьях мужчинам позволялось, помимо жены, содержать наложниц. Дети вельмож и аристократов часто передавались на воспитание родственникам либо подчиненным — для обучения боевым искусствам и этикету, а также из политических соображений. Порой братья и сестры жили порознь и почти не видели друг друга до самого совершеннолетия.

Правительство Хэйан строго блюло порядок чинопочитания, однако почти не препятствовало переходу и узурпации власти. Правящий император не всегда, а точнее, лишь изредка, управлял государственными делами, будучи чаще всего марионеткой, тогда как реальная власть делилась между влиятельными кланами (например, Фудзивара) и другими членами императорской семьи. Временами император формально отрекался от трона в пользу одного из потомков, слагая с себя утомительные церемониальные обязанности, и правил из-за кулис в качестве высокочтимого государя-инока. Стоит ли говорить, какой вес в столице имели крупные военачальники, располагавшие собственными армиями — важным инструментом поддержания власти, с помощью которого кланы Минамото и Тайра добились столь высоких позиций в конце периода Хэйан.

Сюжет романа «Война самураев» во многом зиждется па «Повести о доме Тайра», или «Хэйкэ-моногатари», порой называемой японской «Илиадой», а также «Сказании о годах Хогэн» и «Сказании о годах Хэйдзи». Кое-что было почерпнуто из «Хроник Ёсицунэ», написанных спустя три века после войны Гэнпэй, из «Ходзёки», или «Записок из кельи», стихотворного дневника, датируемого несколькими десятилетиями позже, а также из «Зерцала Востока», официальной летописи, составленной примерно через сотню лет после становления первого сёгуната.

Тем читателям, которым захочется побольше узнать о неповторимом и чарующем мире культуры периода Хэйан, я могу рекомендовать книгу «Мир блистательного принца» Лйвена Морриса, а также классическую литературу тех времен: «Повесть о принце Гэндзи» Мурасаки Сикибу, «Записки у изголовья» Сэй-Сёнагон, «Повесть о расцвете», или «Эйга-моногатари», и, разумеется, саму «Повесть о доме Тайра».

Кара Дэлки

Так начинается знаменитая Хэйкэ [3]-моногатари, излюбленная слепыми сказителями, что читают ее, ударяя по струнам лютни бива. Так пел-приговаривал монах Хоити, сам того не ведая, призракам Тайра из Исэ, за что поплатился ушами [4].

Велик был расцвет дома Тайра, и столь же велико — его падение, сродни падению скалы с отвесной кручи в море. Вместе с Тайра рухнула мечта государства Хэйан, мира обитателей «Заоблачных высей» [5], жизнь которых текла среди музыки и поэзии, танцев и тонко надушенных одежд, до последней мелочи подобранных к сезону. Это царство изящества и покоя было сметено беспощадной рукой воина, что следовал пути меча и лука, а не кисти и стиха.

Многое о войне Гэнпэй забылось с течением времени, но легенды остались. Что, если правдива каждая? Как знать. Может быть, в мире великого Будды все сказания суть тени прошлого?

Кто скажет, как зреют войны? Бывает, вражда, точно слабый росток, пробивается сквозь многие поколения — и вот, в одночасье, раздается звон тетивы и булата. Или же война лишь продолжает череду прежних побоищ, как бусины четок следуют одна за другой по шелковому шнурку. Порой развязка наступает с неизбежностью осеннего дождя, а иногда ее вовсе не видно на горизонте, пока один шаг, одна малая перемена не вызывают того, что прежде казалось немыслимым. Война Гэнпэй могла бы послужить примером всего вышесказанного.

Начнем же с одного стылого весеннего утра. Шел четырнадцатый год царствования императора Сутоку и второй — эпохи Хогэн.

Тайра Киёмори [6], коренастый молодец девятнадцати лет, стоял на носу ладьи, рассекавшей волны Внутреннего моря Сэто. Одни легенды гласили, что в тот день он отправился на богомолье к святилищам почитаемого острова Миядзима, а другие — будто он и его люди обходили дозором берега края Аки, выискивая пиратов. Впрочем, одно не исключало другого.

Испокон веков Тайра были превосходными мореплавателями и мастерами морских сражений. Под предводительством Тадамори, отца Киёмори, дом Тайра снискал еще большую славу, истребляя пиратов, то и дело совершавших набеги на местных рыбаков и торговцев. Такого успеха добились Тайра на этом поприще, что милости, жалованные Сиракавой и прочими императорами: Хорикавой, Тобой и Сутоку, — изливались на них нескончаемым дождем. Уже в двенадцать лет Киёмори удостоился звания младшего начальника дворцовой стражи, а в возрасте восемнадцати его возвели в четвертый придворный ранг, приравняв к государевым вельможам.

Утро, когда Киёмори с дружиной подплывал к Миядзиме, выдалось безветренным. Паруса обвисли, и гребцам пришлось налечь на весла, чтобы вести ладью по водной глади. Вокруг не было ни суденышка — даже рыбацкие лодки, которых всегда полным-полно в этих водах, куда-то исчезли. На душе у Киёмори сделалось неспокойно. Может, рыбаков отпугнули слухи о новых пиратах?

— Как думаешь, в чем дело? — спросил он одного из попутчиков — бритоголового буддийского монаха.

— Господин, я удивлен не меньше вашего, — ответил тот. — Не помню случая, чтобы рыбаки упустили такой день. Обыкновенно их ничем не удержать на берегу — ни знамением богов, ни праздничным обрядом.

Внезапно Киёмори разглядел вдали, у самого горизонта нечто, от чего ему стало не по себе. Поначалу он решил, что глаза его подводят, но там и впрямь стоял туман — густой, клубящийся над самой водой, точно пар из открытой купальни на зимнем морозце. Он становился все гуще и гуще, обволакивая лодку со всех сторон, покуда воины и Киёмори совсем не потонули в нем, потеряв из виду все, куда не доставали весла. Сама их посудина казалась в тот миг островком серого призрачного мира.

— Что за напасть! — подивился вслух Киёмори. — Обычносолнце разгоняет утренний туман, а не наоборот. — Он втянул носом воздух — не дым ли вокруг, — но гарью не пахло, только соленой морской влагой.

— Господин, может, лучше переждать? — предложил один из гребцов. — В такой мгле мы не разберем дороги, а тут не ровен час наскочишь на мель. Если это простой туман, он скоро рассеется и мы спокойно поплывем дальше.

— Если это простой туман, — эхом отозвался Киёмори, нутром чувствуя, что все обстоит иначе. Много загадочных историй ходило о Внутреннем море и его обитателях, особенно о Царе-Драконе Рюдзине. Киёмори невольно задумался, не прогневал ли он или кто из его сородичей морских ками [7]. А может, туман был творением божеств, во владения которых путешественники, сами того не ведая, вторглись?

Киёмори взял несколько рисовых лепешек, прихваченных в дорогу, раскрошил и рассыпал комочки над свинцово-серой водой, взывая к духам морской пучины:

— Если я или кто из моего клана нанес вам обиду, простите. Если же нет и сие погодное диво — затея богов или злопыхателей-демонов, прошу, помогите нам!

Из глубины поднялись гигантские рыбы и принялись шумно заглатывать подношение, но Киёмори стоял в замешательстве, не зная, кто они и кем посланы. Лодка покачивалась от легкого волнения, поднятого рыбами, и только плеск воды о борта нарушал неестественную тишину.

Внезапно из моря выпрыгнул огромный белый судак и приземлился на палубные доски. Рыбина отчаянно забилась, так что одному из гребцов пришлось усмирить ее ударом весла. Когда судак затих, разевая рот на последнем издыхании, Киёмори и монах подошли ближе.

— В жизни такого не видывал! — воскликнул Киёмори.

— Несомненно, это знак благоволения богов, — сказал монах. — Вопреки Десяти заветам, я предлагаю съесть эту рыбу как можно скорее, чтобы удача, ниспосланная ками, сопровождала нас везде и во всем.

— Пожалуй, — ответил Киёмори. — Я как-то слышал о подобном знаке. Разве не сказано, что давным-давно в лодку чжо-уского князя У-вана прыгнула белая рыба?

— Господин, — окликнул его гребец. — Смотрите: парус! Киёмори вгляделся в туман. Действительно, невдалеке показалось нечто вроде алого паруса.

— Есть ли в здешних местах рыбак, — спросил Киёмори, — который ходит под красными парусами?

— Нет, господин, — отвечал гребец. — Да и торговому кораблю было бы глупо так заявлять о себе, когда кругом еще полно пиратов.

— А может, это и есть пират? — задумался вслух Киёмори.

— Тогда, господин, он либо храбрец, либо безумец. Какому еще пирату придет в голову так бахвалиться, зная, что могучие Тайра стерегут эту бухту?

Киёмори усмехнулся.

— Тогда правьте на парус, — велел он своим морякам. — Сейчас узнаем, кто этот безумец или смельчак.

— Но, господин, — вставил другой гребец, — в тумане мы можем столкнуться! Той лодки отсюда даже не видно. Как мы узнаем их скорость и курс?

— Значит, гребите помалу, нэ [8]? Приступайте. Я послежу за парусом и буду вас направлять.

Дружине ничего не оставалось, как снова приналечь на весла и продолжать путь по серым водам Внутреннего моря. Киёмори указывал им, куда править, когда грести, а когда сушить весла, полагаясь на волю волн. Красный парус становился все ближе и ближе, пока туман между лодками вдруг не исчез, словно но дуновению божества.

Тут Киёмори увидел такое, отчего у него перехватило дух. Парус принадлежал челноку в форме дракона с чешуей из перламутровых раковин. Поверх алого шелка красовался герб в виде белой свернувшейся змеи. В челне сидели три прекрасные дамы, одетые на манер знатных фрейлин в многослойные кимоно всех тонов моря — синего, серого и зеленого. Киёмори подивился, каким образом дамы очутились так далеко от берега, хотя в силу возраста успел усвоить, что женские капризы зачастую недоступны пониманию.

— Доброе утро, благороднейшие госпожи, — произнес он, кланяясь.

— Привет тебе, младший военачальник Тайра-но Киёмори, — сказала одна.

— Привет тебе, о будущий властитель земель, — подхватила другая.

— Привет тебе, о канцлер, еще не назначенный, — закончила третья.

Киёмори отшатнулся, с силой качнув ладью.

— Должно быть, дамы решили посмеяться надо ИНОЙ. Властитель земель — может быть, случись мне показать себя достойным такого поста. Но канцлер?! Так высоко воспаряют лишь знатные Фудзивара или князья императорской крови. Я же — из худородных Тайра. Мы воины, а не придворные сановники. Так зачем вы меня дразните?

Прелестнейшая из дам улыбнулась ему.

— Мы и не думали, господин.

— Быть может, он и впрямь не знает? — прошептала ее соседка.

— Не знаю чего? — встрепенулся Киёмори. — Что я должен знать?

— То, что ты императорской крови, — ответила красавица. Юноша нахмурился:

— Это лишь подлые сплетни. Мой отец — Тадамори, глава дома Тайра. Других я не знаю.

— Да, ибо он тебя вырастил. Но твоя мать…

— …была наложницей императора. Она не упускает случая напомнить об этом.

— И когда ее пожаловали твоему отцу за заслуги перед государем Сиракавой, она носила дитя. Им был ты.

— И сам император, — добавила дама по левую руку от первой, — нарек тебя этим именем в залог чистого процветания, которое оно означает.