Читаем Сказка белого инея. Повести онлайн бесплатно

Родился будущий писатель 20 мая 1922 года в поселке городского типа Дубово на Тячевщине. Впоследствии окончил Хустскую государственную реальную гимназию. Первым же литературным учителем Ивана Чендея был закарпатский фольклор — сказки, легенды, коломыйки, которые он слышал от своей матери, а затем находил и читал их в журнале «Наш родной край». А еще были рождественские вертепы с колядками-лицедиями, народные весенние забавы, похоронные причитания, гадания и заклинания, верховинские свадьбы… И все это восхищало, поражало и обогащало воображение маленького Ивана.

Уже к концу Второй мировой войны Иван Чендей был участником литературного сборника хустских гимназистов. Однако главной школой для будущего писателя стал труд в областной газете «Закарпатская правда», в редакцию которой он пришел в марте 1945 г. Впоследствии он также оканчивает Ужгородский государственный университет и Высшие литературные курсы в Москве. Потом, параллельно с работой, началась его творческая деятельность.

Так, уже в 1955 p. свет увидел первый сборник рассказов «Чайки летят на Восток». Название эта книжечка получила от одноименной новеллы. Как отмечает известный украинский литературовед Николай Жулинский, именно эта новелла показала трагедийное величие самопожертвования отца и сына и раскрыла несокрушимость народного духа.

Трогательно и правдиво, духовно сильными и благородными изображает своих земляков писатель и в других рассказах, очерках, повестях, собранных в сборниках «Ветер из полонин» (1958), «Ветры не угасают» (1960), «Чернокнижник» (1961), «Поединок» (1962), «Трен цветет» (1967), «Когда на утро благословлялось» (1967), «Зеленая Верховина» (1975), «Свалявские встречи» (1977), «Теплый дождь» (1979), «Сказка белого инея» (1979), «Родниковая вода» (1980) и др.

Параллельно, выходят в свет романы: в 1965 p. — «Птицы покидают гнезда…», а в 1989 г. — «Скрип люльки». Но это не все грани таланта выдающегося закарпатца, ведь герой нашего материала писал также киносценарии, занимался переводами с венгерского языка. Как настоящий мастер пера Иван Михайлович умел строить целые жизненные судьбы, переплетать истории персонажей, тонко описывать их характер и переживания. В его произведениях неразрывно звучали история и современность.

В своих произведениях художник привлекает максимальное внимание к высоким категориям человеческой нравственности и обостренно правдиво изображает обыденную жизнь. Фактически Иван Чендей одним из первых в украинской прозе 1960-х годов художественно убедительно раскрыл внутреннее содержание единства человека с духовностью своего народа, его моральными ценностями и ориентирами.

В его творчестве очень тесно переплетаются очень важные социальные, духовные и моральные координаты истории нашего края. Так, доброй славы по многим селам и далеким окрестностям приобрел мастер-плотник Иван (повесть «Ивановы журавли»). Когда поминали его люди, вспоминали мосты, которые построил Иван, дома, которые он возводил, дороги, его руками проложены.

Чрезвычайно приподняты описанные неутомимые материнские руки в повести «Криничная вода», а у отца — широкая, твердая, мозолистая ладонь как свидетельство порядочности и целомудрия (автобиографическая повесть «Луна голубого овида»). И именно слова отца во многом определяют свойственные творчеству Ивана Чендея морально-нравственные принципы характерообразования: «Честно делать тяжело, но от честной работы легко на душе…»

В следующих сборниках — «Теплый дождь», «Сказка белого инея» — четко прослеживается сосредоточенность писателя на исследовании социально-психологической природы человеческих характеров, их нравственно-философских первооснов.

И неизменными в центре внимания писателя стают веками творимые нашими предками духовные ценности. Как понимать эту духовность? Где, когда, в какой ситуации теряются определяющие критерии интеллигентности, элементарная самокритичность, как это произошло с писателем Гаманом (рассказ «Насекомого в янтаре»)?

Собственно, этот рассказ был написан не в традиционной для Ивана Чендея манере. Используя элементы иронии и сарказма, уверенно шагая от монолога к «отстраненной» констатации событий, Иван Чендей добивается значительного эффекта в сатирическом развенчивании новейших форм общественной маскировки.

Однако, наверное, лучшим в творчестве Ивана Михайловича является сценарий к одному из знаковых кинофильмов ХХ века «Тени забытых предков», который он написал вместе с гениальным украинским режиссером Сергеем Параджановым.

Кстати, прошлогодний Второй литературно-художественный «Чендей Фест-2020», который проходил онлайн 10–14 сентября в Ужгороде и поселке Дубово Тячевского района, был посвящен 55-й годовщине первого показа мирового шедевра кинорежиссера Сергея Параджанова «Тени забытых».

Основой для сценария и кинофильма стала повесть известного украинского писателя Михаила Коцюбинского, написанная им под впечатлением пребывания на Гуцульщине в 1911 году. В произведении рассказывается о любви представителей двух враждующих родов — гуцулов Ивана и Марички, которая трагически завершается для обоих. В повести также очень ярко переданы гуцульские быт и жизнь с элементами фольклора.

История украинских «Ромео и Джульетты», как иногда называют историю главных героев «Теней…» Иванка и Марички, очень глубоко раскрывается в процессе просмотра самого фильма. Главные роли в киноленте исполнили один из символов собственного украинского кино — несравненный Иван Миколайчук и жена оператора фильма и в будущем выдающегося режиссера Юрия Ильенко Лариса Кадочникова. Кстати, за роль Марички в фильме «Тени забытых предков» 1991 актриса была удостоена Национальной премии Украины имени Тараса Шевченко.

Что интересно, известный во всем мире Гарвардский университет добавил эту ленту в список обязательных для просмотра всем своим студентам, претендующим на высшую степень в киноведении. Также этот фильм и сегодня занимает 1-ую позицию в списке 100 лучших фильмов в истории украинского кино.

Так вот, когда писался сценарий фильма «Тени забытых предков», режиссер Киевской киностудии Сергей Параджанов жил дома в семье Чендеев почти целый месяц. Учил жену писателя (и в то время составителя закарпатского фольклора) Марию делать голубцы из виноградных листьев и даже спал в рабочем кабинете Ивана Михайловича. А после ужина ложился на диван и несколько часов рассказывал писателю о технологиях написания киносценариев. Во время разговоров Сергей Параджанов затрагивал темы, о которых супруги тогда вообще боялись говорить. И, к сожалению, во времена опали фамилию Ивана Чендея в титрах к легендарному кинофильму было запрещено писать.

Завершил свой земной путь выдающийся закарпатец 29 ноября 2005 и был похоронен в г. Ужгород.

Машинный перевод статьи с сайта http://life.ko.net.ua/?p=119905

Приземистый автомобиль с красным крестом в белом кольце холодно сверкал фарами, попыхивая кудрявыми облачками газа над голым асфальтом, а из больничного корпуса выносили деда Ивана.

Игриво искрился снег в пропеченном морозом воздухе, ослепляя больного, и он невольно зажмурился — с непривычки покалывало в глазах.

Деревья, росшие вдоль аллей и вокруг лужаек внутреннего сада-парка, под снегом казались ему волшебно диковинными, и не только потому, что дед Иван смотрел на них, лежа на спине, но и потому, что последний раз он видел их еще в те дни, когда жена Олена, пригорюнившись, собирала его в дорогу, и потом, когда дети везли его в город. Тогда кроны лишь кое-где покропило золотом, сам он ложился в больницу, чтобы подлечиться, и до осенней слякоти с ее дождями, злыми ветрами и обильным листопадом было ой-ой как далеко… И получилось для деда Ивана как бы из лета в зиму.

«Боже! Сколько времени прошло!.. И хоть бы какая польза…» — думал больной.

Пока он выходил на прогулки — врач распорядился, чтобы дед Иван гулял, — то между каменными зданиями корпусов видел желтеющую листву на кустах и деревьях, а по обочинам асфальтовых дорожек замечал жалкую травку… Каких только лекарств не прописывали ему врачи, как только не ухаживали за ним сестры, дед Иван терял силы, томился, и было ему уже не до осени…

Он глубоко вдохнул воздух, и мир внезапно предстал перед ним иным — без лекарств и запаха больничной еды, к которой он так и не смог привыкнуть, без того смрада, который упорно держится в палатах, где лежат пожилые и тяжелобольные люди.

Все как будто шло вскачь.

Не успел дед Иван осмотреться, как блеснула, взметнувшись вверх, никелированная ручка задней дверцы, две краснощекие санитарки легко подняли носилки, он ощутил под собой колесики, которые покатили его в машину, — такого ему еще никогда в жизни не выпадало.

Вмиг все исчезло — белый снег, голые деревья, кусты на полянках, даже большие больничные корпуса. Медсестра заботливо укрыла его еще сохранявшим тепло одеялом. И ему пришло на ум, что так, наверно, пеленают лишь младенца — крохотное беспомощное создание, которое ничего не знает, не понимает и помочь себе может разве что криком. И невыразимая тоска сжала сердце при мысли, что для него настала новая пора пеленания. Он уже знал, что это та злая пора, когда все не начинается, а кончается.

Из глаз его невольно покатились тихие-тихие слезы. Они словно и не наплывали ниоткуда, и ничто в нем не отзывалось болью, но на щеках стыли холодные полоски.

— Ну-ну! Что это вы, батько Иван!.. — с упреком проговорила медсестра и, вынув большой белый платок, торопливо вытерла ему лицо.

Горестно сжатые губы больного пошевелились, точно он хотел ласково улыбнуться. Но улыбки не получилось. В глазах была печаль.

— Помните, что сказал завотделением? Не падать духом, надеяться и верить!.. Родной дом принесет вам счастье!.. В больнице вы и впрямь залежались, а дома, говорят, и стены помогают. Будете питаться, как привыкли, поживете в тепле и уюте, глядишь, здоровье и вернется.

У больного опять заблестели на глазах слезы, хотя он не проронил ни слова.

— Чтоб я больше этого не видела, батько Иван! — притворно сердилась сестра. И вела свое: — А потом можно будет снова взять вас на повторный курс. — Медсестра пыталась утешить деда Ивана, хотя она отлично знала и понимала, какая у него болезнь. Сколько таких больных прошли через ее руки, почувствовали на себе ее заботу…

Дед Иван молчал.

Дедом его можно было назвать разве лишь потому, что он двух дочек выдал замуж, старшего сына женил, имел как-никак несколько внуков. И, выходит, законно и по праву мог называться дедом.

Волосы его не брала седина — слегка только посеребрились виски. У него были молодцевато подстриженные густые усики, всегда он был тщательно выбрит, ходил бодрым, энергичным шагом, даром что опирался на палку с оленьим рогом и заметно прихрамывал — на целых два сантиметра укоротили деду Ивану левую ногу после ранения в первую мировую…

Что бы он ни делал, за какую бы работу ни брался, все в его руках так и горело. Наверно, трудовые будни, жизнь в постоянных хлопотах и заботах, ночи, которые он недосыпал, дни, которые кончались очень поздно, не оставляли ему времени для старения.

Пока машина мчалась по городским булыжным мостовым, его потряхивало. Но как только шофер осторожно преодолел железнодорожный переезд, машина покатила легко и плавно. Теперь покачивало так приятно, что можно было бы и уснуть. Но нет! Дед Иван силился что-нибудь увидеть за занавешенным окном, однако не обнаружил ни единой щелочки. Занавески, видно, повесили для того, чтобы больных не раздражало мелькание домов и деревьев за окном, а может быть, для того, чтобы прохожие не знали, кого везут.

Дед Иван вперил взгляд в белый-белый потолок с выпуклым овальным светильником посредине.

Собираясь в путь, он знал: ни здоровым, ни хворым в больничную палату ему уж не вернуться, последний раз окидывает взглядом это небольшое помещение, в котором остаются пятеро больных. В глазах товарищей по палате он ловил грусть прощания, хотя кое-кто пытался его ободрить и не очень удачно шутил насчет домашних картофельных дерунов и пшеничных блинчиков.

Медсестра, вся в белом, съежившись, примостилась у него в изголовье и тоже укутала себе ноги одеялом, чтобы не простудиться.

Дорога была хорошая. Машина быстро миновала два пригородных села и теперь медленно карабкалась в гору. Дед Иван понял, что они едут по высокому Лазскому берегу, он тянется далеко-далеко по равнине и отрогам Карпат, и отсюда открывается безоглядная ширь.

Будь он здоров да окажись шофер своим парнем, обязательно попросил бы хоть на минутку остановиться на самом верху. Коли уж не выбраться наружу, полюбовался бы он из окна этими чудными окрестностями…

А так… Он живо представил себе, как красив Лазский берег снежной зимой, под притихшим небом, на фоне затянутого дымкой горизонта.

За свой век он в разное время года и при всякой погоде исходил немало дорог — длинных и коротких, легких и многотрудных, печальных и веселых. Потому что, если предстояло ему отправиться в путь-дорогу, дед Иван никогда не откладывал поездку на потом, дескать, может, как-нибудь обойдется. Он любил дороги, чуял в них тайну движения и открытия, а значит, и радость. Хотя, правду сказать, далеко не всегда дорога приносила ему только радость.

Та, по которой машина везла его сейчас, была совсем непохожа на прежние. По такой дороге деду Ивану ездить еще не приходилось.

Вдруг на истерзанное болезнью тело будто повеяло теплом, и дед Иван сам себе улыбнулся. Мысленно он был уже далеко-далеко отсюда и держал в руках ременные вожжи, погоняя хорошо откормленных молодых лошадок. Звонкий цокот копыт по мостовой, тарахтение телеги, поскрипывание рессор под дородной хозяйкой, сидящей справа от него… А слева дочка Марийка.

«Господи!.. Не успела набегаться да волей натешиться, как уж в городскую школу пошла… А в городе годы побежали один за другим — только успевай оглядываться!.. А тут и женихи… Судьба, ничего не поделаешь, надобно на свои крылья опираться. Как птахе!..» И словно не дед Иван, а батько Иван опять и опять переживает тот врезавшийся в память августовский день, когда он незаметно для жены то и дело поглядывал в сторону младшей дочери, которую вез в город, — там служил ее муж.

Опять и опять… Как хотелось ему прогнать с милого круглого лица дочери тень тревоги и беспокойства! Разлука с родным гнездом, такая закономерная и неизбежная, напоминала дальний перелет птиц, который всегда таит в себе неизвестность, загадку — впереди далекие неведомые горизонты…