Читаем Служим Отчизне онлайн бесплатно

Деревенька наша Отрубниво Тверской губернии расположена в красивой местности. И леса лиственные, хвойные и смешанные, с полянками, перелесками, и речка рядом, неглубокая, но чистая, с плесами. Земля же совсем плохая, постная, могла прокормить крестьянина только до нового года. Поэтому все мужчины, парни и даже мальчишки уходили до покоса в отход, на заработки. Женщины в деревне сами управлялись по хозяйству: сеяли и рожь, и лен, сажали картофель.

С десяти лет отец стал брать меня с собой на заработки. Собиралось нас пятеро — четверо взрослых и я. Ехали работать в Московскую и Владимирскую губернии — крыли крыши дранкой.

В нашей бригаде работал и мой родственник Арсений Алексеевич Лебедев. Был он человеком грамотным, очень, вежливым, внимательным, даже застенчивым, и позже я никак не мог поверить в то, что за особую храбрость на войне с немцами в 1914 году получил он Георгиевский крест и дослужился до старшего унтер-офицера. Отца тоже забирали на войну, и вернулся он, как и Арсений Алексеевич, израненный. Я часто слушал, как они рассуждали:

— У помещиков земли много, а у нас чуток. Мы работаем на земле, а живем вон как бедно. Помещики же не работают вовсе, а живут богато. В городе тоже так. Рабочие голодают — буржуи обжираются…

Как живут в городе рабочие, я не знал, а вот про крестьян и помещиков дядя говорил правильно. Я все тогда думал, как это у них ловко получается — никто не работает, а живут богато. Откуда же они деньги берут?

Я спрашивал у Арсения Алексеевича, но он усмехался: «Подрастешь — узнаешь».

В школе об этом тоже не говорили. Там учили нас считать, писать. Учился я хорошо и очень любил школу. Особенно учительницу Марию Федоровну. Была она молодая и очень справедливая. Однако учиться долго мне не пришлось. Надо было помогать семье. Только окончил четыре класса, как за мной приехал из Питера дядя Григорий, брат матери. Так я оказался в Питере его помощником. Дядя работал дворником в доме 33 по Вознесенскому проспекту (ныне улица Майорова).

Обязанностей у меня, младшего дворника, было много. Я должен был содержать в полной чистоте двор и улицу, примыкающую к дому. Довольно быстро я научился так держать метлу, что даже на сухом тротуаре или мостовой подметал, не поднимая пыли. С дядей мы кололи дрова и относили их в пятьдесят квартир на этажи. В то время это тоже лежало на обязанности дворников. А так как тогда не было ни газа, ни центрального отопления, то дров приходилось заготавливать много. Поэтому наш рабочий день длился не менее двенадцати — четырнадцати часов.

В десять вечера я обязан был садиться в воротах и пропускать только жильцов дома, а если проходил кто-то чужой, то должен был узнать, к кому тот идет. Иногда мне перепадало две-три копейки «на чай». Если молодой человек шел с девушкой, то, бывало, получал и гривенник.

Каждое утро я обязан был отдавать пятьдесят копеек городовому, причем независимо от того, сколько получил «на чай», а так как иногда чаевые были значительно меньше пятидесяти копеек, то приходилось добавлять деньги из своей зарплаты, которая составляла семь рублей в месяц.

Когда совершилась Февральская революция, улицы Питера преобразились. Люди шли со знаменами, транспарантами, пели:

Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног!

Нам не нужно златого кумира,

Ненавистен нам царский чертог.

Я стал бегать на митинги, слушать ораторов. Многое из того, что они говорили, было мне хорошо понятно, сам видел, как бедно живет рабочий люд в Питере, хотя трудится с утра до ночи. Видел, в каких шикарных домах живут баре. На митингах говорили о том, что пора окончить грабительскую войну, а землю раздать крестьянам.

К этому времени я стал все чаще получать письма из дома. Меня просили вернуться, так как отец еще был на войне и хозяйство полностью развалилось. Если не накосим сена, писали мне, пропадем вовсе.

Летом 1917 года мне пришлось вернуться в деревню, а через некоторое время возвратился с фронта отец, раненый и совсем больной. Он рассказал, что в Питере совершилась Октябрьская революция и теперь у власти будут рабочие и крестьяне, а помещичью землю отберут и разделят. И действительно, вскоре помещичья земля у нас в деревне была поделена между крестьянами. В апреле 1918 года в деревню приехал Арсений Алексеевич. Он рассказал нам о тяжелом положении, которое сложилось после Октябрьской революции, о том, что буржуазия с помощью иностранных держав пытается задушить революцию и вернуть помещикам землю, а капиталистам заводы.

Арсений Алексеевич сказал:

— Я приехал сюда, чтобы набрать добровольцев для защиты Советской власти. Нам надо отобрать человек тридцать…

Добровольцы нашлись сразу же, и даже больше, чем было нужно. Разве хотелось кому-нибудь отдавать обратно помещику землю и потерять надежду на хорошую жизнь, которую должны были построить рабочие и крестьяне под руководством своего, народного правительства?

Я, конечно, тоже решил записаться. Для этого встал пораньше утром и вместе со всеми отправился на призывной пункт, который находился в Славской волости Кашинского уезда Тверской губернии.

Писарь, который регистрировал добровольцев, спросил у меня:

— Сколько лет?

— Семнадцать!

— Уходи, мал еще…

Пришел я убитый к Арсению Алексеевичу. Он посоветовал пойти еще раз и сказать, что мне восемнадцать лет, Так я и сделал.

— Сколько лет? — спросил писарь.

— Восемнадцать…

Он записал меня, выдал документы. Когда бумажка была в руках, я не выдержал и сказал ему, приготовившись бежать:

— А мне семнадцать…

— Ну и черт с тобой…

Так я до сих пор и числюсь по документам на год старше, чем есть.

Когда пришел домой и сказал, что записался в добровольцы и буду сражаться за землю и народную власть, бабушка и мачеха — в слезы. Потом собрали в дорогу, отец дал три рубля, свои сапоги, часы, и мы, тридцать парней во главе с Арсением Алексеевичем, двинулись пешком, тридцать пять километров, до Кимры-Савелова, где сели на поезд, и приехали в Москву. Разместили нас в Лефортовских казармах. Мне удалось устроиться на третьем этаже нар. Это было самое удобное место. Конечно, ни о каких матрацах, подушках или одеялах тогда и речи не могло быть. Спали на досках, прикрывшись шинелькой. Между досками были оставлены большие, в палец толщиной, щели, чтобы туда проваливались клопы. А так как их была тьма-тьмущая, то, понятно, хуже всех было тому, кто спал внизу.

Через несколько дней нас переодели и зачислили в 1-й Тульский добровольческий отряд. Начались занятия. Нас обучили, как заряжать и разряжать винтовку, на том учеба и закончилась.

К концу мая — началу июня нашу роту в составе двухсот пятидесяти добровольцев под командованием Арсения Алексеевича Лебедева отправили в Языковскую волость Тульской губернии на подавление мятежа, который, как рассказывал нам Арсений Алексеевич, вспыхнул там потому, что кулаки и зажиточные крестьяне не хотели отдавать излишки хлеба для голодного населения городов. Этим поводом воспользовались контрреволюционеры. Они организовали и вооружили банду, которая жестоко расправилась с советскими работниками. Мы должны были разгромить банду, вывезти излишки хлеба и навести революционный порядок.

Вот тут-то, в первой небольшой стычке с бандитами, когда стали стрелять, я испугался. Кругом свистят пули, кого-то ранило, тот кричит в беспамятстве. Я и стал палить в воздух, совсем растерялся.

Подбежал ко мне Арсений Алексеевич, схватил за шиворот.

— Беги в цепь! Убью труса!!!

Какая цепь? Что это такое? Я о ней и не слыхал никогда…

— Рой окоп!

Какой такой окоп? Сказал бы — яму, я б и понял…

Отделенный командир показал мне, как надо рыть окоп, так я от страха за короткое время в метр бугор насыпал!

В это время бандиты усилили обстрел. Я увидел, как наши побежали, и кинулся вслед за ними, на ходу бросив котелок и. лопатку. Добежал до куста, сел за него и думаю: «Чего ж это я котелок бросил, а ложку пожалел? Без котелка на что она мне нужна…»

Слышу, кто-то кричит:

— Спасайся кто может!

Выскочил я из-за куста, но меня задержал командир пулеметного взвода.

— Держи ленту!

Пулемет его затарахтел, бандиты, что бежали за нами, остановились, попадали. Когда же патроны кончились, командир приказал:

— Вынимай замок!

Какой такой замок? Я их только на амбарах и видел… Набросали мы с ним земли в короб, он вытащил какую-то железку из пулемета, закинул подальше в кусты, и мы с ним побежали.

Через несколько минут видим, догоняют нас всадники.

— Стой!

Мы остановились…

Было бы это чуть позже, когда я научился метко стрелять, я б их всех в минуту уложил из той винтовки, которая была со мной. Тогда же попали мы к бандитам в плен.

Разместили нас в сарае. Утром велели перейти в конюшню, которая отстояла от сарая метров на сто, а сами стали живым коридором между конюшней и сараем. Пока мы бежали сквозь строй, били нас чем попало. У меня до сих пор на лбу шрам. Кто-то здорово саданул железкой.

Перегоняли из сарая в конюшню и обратно утром и вечером и каждый раз били. Продолжалось это несколько дней. Ночью солдаты постарше, поопытней, которые были среди нас, сговорились, убили часового, и мы убежали. Всю ночь пробирались стороной и часов через пять-шесть добежали до города Черни. Туда же пришел латышский революционный отряд. Помню, как поразили меня латышские стрелки спокойствием, дисциплиной. Тогда я еще не знал, какую большую помощь оказывали революции наши латышские братья по классу.

Когда я снова попал в отряд, то винтовку мне не дали, а назначили в пулеметный взвод вторым номером. Назначить назначили, а пулемета я не знал. Сказали, научишься в бою…

В одном из последних боев с бандитами я убедился, что за грозное оружие пулемет в умелых руках. На колокольне засел пулеметчик противника и долго не подпускал наших.

Подошла наша артиллерия, открыла по колокольне огонь, и все мимо, даже рядом снаряды не пролетают. Очевидно, артиллеристы были такие же, как я пулеметчик.

Тут выходит из толпы крестьян, которая наблюдала за боем, старичок.

— Есть у кого коробок спичек?

Коробок нашелся, он перед глазами его повертел на оттянутой руке, что-то пошептал и подсказал артиллеристам, как надо стрелять. Действительно, третьим же снарядом уничтожили пулемет.

Потом я узнал, что старичок этот — бывший солдат-артиллерист. С тех пор старался быть поближе к опытным нашим солдатам, учился у них.

После того как мятеж был подавлен, нас оставили помогать убирать помещичий хлеб. Вместе с крестьянами мы, кроме того, два-три раза в неделю в составе продотрядов выходили на железнодорожный путь, останавливали поезда и отбирали хлеб у мешочников.

Сложное было то время. Сейчас, конечно, понимаешь, что, возможно, в чем-то был неправ, может, когда и обидел невинного человека. Но в то время главное было — получить хлеб для голодных городов. Мешочники же в основном были спекулянтами. Бедному человеку не на что скупать продукты. Он сам сидел голодный.

Проверка наша, понятно, была примитивной: руки белые, нерабочие — буржуй, отдавай хлеб. Вшей нет, рубашка чистая — буржуй, отдавай хлеб.

Так или иначе, а с каждого поезда удавалось нам снимать тонны хлеба и другие ценности. Все это под усиленной охраной отправляли в Питер и в Москву.

К сентябрю весь хлеб с помещичьей земли был убран и наш отряд вошел в 7-й Тульский добровольческий полк. Вскоре полк отправили на фронт в район города Лиски, где шли серьезные бои с бандами генерала Краснова.

Здесь я принял свой первый настоящий бой, который запомнил на всю жизнь.

Был я в тот день за пулеметом уже первым номером. Но вот что меня подвело: сзади стояла пушка-трехдюймовка. Она бахнет — я голову в плечи и к земле. Только открою глаза, чтоб поглядеть, где противник, она снова бахнет — я опять к земле. Никак не мог понять, что это наши стреляют… поверх меня. Все казалось, противник по мне бьет.

Арсений Алексеевич подбежал ко мне.

— Огонь!!!

А я противника не вижу, голова-то у земли. Куда стрелять?

— Огонь!!! Убью…

Поднял я голову от затыльника, смотрю, на нас идет цепь, открыл огонь.

В этом первом бою я удивился, не почувствовав никакой жалости к противнику, как в драке: или он тебя, или ты его.

Помню, как в районе Луганска первый раз в жизни мы увидели танк. Он не стрелял, а, видимо, пущен был беляками, чтобы нагнать на нас страху. И действительно, танкист нарочно наезжал танком на хаты, деревья. Только треск стоял. Долго он нас гонял, пока кто-то из бывалых солдат не подорвал его гусеницу гранатой. Танк сразу же остановился. Мы подбежали к нему и что только ни делали: и штыком кололи, и с близкого расстояния стреляли! Больше за всю гражданскую войну я танков не видел.

Почти каждый день участвовали мы в боях. Началась зима. Стало еще тяжелее. Сейчас даже трудно представить себе, как это мы выносили такой холод и голод. Давали нам в день сто граммов плохого хлеба и кое-когда приварок — жиденькую кашу на воде или суп. В основном же обходились хлебом и водой. Одеты были тоже хуже некуда. Кто в лаптях, кто в чувяках, шинелишки старые, худые, протертые.

Хочется привести текст листовки, которую в те годы выпустило Политуправление республики, обращаясь к красноармейцам:

«Береги одежду и обувь, красноармеец! Вся Россия раздета и разута. Враг-капитал окружил нас стеною, отрезал от остального мира, не дает наладить производства.

Только победа, окончательная победа даст нам возможность пустить в ход фабрики и заводы, только после победы мы будем одеты и обуты как следует.

Пока же нам всем приходится донашивать одежду и обувь.

Запомни же твердо, красноармеец: на обновку до победы надежда плоха.

Как ты ни плохо одет и обут, а все же ты одет и обут лучше других. Рабочий и крестьянин страдают хуже твоего. Все, что у нас есть, мы отдаем первым делом Красной Армии.

Береги же то, что у тебя есть.

Чини старательно каждую прореху. Помни, что приходится класть заплату на заплату.

Не бросай ничего, рваное отдавай в цейхгауз. Всякая тряпка, всякий отрезок кожи пригодятся: мы научились по нужде всякому хламу находить полезное применение. Помни, что бережешь свое, помни, что бережешь последнее».

Так вот лежишь в этой одежонке ночью в окопе — дождь, весь промокнешь, к утру шинель замерзнет, трясешься и думаешь: хорошо бы к деду сейчас на печку забраться!