Читаем Солнечный призрак онлайн бесплатно
В последний вечер перед отъездом все собрались во Флоренции — компания немецких приятелей, проводивших зиму в Италии, и скитавшихся по ее поверхностно знакомым дорогам. Все уже набрались впечатлений и тосковали по дому. Неустанное, не умещающееся в словах удивление медленно, но верно перерастало в скуку. Страна, поначалу вызывавшая бурю восторгов, начинала раздражать, когда выяснялось, что жизни не хватит, чтобы оценить все ее богатства.
Выразителем этой подавляющей атмосферы стал молодой художник, отличавшийся необычной проницательностью. Он в своих путешествиях забирался дальше других.
Он не хотел бы жить в стране, когда все уже завершено, это обескураживает и подавляет.
На каждом шагу нам закрывают дорогу мертвецы, и знаменитое двустишие Шиллера приобретает обратный смысл: им принадлежат часы, а живые не правы.
— Итальянское приключение, — вмешалась молодая дама, — это не приключение, а своего рода стаффаж[1], объект для осмотра. Нет возможности проникнуть внутрь, в лучшем случае удастся осмотреть с разных сторон. Предпочитаю наши немецкие дубравы с их влажными мшистыми коврами и звенящими ручьями. Они нам ближе и говорят на нашем языке. Есть ли что-то более высокомерное, чем эти замкнутые в себе пинии и кипарисы, будто бы говорящие вам: «Отцепись, у нас нет ничего общего» или вообще игнорирующие ваше присутствие.
— Я, — ответил ей кто-то, — не могу ни в чем упрекнуть Италию, за исключением того, что здесь слишком светло, и солнце проникает даже в мельчайшие щели. Ничто не спрячется, нет ни малейшего мрачного закутка, нет места призракам, бледным огонькам и гномам. Я не хотел бы жить в стране, где нет привидений.
— А что, в Италии нет призраков? — стали вопрошать остальные.
— Абсолютно. Могу позвать молодого человека, возившего нас в Маремму. Когда мне выпадал случай посидеть возле него на козлах, то я расспрашивал кучера об историях из страны духов. Сначала парень не мог понять, о чем речь. Все стало проще, когда я объяснил ему, что такое духи — вернувшиеся души умерших. Он удивленно посмотрел на меня и отрицательно замотал головой. Он сказал, что в окрестностях его родной Сиены ничего о подобных вещах не слышали. Мертвые спокойно покоятся в местах погребения. Вдруг он что-то вспомнил и добавил: «Сейчас я припоминаю, что когда был мальчишкой и ходил в школу, слышал что-то такое — как же его звали — Лазарь кажется, он восстал из мертвых. Но нельзя верить тому, что люди напридумывают».
Все рассмеялись. И тут заговорил мужчина, до этого сидевший молча. Его слушали внимательно — он был чудаком и открывал рот только тогда, когда ему было что сказать. К тому же, он жил в этой стране, известной остальным по поспешным поездкам, без малого 20 лет.
— Нет призраков? — медленно и монотонно начал он. — Пожалуй, если вы говорите о серых или черных тенях в полночь, то я должен с вами согласиться: их здесь нет, их бы тут же спалило солнце. Вот если бы вы послушали моего совета и провели бы в Италии лето, вместо того, чтобы убегать с приходом жары, вы бы увидели, что такое местные призраки. — Он говорил низким гипнотизирующим голосом.
— Духи в разгаре лета? — раздались голоса, в которых угадывалось сомнение.
— Конечно. Дело в том, что вы не можете освободиться из-под гнета привычных представлений. Если слышите о духах, то думаете о зимних вечерах, заснеженных полях, буре, темноте и полночи. Тогда появляются неуверенные ползучие тени, сами боящиеся живых больше, чем люди этих обитателей сумерек. Здесь ночь не является оплотом тишины и спокойствия, она принадлежит живым, и полна веселья и музыки. Пусть кто-то покажет мне хотя бы одного размытого полуночного призрака, что мог бы в ужасности потягаться с белым привидением полдня. Как убежать от солнечного призрака, если он настигнет меня даже в выжженной Солнцем и не знающей тени Кампании, уставиться на меня своими холодными выцветшими глазами моряка, вобравшими в себя бескрайние просторы пустынь и океанов? Лучше всего этот дух чувствует себя в пору летнего солнцестояния, в полдень, под оглушающие песни цикад, среди золотисто-желтых полей пшеницы, когда воздух дрожит от жары и даже жаворонки умолкают. Он живет на берегу моря, где раскаленный песок отражает свет, как зеркало. Обычно призрак прилетает из Африки, по дороге дыша жаром в лица моряков, ошеломленно стоящим на палубах. На его пути не расцветет ни один цветок, не зазеленеет ни малейшая травинка. И тем не менее, этот призрак так же красив, как и жесток. Вблизи я его видел дважды, первый раз — в Пизе. Вам знакома Пиза? Конечно, нет, вы ее видели только в дождь. Представьте себе площадь перед собором, раскаленную от солнца, удаленную от шумной толпы, прекрасные камни, увитые лозой поражают воображение неземной красотой, переносящей реальные вещи в сферу сверхъестественного. Мраморная сказка, окаменевший сон наяву на изумрудно зеленом лугу. Бросающая вызов законам равновесия, беспокоящая глаз кривая башня, кафедра и баптистерий ослепительно белые, как снег, за ними кладбище, а еще дальше — темная городская стена — граница мира. Воздух в этой поре легок, как эфир, а из земли, кажущейся неосязаемой, появляются призраки, чтобы усесться возле кладбищенских ворот. Это наиболее подходящее место для солнечного призрака, его метрополия. Там впервые я узнал жуть этого привидения из адских глубин. Но это еще ничего — через несколько лет я встретил его в долине Пизы. — Он вдруг умолк, погрузившись в воспоминания, как это часто бывает с отшельниками, привыкшими разговаривать сами с собой.
— Дальше, что было дальше? — раздались выкрики со всех сторон.
— Не могу об этом рассказать, это состояние, а не конкретное происшествие.
Поскольку вся компания настаивала, он в конце концов уступил и стал рассказывать:
— Это было весной в годах 80-х. В один прекрасный день — как и каждый год в эту пору — я отправился в поход, чтобы проветрить и прогреть промерзшее за зиму тело. Из Сан-Касиано я вышел без конкретно намеченного маршрута, увековечивая в этюднике дворец, виллы, фантастические каменоломни и группы деревьев. Ночь я провел в придорожной корчме, покинутой мной еще до рассвета. Ничего нет прекраснее, чем прогулка холодным утром по пустынным проселочным дорогам, когда небо еще серо, а золотистое W Кассиопеи подмигивает вам будто из-за газовой занавески, пока над восточными холмами не появится розовая полоска, предвещающая появление солнца, разгоняющего стада туч. Fiat lux[2]— как описал это явление Микеланджело — повторяется каждое утро с обычной неожиданностью. Замысел творца виден как на ладони, когда соревнуются стихии, и свет отделяется от тьмы. Трудно передать, как много счастья теряет человек, который пролеживает рассветы в постели.
Вскоре я добрался до места, где пейзаж постепенно переставал быть флорентийским, горы отодвинулись на второй план, окрестности превратились в равнину, а я погрузился в море невысоких холмов. Неисчислимые и равномерные, как застывшие волны, их вершины были увенчаны домами из красного кирпича и каменными оградами, их можно было бы принять за замки, но отсутствие окон выдавало в них крестьянские дома. Какое-то время дорога шла по берегу мелкой и мутной речки Эльсы. Бесконечные виноградники, окружавшие дорогу, своей утлой тенью давали небольшое убежище от все выше поднимающегося солнца.
Холмы не строились в шеренги, они вырастали из земли единично, как небольшие стога, поросшие оливковыми деревьями, кроны которых были округло подстрижены. Между кипарисами вились желтые тропки, взбирающиеся вверх как на картинах Беноццо Гоццоли[3].
Вдруг стало жарко, как в аду, поля вызревающей ржи изнывали от отсутствия малейшего дуновения ветерка. Я никого не встретил, это было воскресенье, а в этот день люди предпочитают сидеть по домам. Время от времени я видел клубы пыли, поднятые стадами овец, пасущимися на холмах, или из-за возвышенности долетал до меня перезвон их звоночков.
Дорога, довольно долго бежавшая вдоль реки, обходила деревеньки, все глубже заводя меня в море холмов и пригорков, только я поднимался на одну возвышенность, рядом возникала новая. Только на юге у горизонта горы впивались в небо. Вилл больше не было, и окрестности казались нежилыми. Дорога петляла то вверх, то вниз, как большая белая змея, пробуждая во мне ощущение бесконечности.
У меня перед глазами возникали полотна Беноццо Гоццоли, любившего подобные пейзажи, и я бы не слишком удивился, если бы появились его волхвы[4] на красивых жеребцах и сопровождавшие их бойкие пажи.
Я издали заметил одинокую гору, поросшую необычно высокими деревьями. Она появлялась — в зависимости от того, куда вела меня дорога — то слева, то справа, то передо мной. Продвигаясь вперед, я заметил, то, что я принял за деревья, было стройными четырехугольными башнями. Одни из них казалось, достигали неба, иные выглядели как стрела, остановленная в середине полета, но все они были похожи неукротимой самоуверенной смелостью, способной бросить вызов самым мощным молниям. Всю эту площадь окружала солидная стена с торчащими башнями и башенками, издали она напоминала шахматную доску с разыгранной до середины партией с несколькими ладьями и пешками. Это должен был быть Сан-Джиминьяно, город, посетить который я хотел много лет, а сейчас было достаточно просто идти по дороге — и вскоре я окажусь у его ворот.
Идя далее, я с удивлением увидел, что белизна, поблескивающая на краях дороги, не имеет ничего общего с камнями, скорее наоборот — это были ракушки и обломки раковин устриц. Оказалось, что и саму дорогу покрывают останки морских созданий. Поля были устланы ракушками, маленькими и большими, разных форм. Некоторые из них, размером с талер, складывались в кучки, лишенные надежного основания. Я наткнулся на косяк устриц и окаменевшие кораллы, вросшие в землю.
Этот цветастый тосканский сад находился на дне древнего моря, на песчаной пустыне, над которой давным-давно бились могучие волны, а я поднялся достаточно высоко, чтобы объять взглядом весь этот бассейн, окруженный цепочкой гор.
Таинственный город сейчас был слева от меня, так близко, что я мог слышать воскресный перезвон колоколов. Башни размещались в самой высокой точке, они жались друг к другу, будто в страхе перед опасностью, остальной город лежал на склоне холма, укрывшись за мощными серыми стенами.
Дорога петляла еще с милю, и на ней не было и клочка тени. Невидимые цикады сопровождали меня своим проникновенным стрекотом, монотонным и потусторонним. Будто не хватало одного безжалостного света, нужно было меня беспокоить этой странной песней.
Оливковые деревья со срезанными верхушками были пострижены в форме широких и пустых в середине венков, чтобы солнце могло проникать в самую сердцевину. Но никаких других деревьев здесь не было, кроме кустов ежевики и диких роз, и небольших зарослей лаванды.
Я дошел до подножья горы, откуда пошел по мощеной улице. Вдруг за спиной раздался топот копыт, и мимо меня проехали на мулах двое мрачных мужчин в широких шляпах. Если бы не удары подков, я бы принял их за тени.
Я стоял перед красивой аркой из обветренного кирпича с прикрепленным зубчатым карнизом.
В нескольких шагах, в тени карликовых акаций в корыто лилась холодная вода. Я хотел напиться, но струйка, подхваченная порывом ветра, пролетела мимо моей руки. Мне показалось, что я сплю. В то время, когда внизу, на равнине солнце сжигало неподвижные стебли травы, здесь, на горе, дуло и выло, будто бы я пришел в страну ветров.
Под акацией на деревянной лавке сидела женщина, кормившая грудью младенца. Она была неподвижна, как каменная статуя, и смотрела перед собой уставшим, безнадежным взглядом.
Я поздоровался и спросил, попал ли я в Сан-Джиминьяно. Женщина подняла голову и посмотрела на меня с такой тоской в глазах, что я положил монету на ее колени.
Я вышел на длинную пустынную улицу, холодную и мрачную как подвал, и пошел вглубь города между двумя рядами дворцов, кое-где соединенных между собой подвесными мостами. Время от времени поперечные улицы, по которым гулял ветер, позволяли увидеть синеву неба. Улица вывела меня на площадь с кафедральным собором. На площади находились те странные башни. Самая высокая башня ратуши была украшена орнаментальным карнизом, остальные обходились без украшений. Башни казались прикованными к горе. Я испугался наглой дерзости, исходившей от этих строений. Только преступление могло вознести их так высоко, что, казалось, они оскорбляют небо.
Несмотря на жару, царившую на изнывающей от зноя площади, я вздрогнул — ощутил вокруг себя ауру застывших столетий. Здесь должны были жить железные люди, жестокие и агрессивные, неразборчивые в средствах, если речь идет о придании своему городу роскошного вида. Мне стало жаль их потомков, приговоренных к растительной жизни в тени этих башен.
