Читаем Через годы и расстояния онлайн бесплатно

Иван Терентьевич Замерцев

Осенью 1944 года советские войска, быстро продвигаясь вперед, освобождали один за другим города и села Западной Украины. К тому времени у нас уже был солидный опыт ведения крупных наступательных операций. Мы не просто гнали врага на запад, но стремились зажать его в тиски, уничтожить как можно больше живой силы и техники. В районе Львова соединения 1-го Украинского фронта обошли с обоих флангов большую фашистскую группировку, насчитывавшую до ста тысяч солдат и офицеров. Бросая тяжелое оружие, гитлеровцы покатились к Карпатам, надеясь закрепиться в горах или уйти дальше, в Венгрию.

11-й стрелковый корпус, которым я тогда командовал, находился на левом фланге фронта. Мы получили приказ наступать параллельно Карпатам, чтобы отрезать пути отхода вражеской группировки. Наши дивизии быстро перегруппировались и приступили к выполнению новой задачи. Но тут произошло неожиданное. В наступление включился 4-й Украинский фронт, которым командовал генерал-полковник И. Е. Петров. Наша 1-я гвардейская армия генерал-полковника А. А. Гречко вошла в состав этого фронта.

Задача, стоявшая перед гвардейской армией, была изменена. 11-й стрелковый корпус получил новые указания, мы начали новый маневр, и наши силы растянулись в глубину более чем на тридцать километров. Корпус продвигался к дороге Львов — Ужгород, важнейшей магистрали, по которой отступала огромная немецкая группировка, стремившаяся во что бы то ни стало прорваться в Карпаты.

Выполняя приказ фронта, мы продолжали двигаться на запад в широкой полосе, а гитлеровцы накатывались на нас сзади. Положение стало критическим, и я забил тревогу: дал несколько шифровок командующему, послал радиограмму и лично члену Военного совета 4-го Украинского фронта Л. З. Мехлису.

Чтобы надежнее перерезать пути отхода гитлеровцев, правее нашего корпуса был введен в бой 101-й гвардейский стрелковый корпус. Однако противник нанес по нему внезапный фланговый удар и отбросил на двенадцать километров. В результате оказались открытыми фланг и тыл нашей 271-й стрелковой дивизии.

Фашисты попытались прорваться по дороге Львов — Мукачев, но встретили там упорное сопротивление частей 24-й гвардейской стрелковой дивизии, действовавшей уступом сзади. Командовал этим соединением опытный военачальник генерал-майор Ф. А. Прохоров. Его войска сумели отразить натиск противника. Поняв, что кратчайшим путем пробиться к Карпатам трудно, немцы свернули с дороги, и вся вражеская лавина обрушилась с тыла на 271-ю стрелковую дивизию, продолжавшую наступать на запад. Гитлеровцы отрезали эту дивизию от главных сил корпуса, и мы четверо суток ничего не знали о ней.

Что ж, война есть война, на фронте возникают иногда совершенно непредвиденные ситуации. Наступать — это не значит спокойно идти вперед. Дорога у нас была трудной, противник имел еще достаточно сил, чтобы наносить удары по советским частям. Но и наши люди были обучены всему, в том числе и оборонительным действиям во вражеском кольце.

Командира дивизии полковника Я. С. Шашко назначили на эту должность перед самым началом нашего наступления. Раньше он был заместителем командира этой же дивизии и хорошо зарекомендовал себя. За годы войны бывший шахтер Шашко не раз попадал в трудные переделки и с честью выходил из них. Полковник отличался принципиальностью, энергией, смелостью. Он хорошо знал своих солдат и офицеров, а они его глубоко уважали за справедливость и отзывчивость.

Шашко не подвел и на этот раз. Через четверо суток 271-я стрелковая дивизия вышла к главным силам корпуса. Бойцы уложили немало фашистских вояк и уничтожили солидное количество вражеской техники.

Дивизия сумела сохранить при этом 90 процентов личного состава. Мало того, был выведен почти весь гужевой и автомобильный транспорт. Правда, фашистским танкам все же удалось подавить часть артиллерии и нанести урон тылам дивизии, но в общем-то потери были не очень велики.

И командир, и офицеры, и солдаты показали себя с самой лучшей стороны: несколько суток сражались почти без отдыха и без пиши. Я приказал немедленно выслать к Шашко походные кухни из других дивизий. Но его бойцы так устали, что им было не до еды.

Оставалось только поблагодарить командира дивизии и весь личный состав за умелые действия в сложных условиях. Но получилось так, что я не смог ни увидеть полковника, ни выслушать его доклад.

Шашко выходил из окружения с последними подразделениями. Как только он пробился к своим, его сразу посадили в машину и повезли к командующему фронтом. Комдиву не дали даже переодеться. Грязный, в порванном обмундировании, с воспаленными от бессонницы глазами, предстал он перед генерал-полковником И. Е. Петровым.

Впоследствии Шашко рассказывал мне, что командующий фронтом встретил его хорошо, подробно расспросил о ходе операции, о принимавшихся им решениях, о настроении солдат и офицеров. Шашко доложил, что его полки разгромили много подразделений противника, выдвинутых для прикрытия флангов и тыла гитлеровцев, что с начала наступления 271-я дивизия уничтожила десятки вражеских обозов, захватила около ста орудий и до пяти тысяч пленных.

— Вот-вот, — сказал командующий. — Воевали вы неплохо, а чуть проворонили противника — и получили сдачу. Дорогая это наука! В следующий раз умней будете!

Генерал Петров распорядился выделить для укрепления дивизии двадцать орудий, автомашины и дал трое суток на отдых. Попросив передать благодарность офицерам и солдатам, командующий посоветовал полковнику Шашко немедленно зайти к члену Военного совета Мехлису.

— Что за бандит явился ко мне? — такими словами встретил Мехлис комдива Шашко, не дав ему даже представиться и объяснить, почему он оказался в штабе фронта в столь необычном виде. Впрочем, член Военного совета хорошо знал причину: разведчики, «схватившие» Шашко на передовой, говорили потом, что получили на это личное указание Мехлиса.

Такая встреча возмутила Шашко: он был из тех людей, которые проявляют мужество не только в бою...

— Во-первых, я не бандит, а полковник Советской Армии и командир двести семьдесят первой стрелковой дивизии, — резко сказал Шашко. — А во-вторых, прошу на меня не кричать!

Мехлис вскочил, но тут же остановился. Видимо, выражение лица человека, спокойно стоявшего перед ним, заставило Мехлиса сдержаться.

— Вон отсюда! Судить будем!

Вернувшись в корпус, Шашко сразу же пришел ко мне. Я успокоил его, сказав, что член Военного совета просто погорячился и что судить комдива не за что. Однако за грубость со старшим по званию он заслуживает строгого взыскания.

— Промолчать бы мне надо, — с горечью произнес Шашко. — Но уж очень обидно стало, когда меня ни с того ни с сего бандитом назвали. И кто назвал? Человек, который поставлен следить за справедливостью...

Мне было ясно — Мехлис полностью виноват в случившемся. Я своевременно сообщал о критическом положении 271-й дивизии, но он не принял никаких мер. Вот и решил отыграться на Шашко. Сколько сил, сколько времени отнимали подобные «разносы»! А что, кроме вреда, приносили они?

Шашко уехал в свою дивизию. Ему тогда было не до отдыха! Да и мне тоже! Прокурор фронта потребовал материалы на полковника Шашко. Оказывается, Мехлис приказал судить его как изменника Родины. Никаких «материалов» у меня, разумеется, не было. Больше того, я был уверен, что Шашко воевал честно и мужественно, как подобает советскому офицеру.

Обвинение выглядело просто нелепым. Разве изменник вывел бы дивизию из окружения?

В общем, я заявил, что распоряжение считаю незаконным и выполнить его не могу. Прокурор уехал, даже не попрощавшись. 

Настроение у меня было, мягко выражаясь, невеселое. Я прекрасно понимал, какие неприятности ждут впереди, и все равно не мог отдать «на съедение» ни в чем не повинного человека, хорошего командира. Не мог допустить, чтобы над ним совершили скорый и неправый суд!

«Мы наступаем, обстановка довольно спокойная, можно объективно разобраться во всем, — думал я. — В конце концов даже такой вспыльчивый человек, как Мехлис, обязан помнить об интересах дела. Да и не он здесь самый главный судья!»

Эти размышления прервал телефонный звонок: меня срочно вызывали в прокуратуру 4-го Украинского фронта.

Как только я появился, заместитель прокурора фронта заявил, что меня будут судить за злостное невыполнение приказа члена Военного совета. Спросил, признаю ли свою вину. Но я, разумеется, ответил отрицательно, мотивируя тем, что приказ о предании суду полковника Шашко противоречит духу и букве законов Советской власти.

Я был уверен, что прав, и твердо стоял на своем. Представители правосудия, помучившись минут двадцать, удалились. Вероятно, пошли за советом к Мехлису.

Мне приходилось много слышать о его произволе и диких выходках. Особенно плохо отзывались о Мехлисе те, кому довелось быть с ним во время неудачной операции в Крыму. А теперь и сам убедился, что имею дело с беспринципным человеком, у которого болезненное самолюбие заслоняет все остальное...

В комнате наконец снова появились «вершители» моей судьбы. Мне предложили возвратиться в корпус и ждать дальнейших указаний. Стало ясно: суда не будет. «Все-таки и Мехлис при всем своем высоком положении не может безнаказанно ломать советские законы!» — так думал я.

Да, суд не состоялся, но в штабе корпуса мне показали радиограмму, в которой говорилось: «За потерю управления 271-й стрелковой дивизией и отсутствие в течение трех суток связи с ней генерал-майора Замерцева И. Т. с командования корпусом снять и назначить заместителем командира 30-го стрелкового корпуса».

Не мытьем, так катаньем!

Офицер, принявший радиограмму, сказал, что уже дважды звонили от Мехлиса и требовали, чтобы я немедленно выехал к новому месту назначения. Эта поспешность еще раз убедила меня, что член Военного совета Мехлис не прав и теперь старается скорей замять это дело. Но страдать понапрасну не было желания. Я приказал снять схему боевой обстановки во время наступления корпуса и 271-й стрелковой дивизии, борьбы ее в тылу противника и выхода из окружения. Написал короткое объяснение и тут же отправил все это в Москву, Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову, с просьбой оградить от необоснованных нападок.

Вскоре меня вызвал командующий армией генерал-полковник А. А. Гречко. Он сказал, чтобы я никуда не жаловался, так как командующий фронтом все понимает и имеет свои планы: я вновь получу корпус. Однако было уже поздно. Да и не хотелось принимать такое предложение. Ведь в этом случае я, хоть и косвенно, но как бы признавал свою несуществующую вину.

В общем, недели через две я уже был в Москве. Расследование моего «проступка» продолжалось еще дней двадцать. Для этой цели по распоряжению главкома на фронт специально выезжал полковник Генерального штаба.

Через некоторое время меня направили в распоряжение командующего 2-м Украинским фронтом Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского. Этим назначением я был вполне доволен. Под командованием Малиновского мне приходилось служить и раньше.

Маршал Малиновский хорошо принял меня и на первых порах назначил заместителем командира 25-го гвардейского стрелкового корпуса, пообещав в скором времени возвратить на должность командира корпуса. Кроме того, я выполнял особые задания командующего 7-й гвардейской армией генерал-полковника М. С. Шумилова.

Легко и приятно было работать с этим располагающим к себе человеком, настоящим боевым генералом. Я знал, его 64-я армия была в числе войск, отстаивавших Сталинград и не пропустивших фашистов к Волге. Высокий рост скрадывал его, пожалуй, чрезмерную полноту, и выглядел генерал этаким русским богатырем. Лицо его всегда было чисто выбрито, виски — густо просолены сединой. Подкупали его честность и прямота. Шумилова очень любили и солдаты и офицеры. Он по-отечески заботился о людях и требовал того же от подчиненных ему командиров всех рангов.

По поручению Шумилова я выезжал в передовые части армии, уточнял обстановку, на месте принимал необходимые решения. И в общем-то был доволен, так как чувствовал в своих руках настоящее дело. К тому же знал, это работа временная.

Шел 1945 год. В Придунайской равнине, где действовала наша армия, весна началась непривычно рано. У нас в России в феврале еще бушуют метели, а тут уже пробуждалась природа. Ярко светило солнце. На лазурном небе — ни облачка. Пахло оттаивающей землей, на буграх пробивались светло-зеленые стебельки первых подснежников.

Весна принесла нам не только радость, но и много неприятностей. С Малых Татр потекли ручьи, которые за несколько суток превратились в бурлящие потоки. Неудержимо стремились они в левый приток Дуная — реку Грон. И вот река начала подниматься, выходить из берегов, ломая ровный ледяной покров. С шумом и треском громоздились льдины, создавая заторы и медленно передвигаясь вниз по течению.

В эти февральские дни обстановка на фронте 7-й гвардейской армии была довольно сложной. Противник крупными силами контратаковал наши части и вынудил их отойти на восточный берег Грона. Но переправиться успели не все подразделения. Внезапный ледоход заставил снять наспех наведенные понтонные мосты. Небольшие группы наших людей остались на западном берегу. А противник нажимал.

На западном берегу остался и я вместе с помощником начальника разведывательного отдела армии. Картина, прямо скажем, была неутешительная. По реке плыли ледяные глыбы. То там, то тут взметывались вверх фонтаны воды: это дальнобойная артиллерия немцев начала обстрел переправы.

Когда мы подъехали к берегу, то увидели, как наши солдаты и офицеры перебираются через реку, прыгая с льдины на льдину. Первыми двинулись наиболее смелые, за ними потянулись остальные. Большинство людей переправилось благополучно.

С того места, где мы стояли, хорошо был виден один из древнейших городов Венгрии — Эстергом, раскинувшийся на высоком правом берегу Дуная, чуть выше устья бурного Грона. Над городом высился огромный католический собор, построенный в строгом классическом стиле. Он господствовал над местностью, с него далеко просматривались окрестности. Косые лучи солнца золотили купол собора, заливали ярким светом улицы города. Война, казалось, не коснулась этого мирного уголка. А у нас, совсем рядом, рвутся снаряды, трещат и крошатся льдины, гибнут люди.

Противник мог выйти к реке с минуты на минуту. Многие бойцы и командиры уже достигли противоположного берега. Пора было двигаться и нам. Пустили лошадей вплавь, а сами прыгнули на льдины.