Читаем Люди и города. Путеводитель по русскому Средневековью онлайн бесплатно

© И. Давыдов, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022, 2026

Individuum^®

Начать, наверное, следует издалека. И с обиды. История часто начинается с обиды. Помните, например, как Агамемнон обидел Ахиллеса и что потом было?

Итак. Это случилось давно, в другой стране, хотя и в этой же; так бывает, да и не надо здесь ничего объяснять, – взрослый человек сообразит – в маленькой сельской школе. Меня, второклассника, очень обидела учительница. Она заметила, что я смотрю в окно вместо того чтобы слушать ее мудрые речи.

– Давыдов, прекрати считать ворон! – сказала она.

И я обиделся. Не столько даже на нее, сколько на мир. Я ведь не считал ворон. Я даже в окно на самом деле не смотрел. Я только что начал читать очередную книжку, в которой сражались с кочевниками храбрые русичи, пылали города и лилась кровь. Герои гибли, спасая родину и произнося при этом эффектные речи. Теперь не вспомню, что это была за книга. Зато отлично помню картинку, предварявшую текст: два дружинника в доспехах и шлемах, один с копьем, а другой с луком.

Вот их-то я и видел тогда перед собой. Меня занимали их жизни. Я придумывал им новые приключения. Какие вороны? При чем здесь вороны?! И главное-то, самое обидное заключалось в том, что я сообразил: учительница умная, хорошая, правильная. Но я не смогу ей ничего объяснить. Это просто невозможно объяснить. Бывают между людьми невидимые стены, которые не преодолеешь.

Потом прошли годы. Я прочел некоторое количество книг посложнее. Думал о русской истории – здесь ведь это неизбежно: пытаясь понять настоящее, проваливаешься в прошлое, оно словно корнями тебя опутывает, пробуешь выбраться и не можешь выбраться, и даже разницу между прошлым и настоящим перестаешь ощущать.

Хотя почему – «здесь»? Это, наверное, везде так, но мы-то с вами здесь и слишком хорошо знаем, чем такое подземное путешествие меж корней может закончиться. Возможно, лучше других знаем, и это почему-то не радует.

Я, к сожалению, вырос, и совсем другие мысли занимают меня теперь. Придумывать новые приключения для нарисованных дружинников больше не хочется – хватает того, что успел узнать о старых. Зато хочется понять: есть ли шанс в пантеон исторических героев ввести не только воинов в латах? Не тех, кто сжигал города и крошил врагов. Попробую пояснить, почему это представляется мне важным.

Отрицать очевидное глупо: люди воевали всегда, много и, как бы это печально ни звучало, охотно. Тут никакой национальной специфики нет – есть, скорее, видовая. В нашей непростой истории (а у кого простая?) борьба с врагами не раз и не два оказывалась вопросом выживания. Из этой необходимости росло государство, привыкшее смотреть на подданных как на собственность: выживание того стоит. Государство выросло и до сих пор цветет.

Плохого не подумайте: я вовсе не собираюсь призывать вас вычеркнуть из истории героев в доспехах – тех, кто за родину бился и умирал. Я помню, как перехватывает дыхание, когда читаешь в первый раз сталинградские страницы «Жизни и судьбы», например, или тот фрагмент «Сказания о Мамаевом побоище», где многоопытный воевода Боброк говорит князю Владимиру Серпуховскому, молодому и нетерпеливому: «Вот теперь – время!» И вылетает на поле Куликово засадный полк. «Соратники же, друзья выскочили из дубравы зеленой, словно соколы испытанные сорвались с золотых колодок, бросились на бескрайние стада откормленные, на ту великую силу татарскую; а стяги их направлены твердым воеводою Дмитрием Волынцем; и были они, словно Давидовы отроки, у которых сердца будто львиные, точно лютые волки на овечьи стада напали и стали поганых татар сечь немилосердно». Конечно, помню, – такое, раз прочитав, уже не забудешь.

Я вообще ничего не призываю вычеркивать, я бы попробовал наоборот – обогатить. Есть одна проблема с историей, которая сплошь состоит из побед и одолений. Или нет, стойте, – с историей, которая сплошь состоит из побед и одолений, проблема своя: это просто вранье. В России поражений не стеснялись – для нас герои не только те, кто вошел в Берлин в сорок пятом, но и те, кто погибал в жутких котлах сорок первого. Не только воины Дмитрия Донского, но и воины Юрия Всеволодовича, сложившие головы под натиском монгольских полчищ Бурундая у реки Сити. Одна из самых красивых русских военных песен – про подвиг «Варяга», и вы отлично помните, наверное, чем там все кончается:

Она еще и переведена с немецкого, кстати; но это другой разговор.

Но вот с историей, которая состоит в основном из воинских подвигов, тоже есть проблема. История – это люди. Живые люди. Нас вообще эти древние дела и занимают в основном потому, что мы видим – сквозь ворох летописей и сквозь пыль музеев – живых людей, которых пытаемся понять. У которых пытаемся учиться. Которых считаем своими. По-другому – просто неинтересно. И когда история рассказана хорошо – это ведь особый дар: требуется умение, чтобы рассказывать истории, – хочется себя делать если уж не прямо с этих живых людей, то как минимум с оглядкой на них. Наша история – и при Карамзине, и при Советах, и теперь – это воин в доспехах, который идет защищать родину. Идет убивать и умирать.

И вот здесь – ловушка: родина ведь не всегда нуждается в защите. Это начальнику, который охотно забывает, что лично он – еще не вся родина, удобно, чтобы подчиненный думал, будто в гибели за родину и состоит смысл его существования. В одном американском мультфильме родители создают для детей «клуб инвалидов и ветеранов будущих войн за рубежом». В России сейчас не очень хорошо с самоиронией, зато все хорошо с детскими клубами. Если история – это воин в доспехах, как у нас теперь, то даже и стараться незачем. Увлеченный человек сам себе придумает ситуацию, в которой опять надо убивать и умирать. И это станет реальностью, и для иной реальности просто не останется места.

Так ведь было всегда. Не было ведь ничего другого. Или мы их – или они нас. Есть герои, есть враги внешние, есть враги внутренние. С любыми врагами разговор короткий.

Неотразимая логика, да. Но ведь было. Было и другое. Великие наши писатели (хотел написать – «строем», но строй оставим для героев в латах, писатели – шумною толпой) тому порукой. Они – о любви, всегда о любви, даже если к любви продираться приходится сквозь черный ужас бытия. Даже если чернота эта настолько густа, что ничего другого вокруг не видно. Да и среди живописцев славятся в первую очередь не мастера батальных сцен.

Все так, но важно, чтобы рядом с выдуманным князем Мышкиным стал в этот ряд человеколюбцев какой-нибудь настоящий живой человек. Такой же, как известные всем герои в доспехах, – в истории укорененный и земле нашей не чужой. Не Петр ведь привез гуманизм в Россию (Петр, кстати сказать, из английского своего путешествия привез гроб и палаческий топор – очаровали его эти добротно исполненные изделия). Я знаю таких людей. Я хочу рассказать вам о них.

Я нашел их в древнерусских книгах, и это тоже важно. У нас даже искренний любитель чтения древнерусскую литературу, как правило, знает плохо или не знает вовсе. Слышал что-то в школе про «Слово о полку Игореве» и «Повесть временных лет», тем и удовлетворился. Все объяснимо: во-первых, чтобы понимать совсем древние памятники, надо учить язык. Даже и через язык поздних приходится прорубаться, как сквозь густые заросли, оставляя на сучках клочья мыслей. А во-вторых – и это, пожалуй, важнее – сам их строй, само мировоззрение сделались для нас чужими и непонятными. Как бы ни носились почвенники с русской особостью, сколько бы ни сочиняли чиновники бумаг о государстве-цивилизации, а в мозгах у нас именно те схемы, которые приволок из Европы Петр вместе с гробом и топором. Чтобы преодолеть непонимание, требуется усилие; человек же по природе ленив.

Это обидно. Древние русские книги – сразу и про особость, и про то, что мы – европейцы. И еще они – красивые, если научиться любить эту их красоту. Без них мы беднее и даже, возможно, глупее, чем могли бы быть. И в них не прячутся, но ждут нас не только герои в латах. Еще и человеколюбцы – те, кто говорил не о смерти, а о жизни. Вот с ними я и предлагаю встретиться.

Речь дальше пойдет о героях без лат. И за каждым – город. Люди и еще люди. Город – это ведь не только скопление домов: это сеть судеб, такой, сказал бы я, интернет людей. Которые живут, созидают – и хотят на самом деле именно жить и созидать. Россию еще викинги прозвали страной городов, и не без причины. Большие старые города и маленькие города – тоже как люди, обросшие историями, как книги, которые ждут. Глядя в них, можно увидеть себя; если повезет, научиться себя любить – это важно. Есть у меня подозрение, что главная русская беда – не дороги, и даже не дураки. Главная русская беда – в отсутствии интереса к себе, отсутствии, из которого растет нелюбовь. А дальше уже под горку – отсюда и вечная неустроенность, и желание, о собственной жизни забыв, учить других, которое другим обоснованно кажется нелепым. И временами – опасным.

Пожалуй, пора трогаться в путь. В предстоящем путешествии последовательность городов и встреч определяться будет не географией и не хронологией, а, скорее, внутренними рифмами. Между историей и поэзией больше общего, чем современному человеку кажется (а вот древние это хорошо понимали). События и люди – тоже иногда рифмы. Постараюсь рассказывать так, чтобы вы эти рифмы уловили, но тут уж как пойдет – если что, не на свою глухоту пеняйте, а на неумение рассказчика.

Правда, дважды нам придется от этой схемы отступить – когда речь зайдет о паломниках, шедших на Афон, в Царьгард и к Святой земле, и когда будем говорить о XVII веке, эпохе, превратившей в героя самого обыкновенного человека. Сами увидите – это оправдано логикой текста, если только в нем, конечно, есть хоть какая-нибудь логика. И еще, чтобы не погружаться в споры о терминах, оговорюсь: словосочетания «древняя Русь», «средневековая Русь» и «допетровская Русь» я буду использовать как синонимы. Тут человек ученый, пожалуй, нахмурится недобро, но мы-то с вами люди простые.

И, прежде чем закончить с затянувшимся предисловием – последний должок. Надежда Ивановна, я больше за тех ворон не обижаюсь. Понимаю, вы этого никогда не прочтете, увы, но примите мои извинения за ту обиду. И вместе со всеми другими учителями, которые мне на пути встречались, – искреннюю благодарность за то, что научили читать. И речь, конечно, не про буквы.

Всё, довольно, в дорогу – нас ждет Новгород.

Тут непросто начать. Вот он – Новгород. С 1999-го – Великий, как во времена летописные. Любопытный, кстати, момент: во времена летописные люди сами поняли, что он Великий. Господин Великий Новгород, даже так. В наше время понадобился указ президента, чтобы вернуть старику почетное прозвище.

Вот он. Не самый большой из российских областных центров. Чуть больше двухсот тысяч населения. Заводы, кварталы типовых домов, обычная городская суета. Но имени достаточно, чтобы раствориться в легенде. Это ведь здесь по-настоящему все началось. Здесь Гостомысл, предводитель ильменских словен, убедил сородичей в том, что земля наша богата и обильна, а наряду в ней нет. И послал гонцов – за нарядом, за порядком – к норманнам.

Начетчик поморщится: все ведь не так. Истинность норманнской теории под вопросом. Под очень большим вопросом. Гостомысл в легенду пробрался поздно – в XVI веке, через «Сказание о князьях Владимирских». Особое такое сочинение с внятной целью: доказать, что московские государи происходят от цезаря Августа. Был у Августа брат Прус, писали великокняжеские книжники, в числе его потомков – Рюрик, которого призвал на Русь Гостомысл. «Придите и володейте нами». До того, в ранних летописях, вместо вождя действовали «племена славянские»: решение получалось всенародным. В Москве такое не очень любили и рискнули историю подкорректировать.

В Европе над претензиями варваров-московитов, задумавших записаться в родню к великому императору, конечно, посмеивались. А вот Иван Четвертый, Грозный, первый русский царь, вполне серьезно относился к «Сказанию». Хотел было написать – «он вообще шутить не любил», но ведь нет, любил как раз, любил, просто юмор у царя был специфический. Будет у нас еще повод вспомнить про его шутки.

Все так, но это ли важно? Чем глубже в историю, тем больше история похожа на сказку. И тем интереснее в этой сказке теряться.

Вот река, ее зовут Волхов. С одной стороны – Софийская сторона, с другой – Торговая. Вот мост, за мостом – Детинец, Кремль, в Кремле – Святая София. В византийском вкусе – привет Константинополю, – однако приземистая, коренастая, вросшая в эту землю. Как здешние купцы и посадские. Как Василий Буслаев, буян и скандалист, как Садко, богатый гость. Иначе не устоишь в кулачном бою, а без кулачного боя на мосту разве мыслим Новгород?

Когда Владимир, киевский князь, крестил Русь, новгородцы деревянного Перуна с золотыми усами бросили в Волхов. Древний бог обиделся и метнул на мост свою палицу. И пообещал, уплывая в прошлое, что будут новгородцы на мосту друг друга бить. Новгород украсился церквями и монастырями, и многие святые подвизались здесь, но слово языческого идола оказалось твердым. Били. Пока жива была новгородская свобода – били. Все важные вопросы решались на вече, но если у ораторов не хватало слов, чтобы убедить народное собрание, новгородцы бежали на мост. Хрустели кости, кровь лилась, и падали в воду проигравшие. Господин Великий Новгород ценил, конечно, слово – но удаль, похоже, все-таки ценил больше.