Читаем В русском лесу онлайн бесплатно

В одной приобской деревне, у самого края пихтовой таежки, живет старый учитель-пенсионер Михаил Федорович Тотауров. Давно уж для Тотаурова кончилась шумная, молодая школьная жизнь, давно уж он, похоронив жену, тоже учительницу, одиноко живет в своем старом, но прочном еще доме. Изредка забегут пионеры: не надо ли помочь? Чаще — ничего не надо: Тотауров пока еще на ногах и потому всю домашнюю работу способен вести сам. Иногда, правда, окажется, что надо, и тогда двор его оглашается молодыми возгласами — вместе с веселыми озорными помощниками переколет он дрова, сложит их тут же в ограде, у изгороди, а аккуратные красивые поленницы, — это бывает весной. А зимой ребятишки, верные его шефы, помогут расчистить двор и тропинку возле ворот от снега, натаскают большущую кадку воды из проруби. Потом Тотауров обязательно зазовет помощников в дом, напоит их чаем из старинного самовара, попутно спросит, как идут в школе дела, не намечается ли какой интересный сбор и не собираются ли пионеры пригласить на этот сбор старого учителя...

Нащебечут ему ребятишки и про то, и про это, пострекочут, погалдят на разные лады, как скворцы на рассвете, а потом выпорхнут из дому и шумно и неожиданно, как и пришли, — и неожиданно в доме станет тихо. Тишина надежно поселилась в его доме. Лишь время от времени раздается торжественный бой новых дорогих часов, подаренных старому учителю в день ухода на пенсию, да в соседней крохотной комнатке ненадежно, как кажется Тотаурову, словно сердце старого человека, постукивает маятник старинных ходиков — память о далекой молодости. «Тик-так, тик-так», — постукивают ходики, и Тотауров, не удержавшись, обязательно приоткроет дверь в ту комнатку, чтобы взглянуть на ходики, но с портрета, что напротив двери, глянут на него громадные, изумленные девчоночьи глаза и завладеют вниманием старого учителя. В глазах тех и вопрос, и радость, и загадка...

Всмотрится близоруко старый учитель в эти загадочные глаза, потрогает осторожно корзинку из ивовых прутьев, стоящую на тумбочке под портретом, заботливо внутрь ее заглянет, где лежат сухие ветки багульника, вздохнет и спросит:

— Ах ты, Зинка-корзинка, куда же ты подевалась?

Уж ни много ни мало — тридцать лет спрашивает об этом девчонку с портрета Тотауров, тридцать лет!.. А она смотрит на него все так же загадочно и изумленно, как смотрела когда-то, в дни его молодости, живая.

...Зина была дочерью лесника Максима Дормидонтовича и от остальных своих братьев и сестер много чем разнилась, потому, возможно, и судьба ее сложилась на особицу.

Смешная девчонка была Зина. Ростиком в свои двенадцать с половиной лет она была высоконькая, однако, как и полагалось ей по ее возрасту, нескладная: руки сухие, длинные, шея тоненькая, длинная, голова крупная, ноги костлявые. Никогда Зина не ходила шагом, а все бегом, все вприпрыжку. Бежит — шаг крупный, локтями, как рычагами, туда-сюда, сама вперед склонилась, вот-вот от худобы пополам переломится.

Да, нескладная и смешная Зина, что и говорить, но зато глаза у нее — загляденье: крупные, с ресницами пушистыми, длинными, цветом незамутненно серые, как у большинства коренных обских жителей — остяков.

Голос у нее мягкий, чистый, но приглушенный, наверно, оттого, что говорила она всегда полушепотом. Прибежит к кому-нибудь из подружек — к Вольке, Моньке, Нюрке — много у Зины подружек, отзовет пальчиком в сторону, толкует потихоньку.

— Слышь, — шепчет, — Волька, я такое узнала, такое! — хошь, расскажу. — Серые глаза сделаются еще больше, а в них и тайна, и заманчивость.

— Что, говори скорее, не тяни! — тоже полушепотом, как и Зина, отзывается Волька.

Но Зина не из тех, чтобы вот так запросто все и выложить, она сначала раскалит Волькино любопытство, как железку на огне, докрасна: мол, стоит ли тебе рассказывать, ведь ты болтунья, — потом, когда глаза у подружки от обиды станут мокрыми, когда поклянется она страшной клятвой молчать про Зинину тайну, тогда скажет она снисходительно: ладно уж, слушай... И начнет.

— Меня тятька с собой в таежку брал, — начнет вполушепот, таинственно Зина, — кислицу мы с ним брали. Я в сторонку чуть отошла — далеко мне тятька не велит, — смотрю, ко мне, верь не верь, мужичок махонький такой: ножки короткие, голова во какая крупная, глазки — копейки круглые, черные, — подходит...

— Кто ж такой? — Волька от страха и нетерпения глаза округлила, голова у нее в плечи втянулась, в ногах зуд, — так охота ей узнать, кто же это подходил к Зинке в лесу, когда она на минуту отлучилась в сторонку.

— Стоит, молчит, — с невозмутимой жуткостью в голосе продолжает Зина. — Смотрит, а глаза немигучие. Сам в дождевичке, картузик из кожи на голове.

— Картузик из кожи? — переспрашивает Волька шепотом.

— Картузик.

— Глаза немигучие?

— Немигучие...

— Ой, ой, и тебе не страшно было? Я бы со страху, поди, померла на месте.

— А чего помирать-то! — храбро удивляется Зина. — Интересно же посмотреть. Я и посмотрела, а потом спрашиваю: чего тебе надо? Вот крикну, говорю ему, отца, он тебе задаст, тятька у меня сильный.

— А он? — из пересохшего горла Вольки с трудом вырывается сиплый шепот.

— А он? Что он, он ничего, — пожимает плечами Зина. — Он таять начал. Будто в тумане. Голова растаяла, сам весь растаял. Ну, будто сахар в воде.

— Будто сахар?

— Ну, да, — подтверждает Зина. — Будто сахар.

— Кто же он такой?

— Какая ты несдогадливая, Волька. Да материковый же человек, материковый, понимаешь...

— А-а, — тянет Волька и повторяет следом: — Материковый... — Что-то таинственное, жуткое чудится ей в этом слове, по телу от него мурашки расползлись, а тоненькие волоски на худых ручонках поднялись дыбом.

А все потому, что вместо того, чтобы учиться полезным наукам в школе, которые могут пригодиться человеку в жизни, она с запоем читает разные книжки. Правда, тройки у нее проскальзывают редко, она числится в хорошистках, но она могла бы, по ее способностям, быть отличницей по всем предметам, а не только по литературе, истории и географии. Из-за ее запойного увлечения книгами учитель литературы Тотауров для Зины — самый главный, самый умный человек на свете, после родного отца, конечно. Книги для быстрого прочтения она берет в школьной библиотеке, а еще у Тотаурова, которыми дома он обставлен со всех сторон. Любую, какие есть на свете, выбирай книгу у учителя литературы Михаила Федоровича, неси домой и читай. Кроме того, Тотауров, когда приходит к нему вечерком Зина за книжками, своих знаний от нее не таит. В школе перед классом он говорит много и подробно, слушать его интересно, но дома у своих книжных полок, высотой от пола до потолка, он еще интересней становится, и такое у него узнает Зина, что даже порой у нее от знаний, кажется, кружится голова.

Из-за великого интереса к книгам Зина с Михаилом Федоровичем — друзья; бывает, на зимних или летних каникулах зовет он ее в экспедицию или поход по ближним деревням, и Зина не только не отказывается, наоборот, идет с превеликим удовольствием. В деревнях же они вместе ходят по дворам, посещают старых стариков, учитель при Зине выспрашивает о старой жизни, сказками, легендами интересуется и записывает. И Зина в специальной тетради тоже записывает, но главное, конечно, она старается все запомнить, и ей это удается: память у нее преотличная, всякую всячину Зина помнит — и быль, и небылицу. И оттого она, когда нужно, смело во взрослые разговоры нос сует, и с ее мнениями большие вынуждены считаться.

Родная деревня Зины — маленькая, о двадцати, не больше, дворах, но зато старинная. Все старые люди: и бабушка Феня, и бабушка Лукерья, и дедушка Софрон, слепой, — даже они не помнят да и не могут помнить, с кого началась их деревня. Старики не помнят и потому каждый кто во что горазд строят свои догадки, когда речь зайдет о том, кто первый поселился в их деревне. Зато Зина, несмотря на свое малолетство, все знает, все помнит, будто старше она самых старых стариков, будто сама все видела: ушлая, так о ней говорят в деревне.

Вот собрались у отца его товарищи лесники — ездили на первый после Победы слет лесников в район, возвращались обратной, перед тем как разъехаться на перекрестье дорог по своим «кварталам», они сидят в большой избе Максима Дормидонтовича, Зинина отца, и ведут между собой разговор о том, о сем. И про довоенную жизнь, и про войну, и, конечно, как в каждой беседе, не обходится у них вниманием и старина. Зина, пока лесники выпивают, прячется на печи за занавеской. Но вот заговорили про их родную деревню, вот кто-нибудь тоном знатока коснулся истории Петуховской деревни, вот рассказчик, по мнению Зины, заврался, наплел с три короба, она тут же высовывает из-за занавески свою курносую рожицу наружу и немедленно поправляет.

— Вот это, дяденька, неправда, — горячо возражает она с печи. — Никакого пешего казака, как говоришь, Петухова тут отродясь не бывало. Царский слуга казак Петухов, — шпарит как по-писаному памятливая Зина словами Михаила Федоровича Тотаурова, — село обосновал, Петухово, под Томском. А наша деревня по другой причине Петуховской названа. Сперва ее, это триста лет назад, Орловской звали, мужики отважные жили — орлы. А потом орлы все повывелись, остались мелочные драчуны-потасовщики, петухи ни дать ни взять, отсюда и пошла Петуховская. А казака Петухова здесь ни в жисть не было...

Подвыпившие лесники за столом изумлены речью Зины. А рассказчик не то в самом деле обижен, не то притворяется. Он поднимается из-за стола и, приблизившись к печи, словно что-то высмотрел там диковинное, говорит вконец раздосадованно:

— А ты откуда такая птица выискалась? Кто ты такая, может, профессорша, а? Много будешь знать, пигалица, скоро состаришься. Поняла?

Зина сидит тишком за занавеской. Застольная компания лесников хохочет над незадачливым рассказчиком, которого так неожиданно и остроумно осадила девчонка. Отец же, Максим Дормидонтович, хотя похохатывает, довольный, в бороду, однако ради строгости, что встряла дочка во взрослую беседу, для вида шлет ей угрозы: гости-де разъедутся, ремня получишь, настырная, по заднице...

— Стоит ей, дерзкой, — соглашается обиженный рассказчик. — Ишь, все мысли разогнала...

Зина о ремне не раз слышала и сейчас слушает лишь краем уха. Отец только грозится, но угроз своих ни разу не исполнил. Добрый он. Вечером посидит с ней рядышком да что-нибудь про старое житье-бытье припомнит. Зину хлебом не корми, дай только послушать чего-нибудь. Отец, как и Михаил Федорович, тоже много знает, правда, не из книг, а из жизни. Про людей знает, а также и про нечистую силу. Слушать его — дух захватывает от жути, и вся она обмирает от непонятного счастья. Умом понимает — не зря же она в школе учится, — что всего этого быть не может, — но в душе, непонятно Зине самой, в каком ее месте, она чувствует неизъяснимое волнение от нарисованных отцом фантастических картин. Как наяву, видит Зина все, о чем слышит от отца, когда тихим, неторопливым говором передает он дочке все, что довелось услышать ему в дальних таежных переходах от остяков, ночуя вместе с ними у костра или в промысловой избушке.

Вот спит дом лесника Максима Дормидонтовича. Спит в хлеву корова Пеструха; спит в конюшне-стойле конь Пеганка, незаменимый друг старого лесника; спят две собаки — Дамка и Лётик — караульщики дома и бессменные спутники отца в его таежной ходьбе; спит мамка — ворчунья и крикунья; храпит на узкой железной кровати отец; все братья и сестрицы, кроме старших: брат Максим в армии, сестра Поля учится в городе на портниху, — спят. Только Зине не спится на ее месте — на печке за занавеской. Лежа в темноте рядом со старым черным котом-домоседом, давно от старости переставшим даже мышей ловить, она думает и представляет в своем воображении разные интересные картины... В глубине обской видится ей страшное чудище сури-козар, — о нем ей повечеру, вернувшись из очередного обхода, рассказал отец. Не то рыба крупная, наподобие щуки, не то лось-сохатый — вот что такое сури-козар. Даже Зине трудно представить существо, похожее сразу и на рыбу и на лося рогатого, но все равно так у нее устроена голова, что она все может себе представить. Вот он такой, сури-козар: голова сохачья, с рогами, тело вытянутое, щучье, хвост, как у крокодила, которого Зина видела на картинках в книге, а также и в кино, — ножки коротенькие, с копытами.

Такое существо, по мнению Зины, не может быть добрым. Сури-козар коварен. Живет в омуте, на глубине, а все видит, все слышит. Поплывет в лодочке злой человек, его не тронет, так как злой человек все равно что сури-козар. А вот поплывет добрый — сури-козар всплывет наверх, разинет пасть и того доброго человеке проглотит вместе с лодкой и веслами, и с ружьем, если оно было, и с собакой, если она тут же сидела.

А еще сури-козар как на какую деревню, на людей разозлится, так начнет берег подрывать и обваливать. У деревни Петуховской, где жила Зина, яр высокий, все время обваливается, осыпается, метра на полтора каждый год река отнимает у деревни берега. Это все сури-козар. А Обь тут ни при чем, всем известно: она добрая. На деревню Петуховскую оттого ярится сури-козар, соображает Зина, что в ней ни единого злого человека не живет, все, как один, добрые-предобрые...

Зина лежит на своем месте, за занавеской, думает, — вдруг отчего-то делается ей смешно. Потихоньку она смеется и прыскает, рот зажимая ладошкой, — боязно, как бы мать не услышала да не стала ругаться на нее. А удержаться от смеха никак Зине невозможно: вспомнилось ей одно таинственное существо, про которое ей тоже рассказывал отец, — кволли-козар. Этот — не то медведь, не то рыба карась. Живет он не в Оби, как сури-козар, а в озере, в самой его глуби. Причем самое интересное то, что кволли-козаром может сделаться любой, кто пожелает. Забреди, к примеру, Зина в озеро и трижды повтори: хочу сделаться кволли-козаром! — так и случится, станет она рыбой и уйдет вглубь, шевеля и угребая плавниками...

«Завтра я Вольку обязательно напугаю, — думает Зина. — Про кволли-козара расскажу, про то, что сама хочу сделаться кволли-козаром... Позову ее купаться на озеро Параль-то. Нырну поглубже, а вынырну в камышах. Притаюсь, а она подумает, что я кволли-козаром сделалась — насмерть перепужается...»

Затея, которую завтра собирается сотворить Зина, ей очень нравится. Видит она все в воображении: Волька перепугалась, стоит на берегу и зубами чакает от страха. А Зина в камышах посиживает себе да над Волькой потихонечку смеется...

Смеялась Зина на печи за занавеской и не заметила, как уснула...