Читаем Мой номер — первый онлайн бесплатно

М.: Физкультура и спорт, 1981. — 368 с. — (Звезды зарубежного спорта). — 75 000 экз.

Пер. с чешск. / Предисл. Л. И. Яшина.

Эта книга — своеобразная «исповедь» одного из лучших игроков чехословацкого футбола за все годы, преемника традиций легендарного голкипера 30-х годов Франтишека Планички и его последователя Вильяма Шройфа. Вратарь пражской «Дуклы» и сборной Чехословакии, участник чемпионатов мира 1970 и 1974 гг., а также первенства Европы 1976 г., на котором футболисты ЧССР были лучшими, Иво Виктор рассказывает о своем пути в Большой футбол и о жизни в Большом футболе, дает весьма меткие характеристики лучшим игрокам страны и мира.

С Виктором меня прочно связал горячо любимый футбол. Так же как со многими десятками, даже сотнями людей, впоследствии ставших верными друзьями в жизни. Как и с миллионами болельщиков во всем мире.

Ни разу, к сожалению, не довелось нам с Иво стоять в воротах по разные стороны поля в одной игре (мой прощальный матч — не в счет). И все же оценить мастерство коллеги — и как игрока с родным до боли номером первым, и как автора книги — приятно даже сейчас. Правда, теперь придется это делать с позиции пусть «профессиональных», но вес же лишь... воспоминаний: для каждого из нас уже пройден этап активных выступлений, однако и Иво и я продолжаем верой и правдой служить футболу. Зато теперь в какой-то степени для воспоминаний о вратарском искусстве Виктора есть повод — трудная, но вполне заслуженная победа сборной Чехословакии на олимпийском турнире в Москве. В покорении Олимпа мне повезло чуть больше, чем коллеге: четверть века тому назад я входил в число одиннадцати непосредственных участников борьбы за «золото» мельбурнской чеканки. Но уверен: к крупному успеху футболистов братской страны на Московской олимпиаде причастен и Иво Виктор. Он учил и продолжает учить пришедших на смену его поколению (говорю его словами) «не сиять, а быть надежными» на любом посту, играть не для славы, а «просто ради любимого футбола». Читаю «автобиографию» Виктора — и будто снова вижу коллегу на поле.

Покоряют преданность Иво футболу, его огромное желание играть вопреки превратностям судьбы, наперекор неизбежным в нашем вратарском деле травмам, порой весьма и весьма тяжелым.

Тысячу раз прав мой «товарищ по оружию», называя самыми ценными качествами вратаря уверенность и надежность. И в том, что у настоящих футболистов проявляться эти качества должны независимо от хода игры, а больше всего и ярче всего — когда команде тяжело. И в том, что решающее мерило достоинств любого футболиста — его игра: она и возносит, и больно бросает... Другими словами, Виктор раскрывает истинную ценность игрока как спортсмена. На личном примере.

Под каждым из этих утверждений смело могу подписаться и я. А падать (больно, и даже очень. Это не жалоба — они вообще спортсмену не к лицу, — а констатация фактов) приходилось. Не раз, не десять, и даже не сто... И не столько за каверзными мячами, сколько... по воле критиков. За справедливые упреки и за деловые замечания в наш, вратарей, адрес — большое критикам спасибо и низкий поклон: они помогали нам «вставать». Но вот за переусердствование в словесной трескотне... И мне, и на долю Иво этого досталось с лихвой.

Теперь несколько слов об Иво Викторе-авторе. Помимо общей удачи коллеги в этом плане, хотел бы подчеркнуть его умение давать профессионально точные характеристики как товарищам по клубу и сборной страны (Шане Венцелю, Рудольфу Кучере, Сватоплуку Плускалу, Франтишеку Веселы...), так и зарубежным «звездам» (Пеле, Круиффу и др.). Читая эти словесные портреты, невольно сопоставлял их со своими представлениями. И всякий раз удивлялся многочисленным совпадениям.

Что еще мне в книге запомнилось? Умеет автор отличать показуху от истинного мастерства. Отсюда — и его архиверный в принципе и весьма поучительный (особенно — для вратарей-первогодков) вывод: «Бросаться за мячом только ради собственного алиби — ниже достоинства голкипера». Ибо человеку, выходящему на поле в футболке с номером один, отводится особая роль — обеспечить команде спокойствие за тылы.

Иво был отличным «часовым у ворот». Ни «Дукла», ни национальная сборная Чехословакии, доверяя ему «пограничную полосу», не жалели об этом, даже когда покидать поле командам приходилось с поникшими головами, ибо знали: он на последнем рубеже обороны делал для команды все.

Повторю однажды мною уже где-то сказанное, ибо эти слова как нельзя более подходят и к моему коллеге, 25 лет защищавшему престиж футбола своей страны: «Характер большого игрока да и вообще спортсмена проявляется в том, что для него непереносима мысль о поражении». Иво Виктор тяжело переживал каждую неудачу. Но, превозмогая себя и извлекая из каждого поражения определенный урок, он, как истинный спортсмен, искал возможности новых испытаний, а не прикрывался ссылками на случайности и невезения.

В общем, его пример — другим (и не только голкиперам, и не только в футболе) наука. Наука весьма полезная. Ручаюсь. И преподносится автором интересно.

Лев Яшин, заслуженный мастер спорта СССР

Проводим построение в туннеле. Кое-кто из партнеров еще продолжает разминаться, стараясь сохранить тепло в мышцах. Я вратарь, мое место в командном строю — сразу за капитаном. Поплухар смотрит на меня, подзывает. Но мои глаза ищут Франту Веселы. Не хочу, чтобы об этом знали. Завязываю бутсы, хотя они давно уже завязаны строго по форме. Я должен чуть-чуть повременить. А когда мы выбегаем, незаметно пристраиваюсь за Франтой: у него на спине «семерка», и я верю, что эта цифра счастливая.

Бежим туда, где ярко светит прожектор. Как на манеже цирка. Выступаем из темноты — и сразу слышим гул, за которым следует взрыв. Сумерки окутывают трибуны, которых почти не видно, зато хорошо слышно. Слишком хорошо. Англичане слывут сдержанными. Возможно. Но только не на футболе.

Под ногами — травяной газон стадиона «Уэмбли». Главный футбольный стадион мира. Мекка футболистов. Сыграть на «Уэмбли» — мечта каждого из них. Для меня она совсем скоро станет явью.

Трудно свыкнуться с этой мыслью. Еще пару месяцев назад тут проходили матчи мирового первенства 1966 года. Было на что посмотреть. Даже Пеле не смог сюда попасть: чемпионы мира — бразильцы — застряли в ливерпульской группе. Говорят, Пеле перегорел, не оправдал ожиданий. Но и на телеэкране было видно, как жестко опекали Пеле соперники. Он бросался в самое пекло, словно готовый принести себя в жертву яркому футбольному искусству. Оказалось, все напрасно: теперь играют «без перчаток», с полной выкладкой. Мы это увидели в финале. Чемпионы мира взяли свое жестким мужественным футболом. Исход поединка решился только в дополнительное время.

Чемпионы мира-66 — наши сегодняшние соперники. Английская сборная выстраивается против нас в центре поля: Узнаю голкипера Бенкса. Под тренировочной курткой у него желтый свитер. Мои глаза скользят в поисках главного бомбардира — Херста. В финале он забил три гола. Отличается таранным стилем. Узнать его не могу. Ни один из англичан не выглядит гигантом, хотя против нас выступает финальный состав.

Исполняются гимны. В который раз слышу до нотки знакомую мелодию нашего, чехословацкого, и всякий раз будто впервые. Здесь, на футбольном поле, она звучит по-особому, задевает невидимые струны сердца. И не только моего. Приподнятое волнение читаю и на лицах испытанных мастеров — Поплухара и Квашняка. Здесь, в Лондоне, наш гимн последний раз звучал перед матчем 29 лет назад— в теперь уже очень далеком 1937-м, когда меня еще не было на свете. В воротах нашей сборной стоял в тот год легендарный Франтишек Планичка. Мы проиграли 4:5. «Хорошо бы не пропустить больше, чем тогда нашим забили. Но сегодня по стольку не забивают. А что, если в самом деле пропущу пяток?»

Тот матч проходил на другом стадионе. Я — первый чехословацкий вратарь, которому предстоит сыграть на «Уэмбли». Хорошее начало. Но будет ли таким же конец?

Появляется британский министр по делам спорта Денис Ховел со свитой, пожимает нам руки. На меня наводят объектив (съемка крупным планом). Стараюсь собраться, чтобы никто не увидел, как дрожат мои колени. Дрожат в буквальном смысле. От нервного напряжения, от страха. Наверное, еще и бледен. Но об этом никто не узнает.

Здороваемся за руки с английскими спортсменами.

Улыбки, приветственные реплики. Смотрю в глаза соперников. Квашняк тоже разглядывает англичан. С любопытством и, как мне кажется, с вызовом. Пожалуй, он единственный среди нас сохраняет спокойствие. И слышно, как он вполголоса обращается к нам:

— Люди, вы только посмотрите, как у них коленки дрожат! Да они против нас — мальчонки!..

Страха — как не бывало. Нас по-прежнему разбирала дрожь, теперь — иного плана: дрожь веселья. Смех — лучшее средство в борьбе с предстартовой лихорадкой. Как рукой снимает напряжение, нервный стресс.

Голландский судья Роомер дал свисток — игра началась.

Я появился на свет за неделю до покушения на Гейдриха [1] — 21 мая 1942 года. Первое, что осело в памяти,— маленький деревенский возок и тележка, заваленная перинами, горшками и сумками с провизией. Спереди ее тащила мама, сзади подталкивала бабушка. Посредине восседал я. Мы шли к какой-то землянке. Там было много людей. Там же варили еду. Чаще всего нам доставался хлеб с салом и хрустящими шкварками. Землянка служила и спальней. Мы устраивались на сенниках, положенных на землю. Они приводили меня в восторг. Проснувшись как-то, я почувствовал кругом веселое оживление. Мы уложили на возок вещи и направились домой. Мне было тогда три года, и, пока я жил в землянке, фронт прошел по нашей земле — Советская Армия освободила Чехословакию.

Позже я узнал, почему незадолго до боев мы укрылись в чужой землянке, у знакомых в деревне: в нашем домике в Кршелове у Оломоуца не было погребе Домик и еще несколько подобных ему стояли в стороне от деревни. Это место звали «У кирпичной» или «В вагонах». «У кирпичной» — потому, что домики выросли рядом с бывшей кирпичной фабрикой. К тому времени она больше не работала, трубы не дымили, а опустевшие одноэтажные цехи, неоштукатуренные, с выбитыми стеклами, зарастали крапивой. «В вагонах» — потому, что под домики были пущены отслужившие свое и одному богу ведомо как попавшие к нам железнодорожные вагоны. Над этим я долго ломал голову: во всей широкой округе не было ни одного рельсового пути. Спал я в одной комнате с бабушкой. Помещение отделялось от кухни каменной перегородкой. Мама ночевала в кухне. Она выучилась на продавщицу у Бати и приезжала из Оломоуца поздно вечером. И снаружи стенки вагона были обложены камнем и заштукатурены. На дворе стояла колонка. Около нее мы мылись, и только с приходом зимы мне разрешали мыться дома. Чуть поодаль стояло деревянное строение, без которого не обойтись никому. То самое, о каком говорят, что в него сам пан император должен ходить пешком. Рядом примостился крольчатник, куда каждый раз ненадолго заглядывала мама, возвращаясь с работы.

Тот крольчатник хорошо мне запомнился, ибо с ним пришли первые в жизни обязанности: задолго до того, как впервые ударить по мячу, я начал ходить с бабушкой за зеленью для кроликов. Отвечал за сбор молочая. Зеленые побеги одуванчика были кроликам по вкусу. Позже я предпочитал ходить за травой без бабушки. Уходил на кирпичную фабрику и на короткое время уединялся в лабиринтах старого здания. У меня там были свои тайники. Я воображал, что это — мое жилище. К счастью, такое случалось только днем, до наступления темноты. Там я оборудовал неприступный бункер, который храбро отбивал от несчетных врагов до тех пор, пока не раздавался голос бабушки: «Иво!.. Ивош!».

Я на ходу подхватывал сумку с одуванчиками и мчал домой. По дороге успевал нарвать еще несколько пучков крольчиного лакомства. И сегодня, когда вижу луг, усыпанный одуванчиками, встает перед глазами наш старый крольчатник. И ловлю себя на мысли, что мимоходом взвешиваю, какой цветок подходит, а какой нет: вот тот — старый, горький; а вот этот — свежий, недавно пророс, он будет самый раз!

Впрочем, на футбольном поле, с которым связана вся моя жизнь, одуванчики не растут. Но если случайно на нем проклюнется зеленый стебелек цветка, ответственный служитель без колебаний сразу же вырвет его: для футбольного газона одуванчик — сорняк.

Мое первое знакомство с футболом состоялось не в Кршелове, а в Штернберке, куда мы переселились в 1947 году. Помню, и очень ярко: я впервые ехал на поезде. Мы направлялись в Пограничье. В годы протектората последней чешской станцией был Штарнов. За ним железную дорогу пересекала граница германского рейха. Штернберк находился уже на бывшей судетской территории, включенной осенью 1938 года в Мюнхене в империю Гитлера.

Мы обосновались в старом одноэтажном домике на самой окраине города. Ее называли «Ветряк»: улица именовалась «Ветряной» и простиралась до поля. Поблизости проходило шоссе Штернберк — Римаржов, по которому машины тогда почти не проезжали. Чаще встречались конные упряжки или подводы с коровами. Нередко такой караван пересекал и нашу площадку. Тут мы подбирали мяч и отбегали на безопасное расстояние, чтобы нас не достал кнут. На всякий случай (а также потому, что одно время проезжавшие крестьяне пускались за нами вдогонку).

На Ветряке имелся пустырь. Поначалу он являл собой жалкое зрелище — кусок земли, на котором и трава-то не росла толком. Мы, мальчишки с Ветряка, превратили его в площадку, причем простейшим способом: начали на нем играть. На бугры не обращали внимание. Штанги ворот нам заменяли кепки, фуфайки или пиджаки.

Мальчишки с Ветряка — это прежде всего Франта Фиала, Смейкал и Малик. Площадка начиналась сразу за домом Фиалы. За воротами тянулся участок земли, принадлежавший родителям Франты. Мяч, прокатившийся мимо или пущенный над «воротами», обязательно падал на фиаловском угодье. Отец Франты поначалу сердился, а потом вообще запретил сыну играть.