Читаем Зимой в Подлипках онлайн бесплатно

Электричка увозит Константина Ласкина из Москвы на юго-запад. За окном бегут железнодорожные будки, платформы, телеграфные столбы. Бегут леса и перелески. Только майор Ласкин ничего этого не замечает. Он ссутулился. Облокотился на узкий подоконник. Ладонью подпирает щеку. Мысли его далеко-далеко…

Как неожиданно все случилось! Весть о том, что дивизия расформировывается, ошеломила всех. Не верилось, что придется распроститься с военной службой, с друзьями-однополчанами и начинать новую жизнь.

По дороге от Дрездена до Москвы Светлана укоряла мужа:

— Не мог постоять за себя. Сходил бы к генералу, поговорил бы с ним!

— О чем с ним говорить? Его тоже в запас!

— Ну послал бы телеграмму министру. Ты же участник войны. Имеешь ранения. Награжден орденами и медалями. А теперь куда мы? О чем ты думаешь? Как будем жить?

Три дня назад они приехали в Москву. На вокзале их встретили родители Светланы. Кажется, увольнение в запас зятя их ничуть не огорчило, а внучка Леночка привела в восторг. Они и комнату им приготовили, ту самую, в которой Светлана жила до замужества. Тесть сказал, что если Константин пожелает работать в его универмаге, то он устроит.

— Скоро освободится одно тепленькое местечко, — сказал он. — Не надо только зевать!

Светлана успокоилась и повеселела.

А съездить в Подлипки отказалась.

— Зачем? — пожала она плечами.

— Ну как же, Света?! Ведь мама ничего не знает. Она думает, что мы в Дрездене. Я ничего ей не писал.

— А ты сядь и напиши!

— Как тебе не стыдно?! Я пять лет не был в Подлипках. Надо повидаться с мамой и все ей рассказать. Хотя бы на денек съездить…

— Если тебе так приспичило, поезжай один. Я не поеду.

— Почему же? Мама обидится. Она так хочет посмотреть Леночку!

— Костя, ты с ума сошел! Меня ты не жалеешь — ты бы хоть дочку пожалел! Ведь заморозишь ее!

Пришлось ехать одному.

Вагон мерно покачивается, постукивая колесами на стыках рельсов. Константин откидывается на спинку лавки и закрывает глаза. В воображении, как на экране, вспыхивают отдельные картины его жизни…

Май 1941 года. Он на пашне, сидит в борозде, ест хлеб и запивает молоком из бутылки. Рядом с ним брат Иван. Он тоже с куском хлеба и бутылкой молока. Завтракают молча. Неподалеку стоит трактор с сеялкой. Первым встает Иван и говорит: «Ну, поехали!». Идет к трактору и лезет в кабину. Константин торопливо сует остатки хлеба и пустые бутылки в холщовую сумку, бежит к сеялке, взбирается на нее и кричит: «Давай!»…

А через три месяца он едет на Волховский фронт. Ему восемнадцать лет. Эшелон останавливается на станции Неболчи. Раннее утро. Он просыпается от воя сирены, предупреждающей о воздушной опасности. Прыгает из теплушки и оглядывает небо. Из-за леса летит самолет с черными крестами на крыльях. Константин бежит в сторону и падает в траву. Распластав руки, прижимается щекой к земле. Один за другим ухают взрывы. Земля вздрагивает…

Морозная декабрьская ночь. В обледенелых кустах ольшаника воет ветер, гонит поземку. То спереди, то сзади стучит пулемет. Цокают в кустах разрывные пули. Константин поправляет под белым маскхалатом автомат, проверяет, на месте ли нож, затем ложится в снег и ползет в непроглядную метель, прорезываемую изредка белыми вспышками ракет. Ползет за «языком»…

На лесной поляне ярко светит солнце. Разведчики стоят в строю. Тихо переговариваются. Но вот раздается команда «смирно». Строй замирает. Перед строем командир дивизии. Густым басом он вызывает: «Младший сержант Ласкин!». Печатая шаг, Константин подходит к комдиву. И тот вручает ему орден Красной Звезды…

Госпитальная койка. Константин лежит на ней без движения — весь в бинтах и гипсе, с пепельно-серым лицом. Он только что пришел в сознание и с удивлением оглядывает потолок, косит глаза на незнакомого человека в белом халате, который подходит к нему. Это врач. Он присаживается на край койки и, приветливо улыбаясь, говорит: «Три дня безносая с косой стояла у твоего изголовья и все ждала… Не дождалась и ушла…»

Электричка укачивает. Константин чувствует, что все глубже и глубже погружается в сладкую дремоту. Откуда-то из густого тумана вдруг выплывает милое девичье лицо, такое знакомое, близкое. Нет, это не Светлана. У этой глаза голубые, коса русая до пояса. Это Таня! И старый липовый парк тихого белорусского городка. Оркестр на эстраде играет вальс. Курсант офицерского училища старший сержант Константин Ласкин подходит к Тане. Какой у нее доверчивый и ласковый взгляд! Они кружатся в вальсе. Где-то она теперь? Почему он тогда перестал писать ей из Дрездена?..

Светлана в его жизнь ворвалась неожиданно. Шесть лет тому назад он поехал в очередной отпуск навестить мать. Поехал вместе с другом — капитаном Поляновским, коренным москвичом. В Москве Виктор Поляновский затащил его домой, познакомил с родителями, с сестрой Светланой — красивой черноглазой девушкой. Она окончила Московский университет и три года работала в Костроме в областной прокуратуре. Вернувшись в Москву, девушка не спешила устроиться на работу, а родители не неволили ее. В семье был достаток. Светлана понравилась Константину, и сам он, видимо, приглянулся ей. Через две недели они сыграли свадьбу и вместе уехали в Дрезден…

Константин вздрагивает от резкого хриплого голоса невидимого репродуктора:

— Станция Лужки!

Нужно выходить.

По обледенелым ступенькам Ласкин сходит с платформы и, обогнув товарные склады, быстро шагает вдоль рельсов по шпалам. Идти легко. Мороз подгоняет, бодрит. Да и ноша не тяжела: в правой руке небольшой фибровый чемодан, на левом плече — двухстволка в чехле. Дорога знакомая. Надо только миновать фабричный поселок — и там поля родного колхоза!

А вот и лес начался. Лесом вьется узкая тропинка. Под ногами твердый утоптанный снег. Над головой высокие ели с обвислыми под тяжестью снега лапами. И тишина. Слышно, как дятел стучит по дереву. Умолкнет на минуту и опять застучит. Снежная полянка под лучами солнца сверкает алмазами, заставляя жмурить глаза. На снегу голубые тени от деревьев. Как хорошо! Как легко дышится!

Лес кончился. Открылось широкое поле, словно белая сверкающая скатерть вся в солнечных искрах. А на горизонте — темно-синяя кайма леса.

Тропинка выходит на проселочную дорогу, укатанную автомобильными шинами. Впереди видны деревенские избы. Это Подлипки. Над избами в морозном воздухе струится в небо белый дым.

Телеграфные провода у дороги украшены снежным кружевом. Они поют.

Подлипки! Избы вытянулись цепочкой вдоль глубокого оврага, на дне которого журчит ручей. Он журчит зимой и летом. Исток его у подножия старой разбитой грозой сосны. Тут лежит огромный камень-валун. Из-под него и бьет ключ — сильный, холодный, прозрачный. Ручей стремительно мчится вниз, к лесной речке Солянке, по пути образуя маленькие водопады и зеркальные озерца. Сюда, на правый берег оврага, поросший ольхой и черемухой, ведут многочисленные тропинки почти от каждого дома. Жители деревни ходят сюда за водой.

Акулина Ласкина только что пообедала, убрала со стола и в раздумье остановилась возле двери. Теперь отдохнуть бы, да дел по горло: и Милке сена дать, и дров принести, и за водой сходить. А старые кости ноют, ноги подкашиваются. Нет, прилечь надо…

Акулина ложится на диван. Лежит, а покоя ей нет: болит спина! Опять у колодца наломалась. Мученье с водой. Не колодец на свиноферме, а пропасть какая-то. Пока вытащишь ведро с водой, глаза на лоб вылезут. Дояркам счастье: у них в коровнике водопровод, автопоилки. А в свинарнике колодец с журавлем. Как при царе Горохе. Каторга! Сколько раз говорили Карпову — он только отмахивается: «Подождите, не до вас!». Нет головы у колхоза! Разве это председатель? Видимость одна. Словно гриб-мухомор: и высок, и статен, и красив, а пользы от него ни на грош. Какой это хозяин? До весны далеко, а с кормами беда. Корми да оглядывайся. Заморили и свиней, и людей. Декабрь идет, а денег колхозникам и за октябрь не платили…

Акулина поворачивается на другой бок. Если бы вздремнуть немножко, сразу бы полегчало. Только сон нейдет. Невеселые мысли лезут в голову…

Двадцать лет работала Акулина на свиноферме. Из года в год, изо дня в день, без праздников и выходных. Ни с чем не считалась — работала на совесть. Иной раз и горько становилось. Ведь видела, как другие, вроде Носковых, легко живут. Сноха Татьяна не раз говорила: «Не по годам тебе эта работа. Изломалась ты вся. Брось ты этих свиней, поживи на покое!». А какой же покой на боку лежать?! Скука съест да совесть замучает. Как можно бросить свиней? Брошу я, бросит Мотя, тогда все прахом пойдет. Как тогда людям в глаза смотреть?

А покоя нет. Что правда, то правда. И сегодня расстроилась. Собралась завтракать, вышла из свинарника да вспомнила: черноногий поросенок ничего не ел, стоял как пришибленный. Не заболел ли? Вернулась, вошла в станок. Черноногий кружился как юла, словно хотел укусить себя за хвост. Так и есть, заболел. Жалко стало, так жалко, прямо до слез. Что делать? Ветеринара надо звать.

Пошла к ветфельдшеру, к Ивану Блинову. Надеялась, может быть, с утра еще не пьян. Его жена, дородная Устинья, у крыльца колола дрова.

— Сам-то дома?

Устинья устало опустила топор, печально посмотрела на Акулину.

— Дома.

И по глазам Устиньи догадалась Акулина, что мужик опять запил.

— Уже наглотался?

— Как чумной!

Хотела Акулина повернуться и уйти: ну что с пьяным толковать? А изнутри, из сердца крик поднимается: «Пропойца! Из-за тебя колхозное добро прахом летит!». И решила: «Зайду! Посмотрю! Скажу!»

Поднялась на крыльцо. Вошла в кухню. Дверь в горницу прикрыта. Вдруг из-за двери сиплый окрик:

— Устька!

— Ну чего тебе? — отозвалась Устинья из-за плеча Акулины.

— Сходи принеси четвертинку!

Устинья толкнула дверь, раскрыла ее настежь.

— Не дури! Проспись сначала!

— Сходи, я тебя честью прошу!

— Где она у тебя, честь-то? Давно пропил!

— Устька! — В шипящем голосе Блинова послышалась угроза. — Я тебе что сказал? Не доводи до греха!

Акулина плечом отстранила Устинью и вошла в горницу.

Ветеринар сидел за столом, сгорбившийся, лохматый, грязный. От него шел тяжелый запах водки, карболовки и пота. Он поднял на Акулину мутные пьяные глаза.

— А ты зачем тут?

— За тобой пришла, — сдерживая нарастающий гнев, ответила Акулина.

— А на кой я тебе?

Хотелось Акулине обругать, даже ударить этого ненавистного ей человека, но она удержалась, ответила спокойно, почти тихо:

— Там поросята дохнут…

— Ну и пусть дохнут! — оборвал он ее.

Акулина задыхалась от обиды, не могла выдавить из себя слова. А он сипел, сверкая злыми глазами:

— И ты иди подыхай вместе с ними!

С тяжелым сердцем ушла Акулина от ветфельдшера, унося с собой душевную боль, горькую обиду и невысказанный гнев.

Нет, не лежится и на этом боку. Акулина поворачивается на спину. Тяжело вздыхает. Эх, старость — не радость! За шестьдесят перевалило. Кабы старик жив был, это еще полгоря, а то вот одна осталась. Десять лет прошло, как похоронила старика. Умер в одночасье под стогом сена с вилами в руках. И дети разлетелись в разные стороны. Всех было пятеро: две дочери и три сына. Дочери давно вышли замуж; одна живет в Загорске, другая — в Наро-Фоминске. Старший сын Миша с детства прилип к Москве. Работал на автозаводе. Там и учился. Инженером стал. Во время войны танки делал. А теперь в министерстве начальник какой-то. Ваня, средний сын, хороший был тракторист в колхозе. Сколько премий, сколько грамот получил он! Одна грамота и до сих пор висит на стене в рамке. Как началась война, взяли его в танковую часть. Недолго он воевал. Через три месяца прислали похоронку… Костя, младший, уехал на фронт вслед за Ваней. В разведку попал. Тоже со смертью встречался, да не поддался ей. Этот до Берлина дошел. Домой вернулся весь в орденах и медалях. Пробыл дома две недели и опять уехал. Застрял в армии. На офицера учился. До майора дошел. Почему-то третий месяц ничего не пишет. Не стряслось бы с ним беды какой! Что ни говори, живет на чужбине…

Не спится Акулине. Ворочается она с боку на бок. Скрипят пружины под ней. Перебрать бы их, думает она. Двадцать лет без малого стоит диван, и без ремонта. Татьяна на нем спала. Скоро будет год, как она умерла. Молодая, и до сорока не дожила. Слаба была сердцем, надорвала его. А то бы жила да жила. Душевная была, что и говорить. Анька в нее. Такая же работящая и ласковая. Увез ее Миша в Москву, пристроил в своем управлении. А видать, счастья девушке нет. Пишет: «Милая бабушка! Как я соскучилась о тебе, о нашем родном доме — прямо плакать хочется. Вчера приснилось мне: вышла будто бы я на Красную площадь, взмахнула руками, как крыльями, и полетела птицей. Летела я сначала над Кремлем, потом над Киевским вокзалом и дальше над полями и лесами. И опустилась в Подлипках возле нашего дома». Ох, голубушка ты моя, и впрямь прилетела бы, порадовала бы бабушку! Может быть, и приедет в выходной. Тогда сходим в Лужки и купим ей легкое пальто к весне. Невеста, а пальтишко у нее куцее, коленки не прикрывает. Вытерлось да выгорело. Купим, пока деньги не утекли. А то приедет Варюха из Наро-Фоминска и будет клянчить: «Мам, дай взаймы!». Сколько раз брала, а отдавать забывала. И куда ей деньги? Муж две тысячи получает да сама восемьсот. Нет, лучше Аннушке пальто купить.

Акулина прикинула: сколько она за сентябрь получила? Триста пятьдесят рублей. Да за август четыреста. Миша прислал три сотни. Две сотни от Кости. Хорошее пальто можно купить. Бабы говорили: в Лужках в универмаге есть габардиновые… Может, габардиновое купить?

Акулина поднимает голову, смотрит на ходики. Через час опять на ферму. Встает, надевает серый потертый ватник, повязывает шерстяную клетчатую шаль и выходит в сени. В углу сеней стоит мешок с овсом, на мешке лежит деревянный лоток. Поддевает Акулина полный лоток овса и по ступенькам спускается во двор.

— Цыпа-цыпа!

Бегут куры со всех сторон, слетают с насеста.

Рассыпав курам овес, Акулина идет в угол сарая, где на подмостках из горбыля лежит сено. Граблями стаскивает сверху пласт, берет его в охапку и несет в хлев. Толкает дверь ногой. В дверном проеме показывается серая пузатая коза Милка. Она встречает хозяйку жалобным блеянием.

— Что, проголодалась? На, ешь!

Бросив козе сена, Акулина направляется к поленнице, протянувшейся вдоль стены двора. Набирает охапку дров, несет их в избу, разжигает подтопок и идет в овраг за водой.

Майор Ласкин подходит к родному дому. Знакомые, милые сердцу приметы! Береза под окном, на ней старый, потемневший от времени скворечник. Кусты сирени в палисаднике. Чуть-чуть покосившееся крыльцо. Рядом куст рябины. Ее жесткие обледенелые ветки можно потрогать рукой прямо с крыльца. Под рябиной скамейка — ее занесло снегом.