Читаем Пока ты молод онлайн бесплатно
Года полтора назад ко мне пришел молодой человек и назвался поэтом Иваном Мельниченко.
Должен сознаться, что я такого поэта до того дня не знал. Да и надобность у него во встрече со мной возникла совсем не по делам стихосложения — он сказал, что заканчивает работу над романом о нашей современной молодежи и хотел бы, чтобы я прочел рукопись.
К тому дню, когда Иван Мельниченко явился ко мне вновь, уже неся в папке две сотни переписанных на машинке страниц, я раздобыл книжечку его стихотворений, изданную в городе Сталино.
Из книжечки явствовало, что Иван Максимович родился в 1930 году в селе с удивительным названием: Воссиятское, на Николаевщине, что родители его колхозники, что после школы он учился сначала в библиотечном институте, а затем в Литературном имени Горького в Москве, что закончил институт в 1957 году и уже не раз печатался в журналах, альманахах и газетах.
Сведений в биографической справке оказалось не так уж много. Стихотворения говорили об авторе книжечки значительно больше. Я прочел:
Стихи рассказали мне, что Иван Мельниченко воспитан комсомолом, что это человек, влюбленный в свой народ, в свою Родину, что по окончании института он живет и работает в Донбассе, пишет о Донбассе, о людях донецких заводов и шахт: недавний колхозник полюбил рабочий класс и отдал свое перо служению делу рабочего класса.
Рукопись романа «Пока ты молод» я прочел, что называется, за один присест. Роман был написан хорошим, образным языком, каким обычно одаренные поэты пишут прозу. Правда, встречались некоторые изъяны в композиции и, что тоже свойственно поэтам, берущимся за прозу, местами не хватало развернутых характеристик действующих лиц, одной фразой автор пытался высказать то, для чего лишь в стихотворении иной раз достаточно одной фразы, а в прозаическом произведении необходим обстоятельный рассказ или показ.
Но язык, композиция, мастерство изложения — дело наживное, они приходят с годами писательского груда, с опытом. Меня в рукописи молодого автора привлекли острота, убежденность и ясность авторских позиций. Я с интересом следил за тем, как герой романа, Сергей Воротынцев, студент Литературного института, в сложные 1956 и 1957 годы ищет и находит правильный жизненный путь — путь борьбы за коммунистическое завтра человечества. Это, видимо, в какой-то мере и путь самого автора романа. Можно только пожелать ему успеха на этом пути.
Со времени первого чтения рукописи прошел год. Автор еще много потрудился над романом до сдачи его в набор. Надо полагать, что он и впредь будет так же настойчиво работать над каждым словом, над каждой мыслью, выраженной словами, и что за этой первой его прозаической книгой, несомненно, последуют новые книги. В одном из стихотворений Ивана Мельниченко сказано так:
Хорошая жизненная программа для писателя. Так пусть же она и выполняется!
Воздух уже оттаивал, хотя еще стояли морозы и под ногами хрустел сухой слежавшийся снег. О приближении весны Федору Воротынцеву подсказывали и ревматические боли в ногах, нарастающие с каждым днем. Однако они были еще не настолько сильны, чтобы заставить его сидеть по ночам дома, когда вокруг села лают голодные лисицы, а косые русаки забегают в его собственный сад полакомиться мягкой корой молодых яблонь.
Поздним вечером, как только уснули жена и сын, Федор засветил висевшую на стене у печки керосиновую лампу, снял с толстого подпотолочного гвоздя двустволку, поставил ее в угол. Затем, прихватив веревку, вышел во двор и приготовил для ночной засады вязанку соломы. Вернувшись в избу и подойдя к печке, он запустил руку в картонный ящик, чтобы запастись на всю ночь сухим толченым самосадом.
То ли от шороха скребущих по дну ящика его пальцев, то ли от легкой табачной пыли, заползающей в нос, проснулся семилетний Сережа. Поднял взлохмаченную русую голову, оставив на подушке пятнышко теплой слюны, и посмотрел с удивлением и обидой на отца.
— А говорил — возьму… Хорошо, что я сам проснулся.
— Мне не хотелось тебя будить, — попробовал оправдываться отец. — Ну, ежели проснулся, обувайся, да потеплее.
Когда они вышли из избы, Сережа спросил:
— А куда мы пойдем? К прошлогоднему скирду, да?
— Нет, туда мы заглянем под утро. Там наши капканы. А сейчас — в бурты. Помолчим, Сережа, может — в саду зайцы…
Но зайцев в саду не оказалось. Тогда они быстро пошли по твердому непроваливающемуся белому полю к буртам. Минут через пятнадцать пришли на место. Короткой лопатой Федор углубил небольшую ямку, обложив края ее вынутыми снежными кирпичами. Сережа долго пыхтел возле вязанки: никак не мог справиться с тугим узлом веревки. Закончив свое нехитрое строительство, Федор сам развязал узел и выстелил соломой дно и стенки ямы. Повязали головы белыми платками и стали ждать. Долго сидели молча. Сереже становилось все холоднее, слипались глаза, и в душу начали закрадываться сомнения, но он боялся их высказать вслух. «Сам же напросился, теперь терпи», — успокаивал он себя.
Его размышления прервал глубокий, близкий к стону вздох отца. Он повернулся и увидел, что отец, сжав руками левое колено, слегка покачивается. Заглядывая ему в глаза, Сережа с тревогой спросил:
— Папашка, чего ты, а? Может, тебе надо домой?
— Ничего, сынок. Так, мелочь… Пройдет… — вдруг он насторожился и схватил ружье. — Тише, лиса.
Лиса взбежала на небольшой пригорок, остановилась, задрав вверх узкую морду. Наверно, до ее тонкого нюха долетели дальние запахи деревни. Лунный свет переливался в ее гладкой холеной шерсти.
— Красивая, — прошептал Сережа на ухо отцу.
Федор, не отводя глаз от лунной красавицы, недовольно оттолкнул его. Лиса чутко вздрогнула и посмотрела в их сторону. Заметив это, Федор, долго целившийся в ее голову, выстрелил. Лиса подпрыгнула, из горла ее вырвалось что-то похожее на крик. Мгновенно исчезла стройность, упругость: она тихо скатилась с пригорка.
Когда подошли к ней, Федор вынул из кармана ватных брюк длинную бельевую веревку и, сложив ее вдвое, одним концом связал задние лапы, другим — передние. Сереже хотелось загладить чем-нибудь свою вину перед отцом, и он вызвался нести лису до скирда, где стояли капканы.
— Я замерз, и мне так будет теплее.
Федор сделал вид, что не уловил его хитрости, и великодушно согласился.
Но капканы оказались пустыми. И они вернулись домой.
…Каждый раз, когда позже Сергею Воротынцеву приходилось думать об отце, кроме этой зимней ясной ночи и лунной лисицы, ничего не восстанавливалось в памяти. Помнилось только, что вскоре после охоты пришла невиданно полноводная весна, отец простудился, его возили в город и оттуда привезли хоронить. Зато с тех пор Сергей по-новому увидел мать. Раньше он любил ее только за то, что она всегда старалась приберечь для него, как младшенького, в каких-то своих хозяйственных тайниках вкусные вещи. А в день похорон отца он заметил, что у него красивая мать, хотя не понимал еще тогда, да и не мог понимать, что есть на свете русские женщины, которые могут неожиданно озаряться какой-то таинственной и святой красотой в часы самого безутешного горя.
Когда опустили гроб в могилу, мать взяла горсть сырой земли, но не бросила ее в яму. Молча смотрела вниз глубокими выплаканными глазами, а сквозь пальцы протянутой дрожащей руки просачивались и тихо падали рыжие комочки глины. Сережа тоже не мог уже плакать. Вцепившись руками, покрытыми цыпками, в складки черного материнского платья, он прошептал:
— Мам, мам, почему ты так смотришь? Не надо… Мне страшно.
Мать вздрогнула, разжала кулак с остатками глины и повернулась к нему.
— Сережа, милый… — и трижды поцеловала: в лоб, в левый глаз, в правый…
А дальше началась безотцовщина с трудным куском хлеба. С одного улья улетела матка, уведя за собой весь рой; остальные три пришлось продать. Упал сбор сада, в него заходили все, кто хотел: ни сторожить, ни ухаживать за ним было некому. К тому же мать боялась жить с малолетним сыном в самой крайней и одинокой избе: в неурожайный 1933 год все соседи, словно сговорившись, завербовались в Донбасс, куда незадолго до смерти отца уехал и семнадцатилетний Василий Воротынцев. Для того чтобы переселиться, нужно было продать избу, но ее никто не покупал.
Летом мать в последний раз наварила из собственных вишен варенья. Это она умела делать хорошо, по каким-то лишь ей одной известным рецептам. Сергей знал только, что она использует раздробленные вишневые веточки, отчего у варенья рождался запах октябрьского мокрого сада.
Избу все же продали на слом «Заготскоту», к вырученным деньгам приложили несколько небольших переводов от Василия и купили новую в людном месте нижней улицы. А девятилетний сад пришлось вырубить. Им топили всю зиму печь.
Жизнь постепенно поправилась. Мать работала в колхозе. Сергей пошел в школу…
Ничего примечательного в последующие три года не произошло в жизни маленькой семьи. Сергею больше всего помнился его двадцатишестичасовой сон.
В одно летнее воскресенье он весь день играл в лапту, в знамя, в «красных и белых», набегавшись и изголодавшись, под вечер пришел домой, наелся и сразу же уснул. А проснулся на следующий день, когда уже совсем стемнело. Сергею никогда больше не пришлось видеть таких ночей: она была прозрачно-желтая, даже листья на деревьях были желтые, как в дни листопада. Однако вскоре ночь потемнела, стала знакомой и обычной. Видимо, это был какой-то галлюцинирующий, заполненный одним только желтым туманцем провал между затянувшимся сном и сменяющей его явью.
…А потом пришли немцы, принеся с собой в деревню какой-то особенный, незнакомый и настораживающий запах бензина.
Стояли дождливые тягучие дни, омрачая и без того серую жизнь оккупированной деревни. Вначале немецкие власти роздали крестьянам неугнанный на восток колхозный скот. Но потом приехал круглый, заплывший жиром комендант Петер Виснер и приказал снова согнать скот в старый коровник, сохранившийся еще со времен помещика Коппа. Если же кто успел зарезать полученного телка или овцу, у того отбирали вещи. Колхозы были переименованы в номерные хозяйства. Вместо трудодней и натурально-денежной оплаты немецкие власти ввели казарменную уравниловку: семья, в которой были трудоспособные, получала по двести граммов муки в день на каждого едока. На заборах висели приказы военной комендатуры, перечисляющие всевозможные виды нарушения «нового порядка» и соответственно меры наказания. В большинстве пунктов жирно и броско выделялось: «расстрел». Этим грозили даже конюху за сон во время ночного дежурства. Особенно издевательски звучал один из пунктов, в котором жители района предупреждались о том, что если с приближением холодов вдруг наступит гололед, то будут подвергаться порке все те, напротив чьих домов упадет, поскользнувшись, солдат или офицер германской армии. Чтобы избежать этого, предлагалось всем запасаться золой, которой можно будет посыпать затем дорожки.
В деревне не стало соли, спичек, табаку, бумаги. Соль привозили иногда, но только для скота, а люди, рискуя подвергнуться порке, похищали ее красные кирпичи и приносили домой. Спички заменили кресалами, табак — листьями трав (лучшими считались листья мяты). Настоящему табаку не было цены. Но хуже всего обстояло дело с бумагой. Сначала были раскурены книги и старые газеты, затем исписанные школьные тетради, за тетрадями последовали малозначительные справки, квитанции. Когда же не стало и этого, перешли на листья зрелых кукурузных початков. Лишь у немногих счастливцев были трубки.
Людям некогда было заниматься воспитанием детей, потерявших самое лучшее в их начинающейся жизни — школу. Дети преждевременно взрослели. Их воспитателем стало тяжелое, черное горе, бредущее по размытым дождями дорогам борющейся страны.
Однажды Сережа случайно услышал, как многодетная соседка Марфа Логинова сказала матери:
— Тошно жить, Ольга. Тошно и тоскливо, будто перед первыми родами.
В другой раз Сережа непременно бы передал эти слова ребятам, и они бы вдоволь посмеялись над ними. Но сейчас он только нахмурил брови, пошел в сарай и начал с ожесточением колоть дрова…
А фронт уходил все дальше и дальше на восток. Где-то там был и Василий Воротынцев, кадровый солдат Красной Армии. Но о нем ничего не знали в его семье, так же как и вся Копповка, затерянная в дождливой степной глуши, не знала о фронтовых новостях, о судьбах родных и близких.
В начале октября к Воротынцевым пришел немецкий фельдфебель с переводчицей, бывшей преподавательницей немецкого языка, и приказал приготовить комнату для какого-то важного русского господина, к которому все должны относиться с уважением и любовью. Кроме того, нужно достать цветы и обязательно в старых казанках и горшочках, потому что ожидаемый господин любит неподдельную крестьянскую красоту славянских деревень. Увидев прилепившегося снаружи на подоконнике желтоглазого турмана, фельдфебель расплылся в дурашливой улыбке.
— О, эс ист прахтфоль! Эт ист бессер, альс ди блумен![1] — воскликнул он и направился к выходу.
В тот же день Воротынцевы услышали вежливо-осторожный стук в дверь. Ольга открыла и отступила в сторону. В комнату вошел высокий, хорошо сложенный лысеющий брюнет лет сорока пяти — сорока семи. На нем был клетчатый спортивный костюм, белая шелковая рубашка без галстука, желтые лакированные туфли. Приветливо улыбнувшись, он негромко проговорил:
— Мир дому сему!
— Спасибо. Проходите.
— Извините меня, пожалуйста. Я не знал, что к вам приходили беспокоиться обо мне, в чем я нисколько не нуждался. Как-нибудь сам найду общий язык с земляками… Не узнаете? Это неудивительно: столько воды утекло. — Он огляделся по сторонам и продолжал: — А я вот помню, не в лицо, конечно, это трудно. Но фамилию помню. Въехав в деревню, сразу же поинтересовался о вашем доме. Люди и подсказали мне… Кстати, как вас величают, хозяюшка?
