Читаем Рождения онлайн бесплатно

Дом помнил много рождений в своих стенах. Когда-то давным-давно, еще до появления в его стенах знаменитого роддома, здесь бегали дети, оповещая криком тишину холлов. Встречали и провожали каждый уходящий день, счастливые, безмятежные обитатели. Когда же это было, наверное, и дом с трудом вспомнит. Этот день был началом нового, может, просто концом старого, отжитого и некому ненужного, как выброшенное старое платье. Всё ушло, он продолжает стоять, меняя вывески, пережив революции, катаклизмы. Пока невздумалось очередной власти подписать предписание — этот дом будет родильным. Что же, рожать тоже где-то нужно, хорошо всё же не погребальная контора, подумал дом. Вот так и пошло, боль, крик, стоны рожениц. А потом новая жизнь, счастливые голоса матерей, улыбки под окнами, крики зовущих на все лады Маш, Клав, Свет, килограмм, грам… Привык дом радоваться счастью, огорчался, если что не так, а бывало всякое. Так и жил, пока в один жаркий августовский вечер в калитку незаметно не зашел старик. Он долго стоял, уставившись на дом. Со стороны можно было подумать, что очередной чей-то родственник, проведать свою внучку пришел, порадоваться, так, наверно, и думали спешащие по своим делам люди, с уважением обходя старика. Он стоял молча, только губы шевелились, будто читая молитвы известные ему одному, одному ему понятные. И если бы кто-то остановился и вгляделся повнимательнее в его глаза, увидел бы целые века, прожитые на этой земле. Казалось, глаза жили своей отдельной, им одним понятной, жизнью. И дом почувствовал это, даже как-то приосанился, понял, старик не простой, совсем не простой.

— Здесь. — Как эхо прокатилось вокруг. Зашелестели листвой деревья, в чистом небе невесть откуда появились тучи, грянул гром, и на землю хлынул дождь. В этой круговерти никто не обратил внимание, как исчез старик.

— А старикашка-то не прост, ох совсем не прост, — подумал дом. И ему все сразу стало ясно и понятно. Здесь, именно здесь должны произойти события, именно ему предстоит узнать, а может быть скрыть что-то очень важное, если Сам в облике человека соизволил спуститься на землю, а то, что это именно он, дом не сомневался. Тот, о котором говорят, что он есть и вездесущ.

Старик тем временем был слишком далеко от дома, и даже от города. Оставив за собой дома и улицы, омытые дождем. Он шел в пустыне, где высоко в небе ярко до рези в глазах светило солнце, прося создателя вернуться назад, домой.

— Так-так, — посмотрев на небо, произнёс старик. — И занесло же. Вот тебе старость, задумаешься, а потом выбирайся из пустыни, что твой Моисей.

— Моисею дорогу-то ты показал, а тебе кто?

— Петр, ты это? Ну что за мода пошла, подсматривать, не дают старику в одиночестве о вечном подумать!

— Ты, отец, у нас один, ну чего тебе дома не сидится? Теперича не те уж времена. Это раньше можно было отпуск на земле провести. И то, сам знаешь, что с сыном твоим сделали, нехристи окаянные.

— Ты-то погодь ругаться, знал, что малы еще дети, не разумные. Надо было, и погодить веков несколько. Моя оплошность. Ты сам подумай, мальцу игрушку даёшь, так он тебе её сначала разберет, чтобы узнать, как и зачем сделана, а потом уж думает, как собрать обратно, да уж не всегда удаётся, а то целое человечество. Тож ведь узнать пытались, что и как. Так в те времена цивилизованности мало ещё было, им бы всё топорами размахивать, а думать уж потом. Вот ему бедняге и выпало на долю, сначала на крест распятым, а уж потом в святые.

— Ты вот их всё защищаешь. А они вон и помолиться, как следует, не могут, всё торопятся, а о душе своей грешной и не думают. Вечно землю топтать торопятся, гребут все под себя, лгут, друг друга за копейку продать готовы, я уж не говорю об их правителях — одним росчерком пера тысячи на бойню посылают. А эти служители-святоши за десятку прям на дом приезжают, грехи от твоего имени прощать.

— Эх, Петр, да знаю я всё, вижу, сына им отдал, пытаясь на путь истины вернуть. Видишь, думал если по своему подобию создам, то и помыслы мои передам. На доброту и созидание, а оно видишь, как всё обернулось. Вот я допустил промах, а они то у нас совсем несовершенны. А ты сразу убрать, порвать, чуму на их головы, и что вышло?

— Вот и я о том же. Чуму пускали.

— Да.

— Что да? Говорили мы тебе на всю землю. А ты нет, только на грешников.

Эх, какой бы сейчас рай на планете был, — мечтательно протянул Пётр. — Птички щебечут, травка зеленеет, моря плещутся полные рыбы. Санаторий и только — подустал в делах и заботах, спустился на землю, рыбку половить да на солнышке понежиться.

— Тебе что ж, в кущах райских уже плохо? — Приподняв бровь, свирепо заговорил Он голосом, не предвещающим ничего хорошего. — Ты говори да не заговаривайся. Забыл, с кем говоришь? Засиделся на небесах, пора на землю. Я думал, кому поручить, а ты мой первый помощник, или, как там говорят, рука правая. Думаю, справишься, а не справишься, пеняй на себя, в ссылку отправлю, и никуда-нибудь, а в Россию на Калыму— алмазы для Абрамовича добывать.

— И за что ты их так любишь, Батюшка, они Иисуса за тридцать серебряников продали.

— Эх, сединами убеленный, а так и не можешь понять, что не спроста всё это. Вот гляди, золото — бесовской метал. Русский или хохол, глазом не моргнув, за услугу золотом взяли. Вот и добрались до того, что готовы передушить друг друга, оно им глаза ослепило, а Иуда… ну, серебро, сам знаешь, и от нечисти защитит, да и материальная помощь, по тем временам не малая. Когда еще нового хозяина найдешь, а жить-то надо. Не в райских кущах, где манна небесная, бери, не хочу, а ты говоришь, продал. И сам же говоришь, за тридцать серебряников, не пожадничал, а так, дабы с голоду не умереть да до следующей халтуры дотянуть. Эх, и умный народец, гляди и толк получиться.

— Дак и я говорю, получиться, не зря же Моисей тридцать и три года водил. Учил уму разуму.

— А ты не будь Иудой. Нечего изворачиваться, я его сразу не возлюбил, видел, что внутри червь, но изворотливый гад, вижу, не пропадет. Выживет народец. Хотя если честно, то недолюбливаю я, его. Ну ладно от слова своего не отказываюсь, так тому и быть, тебе поручаю важную миссию на земле. Да гляди, до поры знать не единая мышь не должна. Не то зашевелиться нечисть, не успеешь и глазом моргнуть, всё тебе испоганят, и опять придется всё сначала начинать. А время дорого.

— Давно все ждут этого часа, ты просто делаешь вид, что ничего не происходит. Да и внизу зашевелились. Чуют, готовятся. Тут нынче слухи дошли…

— А ты всё слухи собираешь, а мне факты нужны.

— Ага, факты. Сталин тоже фактов требовал, слухам не верил и погубил своего народа двадцать с лишком миллионов…

— Эт загнул, ты голову то с небес временами на землю опускай, а то всё по слухам судишь, чаще в народ выходить надо. А то, словно президент за стенами Кремля сидишь в раю. А надобно на своей шкуре испытать, глядишь, и люди тебе ближе будут…. А я о чем? Ах, да, Сталин грузин был, вот своих и поберёг. Они у него в основном занимались… забыл, слово интересное такое…

— Знаю, коммерция называется.

— Не перебивай, сам бы вспомнил.

— Мы ж батюшка для этого возле тебя и существуем, где подсказать, где помочь. Не стало тебе о таких мелочах думать.

— Ну, помолчи. У вас и другие обязанности имеются.

— Готов я. Знаю, тяжёлые времена наступают, пора нам вмешаться в земные дела, а то чует мой дух, пропадут окаянные. Кого из аватар на землю спускаем?

Старик остановился и с удивлением взглянул на собеседника.

— А с чего вы решили, что на землю пойдет учитель?

— Ну, так ведь сказано в писании, в тяжелые времена приходят учителя в мир и указывают путь, ну как этот Прометей там на Олимпе. Точно не помню, огонь им притащил, кажется.

— Ну, ты у нас агитаций не разводи. Это ж надо, вора мне в пример приводит. Он своего отца обворовал, утащил самое ценное, не спросясь разрешения. Мораль сей басни такова, слушай старших и подчиняйся. Зря, что ль я им послал через Моисея скрижали, они не уняли словам моим, а если ты был прилежным учеником, то должен знать, что теперь пришло время наказывать. Учить я посылал сына своего Иисуса.

— Да времена, — протянул Петр. — Нравы. Да батенька задумал ты что-то для моего ума непонятное.

Так и брели они в разгоряченых песках пустыни, не замечая палящего солнца, которое очень старалось спрятаться за любую маломальскую тучку, понимая значимость момента.

Городок сей, ничем не отличался от сотен таких же раскиданных по необъятным украинским просторам. Жизнь протекала медленно благодаря удаленности от столиц, и основных дорог.

Почему же именно здесь? Думал дом, вздыхая на все лады, отчего скрипели половицы, а на чердаках гудел, гоняя по пустым углам, ветер. Да, пора бы меня подновить моим хозяевам. Прежние-то, вон как следили, каждый год и подкрасят, и крышу, если чего, подновят, для себя же. А теперича у них, говорят, всё общее да народное, вон, сколько бумаги по всем инстанциям исписали, чтоб дверь входную починить. Это ж, сколько лесу загублено. Это ж, сколько дверей новеньких поставить можно. Да и мне бы новая не помешала. Эх, хотя бы на этой бумажку повесили — дверями не хлопать — глядишь, еще бы протянула. А теперь вот уж и осень скоро, а всё настежь. Как у той старухи, что деда пилила, заходи, бери, что хошь. Тут недавно разговор их врача слышал, наверное, главного. Ох, как он кричал, даже очки на переносице перекосило. Красный весь такой был, и чего кричал, рядом-то никого не было. Влетел в свой кабинет, к столу подбежал. Схватил коробочку, к уху прислонил и как закричит: «Девушка, соедините с тридцать четвертым.» А какая такая девушка, ума не приложу. Я все углы проверил — нету, девушки. А он: «Как не соедините?! Как не отвечает?! Я главный врач роддома! Какой детдом? роддом!» Изо рта слюна брызжет, голосовые связки натянуты, словно ему на причинное место эта девушка каблучком наступила. Ну, всё думаю, конец главному пришел. Дописался, даже как-то пожалеть захотелось. Ну, я и говорю: «Да ладно, зачем же так расстраиваться, вот попадёт жена какого-нибудь столяра рожать, так как придёт проведать, спросит, че надо? Тут дверь ему и подсуньте, мол, сделай не обессудь, боимся жену твою простудить». И что же? Он мою жалость не понял. Давай еще громче орать: «Вот слышите, нас скоро с роженицами прямо в родильной потолок накроет!» Конечно, понимаю, я не первой молодости, но тут он загнул. Что ж, я себя не знаю. Обидел до последней коморки. Ну, я, конечно, не вынес издевательств в свой адрес и говорю: «Сам ты дурак!» Малёхо не подрасчитал, каюсь. Штукатурка осыпалась ему на голову. Пришибло малость, сердешного, на шум сбежались. Первой в дверь молоденькая медсестричка вскочила, как увидала, тут же сама брыкнулась в обморок. Так это у них называется. А чего падать, забыла, где работает, мало, что ль видала? Мне поначалу самому не по себе было, когда первый раз увидал, как они своих человечков на свет приводят. То-то у нас домов, видишь, как на свет дом рождается, душа радуется. Что-то не так, тут же развалил и перестроил. А у них, людишек, привезут её, особь женского пола, орет, изгибается, мучительно раздвигает нижние конечности, и, по мере появления оттуда их детёныша, орёт ещё сильнее. Ну уж что выползло, то выползло, и переделать нельзя. А она как увидала, что выползло, так сразу заулыбалась, вроде и не она что недорезанный поросенок минуту назад визжала. Не пойму я этих людей. Всё у них вверх тормашками.

Вот и эта медсестричка как в себя пришла, так начала всем говорить, мол, от неожиданности. Ага, так я ей и поверил. Тут у них временами, как родится неожиданность, так самому хочется конечности приставить и ломануться куда-нибудь на Чукотку. Ну да ладно, что-то я опять отвлёкся. Всё ж интересно, чего тут у нас затевается. Эх, предупредили бы, глядишь, и я подготовился как след, а то стой и ломай голову, что к чему и зачем. Много я на своём веку видывал, но такого, что бы Сам! Да на землю, да место посмотреть, такого отродясь не было, может, конечно, и было, но не при мне. Как сына своего на землю посылал, и то заранее Марию предупредили, что б знала, что и как делать, а тут всё сам. Постой не уж-то и вправду, пророчества Зимородихи? Ах, ну конечно, так и есть, вот тебе и наступил черный год. Это ж сколько воды утекло с того времени, даже и меня еще на свете не было, а узнал я эту историю от прежних хозяев своих.