Читаем Там, где синеют маки онлайн бесплатно
Там, где синеют маки
Вот он, наш Гер Гальман, сидит, чистит картошку. Сколько я предоставило ему возможностей? Прекрасная семья, замечательные родители, а после того, как он это упустил: жизнь в развивающейся стране, где такие как он – мастера своего дела, находили себе место и жили лучше большинства людей Земли; я дало ему вдохновение, привело к этой скрипачке, всё было, как бы сказать, «вовремя», и всё шло своей чредой, где ему оставалось только интерпретировать все эти возможности под свою жизнь. Здесь мои полномочия заканчиваются: я не могу решить, как человек воспользуется данным ему. Но я стараюсь подстроиться под любое его решение. И, можете ли вы удивиться, я действительно не знаю, что будет в будущем.
Документальная литература / Книги о войнеДопустим, время – замкнутый круг. Ошибки прошлой жизни в точности повторяются в этой.
– Почему ты ещё не на работе? Сколько можно проводить свою дурацкую жизнь в этом дурацком подвале, невыносимый.„какой ты невыносимый… – продолжила браниться фрау Гальман, хлопнув дверью подвала, и направившись в кухню. – Ты когда-нибудь приструнишь своего сына? Это ведь невыносимый бездельник! Такой же как ты, болван.
И не возражай мне! – дополнила она, после попытки мужа сказать хоть слово. Хотя… не будем врать, он лишь хотел глубоко вздохнуть, ибо говорить что-либо было давно бесполезно.
Фрау Гальман…об этом человеке слагают легенды местные детишки, мол, она продала душу дьяволу, а он и брать её не хотел, ибо она такая же чёрствая, как хлеб, которым она торговала у себя в лавке на углу дома. Всё, что она любила в своей жизни – это свою скрипку, на которой она не играет уже ровно 21 год с тех пор, как её сын нечаянно опрокинул утюг ей на руку. Он запнулся о книгу, валявшуюся на полу (разбрасывать книги привычка мужа), и, падая, задел утюг, стоявший на столе. Ожоги 3 степени, перелом 4 пальцев и кисти. «Калека не может быть музыкантом» – утверждала фрау Гальман после попытки хоть что-то сыграть по возвращению из больницы. С тех пор её скрипка лежит на столике у зеркала рядом с фотографией старшего сына, которого съела Первая Мировая, а ненависть к младшему сыну и мужу росла с каждым годом в геометрической прогрессии.
И сегодня, как всегда, с «прекрасным» настроением фрау Гальман пошла в лавку. Дело это было не самым прибыльным: «чего стоит хлеб, когда вон, болван Шлюссель торгует золотом, олух Фишер впаривает ботинки, а набитая дура Цукерман заведует книжным магазином! Конечно, я получаю гроши! Ведь они не дают торговать нужным, продавая людям всякую ненужную чушь!» – кричала Гальман мужу почти каждый вечер.
– Опять этот дурацкий снег! Холодно невозможно. – Бурчала она, раскладывая хлеб по прилавку.
На самом деле когда-то её хлеб был лучшим в городке, и Гальман хвастал своим товарищам, как талантлива его жена и в музыке, и в готовке, и как красива.
– Верно говорят, для хорошей выпечки нужно хорошее настроение.
– Давно у твоей жены его не было, а? – Отшучивался сосед за игрой в карты.
– Да лет 20 как… – вздыхал Гальман. – ты тише, а то…
– Что? – на кухню зашла фрау Гальман? – было бы для кого улыбаться! Одни свиньи вокруг. Один вон днями шестерёнки свои крутит, часовщик недоделанный. Второй бумагу переводит в подвале. А ты, Граун, не раздражай меня своим видом, побрился бы. Кошмар. Как тебя… ах, да. – Она хотела сказать «как тебя Эльза терпит», но вовремя вспомнила, что уже не терпит. Можно было подумать, что фрау Гальман съязвит на этот счёт, но, наверное, в ней ещё осталось что-нибудь человеческое.
– Ладно, Гальман, зайду как-нибудь в следующий раз. – кончено, под этим он имел в виду: когда фрау Гальман будет где-нибудь, но не дома. – Злая ты. От того и друзей у тебя нет.
– А ты за меня не решай. Мне не нужно лишние сопли выслушивать. Своих хватает.
– Вот своими бы и делилась. – Пробурчал под нос Граун, хлопнув дверью.
И так день за днём проходила жизнь фрау Гальман: недовольство, ругань, ненависть, злость и прочие синонимы её существа.
– Сын мой, скажи мне, почему ты здесь прячешься? – Гер Гальман тихо подкрался к сыну, который как обычно сидел в здании, заброшенном ещё в начале Первой Мировой. – Наверное, я один знаю, где ты прячешься ото всех? Или ты прячешься от матери? Я не спорю, она скверная женщина, но, наверное, стоит иногда слушать её. Нам сложно, я просто водитель, она… Да, я знаю, что тебе не легко, но насчёт, да, работы, да, она права. – Отец провёл рукой по белокурым волосам сына и продолжил – Мальчик мой, ты же знаешь, что ты единственное ради чего я живу на этом свете, знаешь, что кроме тебя у меня нет никого? Ты всё же пишешь что-то… Почему я не могу прочитать это? Я же никогда не осужу тебя ни за одну твою мысль…
Гер Гальман… Сложно рассказать о человеке истинно доброй души. Наверное, нынче вошло в привычку говорить больше о плохом, рассказывать недостатки и мелочи. А что можно сказать о добром человеке, помимо того, что он добрый? Почему-то это намного сложнее.
И всё же, гер Гальман буквально на днях встретил свой 59 солнечный круг. Его работой была доставка рабочих из города Z, где они и жили, в город S, и обратно. Он называл себя счастливо-несчастным человеком. Почему? Скорее всего это связано с тем, что он провёл необыкновенно счастливое детство в Польше, где жил со своими родителями, которых обожал всем сердцем, обожал ферму и хозяйство, что было у них, но в 1886 году дом и родители, которые находились внутри – сгорели. После чего Гальман был направлен к брату его отца в Германию в город Z. Гер Гальман с грустью вспоминал о своей потерянной и спокойной жизни. Его жизнь делилась на несколько частей, и новая началась в 1895 году, когда он встретил Присциллу. Ей было 20 лет, она преподавала музыку в местной школе. Он был восхищён её красотой, нежностью движений, бледной кожей, которая будто сияла в лучах солнца, нагло заглядывавшего в окно. Каждый раз, видя её, он понимал, что всё счастье мира сейчас в нём.
Следующий период длится уже 25 лет. В 1914 году Гальман и старший сын были мобилизованы. А что было дальше ему никогда не хотелось вспоминать, поскольку оно не имело значения. Шли годы, каждый день был хуже прочего. Но светлая улыбка никогда не сходила с его губ.
Отец протянул руку к тетради сына. Сын повернулся, посмотрев на отца недоверчиво, но впервые он почувствовал, что готов дать кому-то прочесть то, что всегда хранил под своей подушкой.
«Такое чувство меня переполняло… я был готов взорваться от счастья на месте, я смотрел на неё как на божество, как верующие смотрят на икону. Значит, я верующий? Каждый раз я смотрел на неё так, а она знала, видела, как я чуть ли ни бью себя по рукам, лишь бы не тянуться к ней. Разве можно такое не замечать?» Попытки перекричать свои воспоминания, позволили Гальману уловить немногое из записей сына.
Гальман так и не смог перемолоть поток своих воспоминаний и продолжить чтение. Он даже не смог понять, что последние строки очень похожи на его жизнь.
– Не опаздывай на ужин, мама рассердится. – Положив тетрадь на колени сына, Гальман пошёл домой, разговаривая с пустотой:
– Она только кричит, всегда недовольная жизнью «кому нужны твои дурацкие часы! У людей давно жизнь остановилась! Никому не нужны твои часы, и ты ненужный изобретатель – никому не нужен!» Хотя мысль умная, жизнь и впрямь у всех остановилась. Сменить столько идеологий за какие-то 50–60 лет… а для чего жить-то? Во что верить? В Бога? Если и этого сейчас нельзя… «В Третью Империю!» – Гальман постарался вложить весь свой актёрский талант, чтобы скопировать Адольфа – ну да, верим. А во что дальше верить? И будет ли смысл верить в неё, когда она создастся в полной мере? Есть ли вообще смысл верить в то, что доказано существует? От этого теряется смысл веры. Ну зачем мне верить в себя собственного, если я вот он здесь, говорю, вижу, дышу. – Остановив свои рассуждения, гер Гальман подумал, что ненавидит всё, что в нём есть.
