Читаем Как кулаки и попы боролись с колхозом онлайн бесплатно

За 96 километров от Москвы, на границе бывшей Тверской губернии, в красивом тенистом бору разместился со своими церквями, гостиницами и другими строениями Николо-Пешновский монастырь. С трех сторон монастырь окружают болота, среди которых, словно на островах, видны бывшие монастырские деревни и села.

Несколько столетий богател и ширился Николо-Пешновский монастырь. Несколько столетий оглашал он прилегающие окрестности ежедневно звоном своих тяжелых колоколов, напоминая своей вотчине о послушании и молитве. А вотчина у монастыря скопилась немалая: до 20 тысяч гектаров земли прибрал к рукам монастырь, десятки больших и малых сел и деревень принадлежали ему и тысячи крестьян, проживающих в этих селах и деревнях.

Тяжело, сурово и беспросветно тянули свою жизнь эти крестьяне — в старину крепостные. Сделавшись в своем крае самым богатым землевладельцем и душевладельцем, монастырь притеснял и мучил крестьян без малейшего сожаления. По преданиям, переходившим от старых людей, и по сохранившимся старым грамотам монастырским видно одно, что монастырь был очень лютым помещиком. Он действовал не только звоном колоколов, крестом и молитвою, но и плетьми, оружием, тюрьмами, применяя самые суровые меры для того, чтобы удержать своих крестьян в полном рабстве и послушании. Нередко крестьяне приходили, в отчаяние, бежали из родных деревень куда глаза глядят или отказывались от монастырских тяжелых налогов и от непосильной работы и поднимали бунты. В таких случаях монастырь призывал военную силу и жаловался царю.

Вот как писал монастырь свои жалобы, которые сохранились и до нашего времени в монастырских архивах:

В другой монастырской грамоте говорится:

Но через 20 лет после этого крестьянского бунта в селе Рогачеве и соседних селах и деревнях опять взбунтовались крестьяне. Был получен указ о непосильном налоге в пользу монастыря и о посылке крестьян на строительные работы в монастыре. По этому поводу главный монастырский, строитель Филимон доносил:

Но и освободившись на волю, крестьяне не встретили в жизни ни света, ни радости. Да иначе и быть не могло. Отпуская крестьян на «свободу», монастырь, как и всякий прочий помещик, только и думал о том, как бы устроить и дальше такой порядок, при котором можно было есть, пить и богатеть за счет все тех же крестьян. Так оно и осталось.

Годной пахотной земли крестьяне получили очень мало, но много получили болот, по которым ни пройти, ни проехать. За землю и за болота крестьяне обязаны были платить в монастырь ежегодно откупные — монастырский оброк.

Монастырские крестьяне были поголовно безграмотны. Монастырь же старался эту темноту закрепить в свою пользу. Учителями были, все те же попы да монахи, а у тех ученье одно: «Трудитесь и повинуйтесь, поститесь, молитесь, не завидуйте сытым и богатым, ибо на том свете все сытые и богатые будут в аду, для вас же, крестьян, мы уготовим вечное царство небесное».

Однако ни голодовки, ни посты, ничто не помогало крестьянам выбраться из нужды. Бедность, нужда беспросветная глядели в монастырщине отовсюду. Убогие, деревянные избенки, похожие на хлевы, держались подпорками, словно старушки на костылях. Шершавые соломенные крыши зарастали травой и даже трубы на крышах виднелись редко. Печи топились по черному: труб не было, и дым из печей выходил прямо в избу. Обувью служили чуни, самодельно плетёные из крученого льна и пеньки, Одевались во всякое домотканное отрепье, а вместо постели — солома. В избах горела лучина; самоваров и в помине не было — чаем, сахаром не баловались. Впоследствии только по большим праздникам стали покупать чай, но кипятили его в горшках. В общем же — жилище, пища, одеяние и домашняя утварь, и сельскохозяйственный инвентарь, и худая скотина, если она имелась, — все говорило о беспросветной нужде.

А какое дело было монастырю до крестьянской нужды. В нем строго охранялся один и тот же порядок: ежедневно своими тяжелыми колоколами призывать крестьян к кротости, послушанию и молитвам. Весну и лето монастырь занимался молебствиями не только в своих обширных соборах, но отправлял с иконами несколько партий монахов по деревням. От одной деревни к другой крестьяне перевозили жирных монахов на своих подводах. С монастырской иконой крестьяне призывались монахами молебствовать в стаде, в полях, по отдельным избам и дворам, во избавление от всяких людских и скотских болезней, от недородов, от пожаров, от градобития, от всяких бед и несчастий.

В то время невежественный монах заменял собою доктора, агронома, ветеринара, учителя, а часто и колдуна. Осенью и зимой монахи заявлялись в деревню на собственных монастырских лошадях, впряженных в большие телеги. Вместо походной иконы монахи возили небольшой колокол, в который и звонили, повесив его у повозки. Этот звон означал, что надо нести монахам зерно, муку, мясо, лен, шерсть, масло коровье, холст все принимается, всякое даяние благо.

Монастырщина наша была разбита, как и везде, на приходы, а в каждом приходе были поп, пономарь, а в большом приходе и дьякон, все они ведь тоже были живы не духом святым. Вот почему было особенно тяжело содержать всю эту ненасытную братию.

Обирая крестьян, попы и монахи в благодарность за поедаемый крестьянский труд, своим лукавым учением глушили в крестьянах всякую светлую мысль, ведущую к более счастливой человеческой жизни в деревне. Вот почему, когда пришла великая Октябрьская революция и повсеместно стали улучшать жизнь и быт деревни, в монастырщине еще сильно вредили каждому полезному начинанию старые темные предрассудки.

Незадолго до революции большое торговое село Рогачево, отстоящее от Москвы на 90 километров, было соединено с Москвой шоссейной дорогой. Эта дорога в 5 километрах от Рогачева проходит через село Ивановское. Теперь от Москвы до села Рогачева ежедневно ходят автобусы; в селе Ивановском автобусы делают остановку.

К ивановскому церковному приходу причислено всего 15 деревень. В самом же Ивановском 80 дворов, и все они беспорядочно разместились кругом болота и церкви. Вид от церкви на окружающие крестьянские постройки и теперь еще напоминает о бывшей беспросветной нужде. Правда, за последние годы перед революцией не все в Ивановском жили бёдно, были и богачи, но только богатство их росло на бедности своих же крестьян.

Пахотной и укосной земли в Ивановском приходилось около полгектара на человека, но и эту землю трудно было обработать. Вся земля находилась в трехполье, и в общем третья часть земли находилась под пустырями, зарастала кустами. Церковники имели около 40 гектаров лучшей земли под самым селом, и вся она гуляла под пустырями. В хлебе поп с дьяконом не нуждались, они собирали с прихожан, а пустыри продавали ежегодно ивановским кулакам. У многих же бедняков не было ни плуга, ни лошади. К началу революции в Ивановском было всего 47 лошадей, да и те у большинства хозяев к весне от бескормицы или совсем не поднимались, или еле таскали ноги. А бескормица, как и бесхлебица, навещала ивановцев ежегодно.

Под покосами у ивановцев были болота в 10–13 километрах от села, окружающие Николо-Пешновский монастырь. Кормом для скота была только осока, да и та добывалась неимоверно тяжелым трудом. Каждое лето уходили ивановцы на болота и жили там табором все укосное время. Косили осоку, бултыхаясь по колени в воде, скошенную осоку вязали вязанками и перетаскивали на спине туда, где можно было ее немного провялить и подъехать с лошадью.

Иные года такой покос растягивался почти до зимы, но все же корове с лошадью корму нехватало. Вот почему многие не имели ни лошади, ни коровы, и те, которые имели их, жили немного счастливей. Какая радость от лошади, еле таскающей ноги, или от коровы без молока.

Поэтому и земля в Ивановском или не обрабатывалась совсем, или ковырялась кое-как.

— Пашем, — говорили ивановцы, — да толку-то чуть. Не пашешь, травки покосишь на полосе, а сковыряешь проклятую, — ни хлеба тебе, ни травы.

Плохая и несвоевременная обработка земли, плохие семена, узкие полосы, сорные широкие межи, отсутствие удобрения, — все это приводило к одному — жить с семьей голодным, питаться покупным хлебом. И еще задолго до революции ивановцам приходилось всегда искать побочных заработков.

Одним из наиболее распространенных заработков в Ивановском был кустарный промысел по изделию роговых гребней. Но и это не давало возможности выбраться из тяжелой нужды. Кустарные промысла находились в руках местных кулаков-богатеев, и кустари оказались в зависимости от них. Почти все кустари получали работу от кулаков к себе на дом; загрязняли и без того грязные, тесные и душные избы, работали всей семьей по 15–17 часов в сутки, зарабатывали же 2–3 рубля в неделю. Такой заработок не мог, конечно, вывести кустаря из тяжелого положения, зато очень быстро богатели местные кулаки.

— Нам хоть и совсем бросить наше ремесло, так ничего не значит, — заявляли нередко кулаки в назидание беднякам-кустарям. Одними деньгами проживем. А вот если не захотим дать работы, так те, что живут по нашей милости, совсем с голоду передохнут.

И так, словно в заколдованном кругу, пробивались ивановцы в беспросветной нужде из года в год, и как долго так продолжалось бы — неизвестно, но надвинулась революция, и пошли ивановцы по новому пути.

В Февральскую революцию, как только стало известно в Ивановском о свержении самодержавия, в центре села начались заседания местных кулаков и попа. Кулаки с попом первыми показали пример тесной смычки и дружбы между собою, когда это особенно нужно было им. Поэтому Февральскую революцию во всей монастырщине можно отметить лишь более усиленным звоном колоколов и молебствиями. Как и раньше, ходили с иконами по полям, по дворам; но только теперь к молебнам прибавились еще более продолжительные проповеди и бёседы. За некоторые молебны поп даже деньги не спрашивал:

— Молитесь, православные, что ж делать, послужу и так. Ишь времена какие настали! — где ж теперь взять!

Так же, как и до этого, направляли ивановцев всем селом в монастырь за иконой Мефодия. Эту, в рост человека, икону Мефодия за 10 километров приносили в село, а на очередных подводах привозили монахов. После окончания молебствия поп, кулаки и монахи делали общее угощение, трапезу. В беседах за этой трапезой духом не падали.

— По-нашему, хоть и не может Русь православная быть без царя, но все же дело не в этом, — говорили монахи. — Если веру православную в народе удержим, то и бояться нам нечего.

— Истинно так, — вторили кулаки. — Все наше упование и опора — вера христова. За нее и будем держаться. Как жили, так и будем жить по-господнему… А ежели какой голоштанник, безбожник и пойдет поперек, за таким народ православный и шагу не шагнет.

— Истинно так, — одобряя кулаков, говорили монахи и поп. — Так оно было, так оно и будет во веки веков. На вас вся опора. Мы за вас, вы за нас, а все вместе за церковь христову. И все пойдет, как богу угодно. Главное — не давайте ходу еретикам, а они у нас есть.

— Есть такие, да ходу им нет и не будет, — отвечали уверенно кулаки. — Потому, кто они есть-то?.. Гольтепа… Добьются скоро веревки на шею.

Такие беседы кулаков и церковников можно было слышать на каждому шагу вплоть до Октябрьской революции. И поп, и монахи, и кулаки были спокойны.

Лишь в Октябре, особенно после того, как стало известно, что все земли церковные и монастырские должны быть переданы крестьянам, церковники с кулаками заволновались. В Ивановском начались снова заседания и беседы кулаков и попа. Особенно злило и волновало их то, что в селе смелее стал слышаться голос тех, кого они называли безбожниками, еретиками, и врагами крестьянства. Такими оказались молодые ребята — Ларионов, Грызлов, Козлов, Годунов, Фролов, братья Пичугины; некоторые из них только что вернулись с военного фронта. Молодежь стала чаще устраивать свои заседания и собрания. Первоначально они собирались одни, затем с каждым днем количество их возрастало, стали присоединяться и пожилые крестьяне. Договорились с учителем, и стали устраивать собрания в земской школе, открывшейся в Ивановском года за три до революции. Вскоре организовали культурно-просветительный кружок.

Кулаки с попом зазывали на свои собрания религиозно настроенных крестьян.

Собирались они в пустующей церковной школе. Эти собрания молодежь назвала «синадрионом»; собрания же молодежи кулаки с попом прозвали «совет нечестивых».

С этого времени и началась в Ивановском работа двух враждебных сил. Под видом защиты церкви христовой на собраниях церковников все разговоры сводились к одной цели — как лучше в дальнейшем околпачивать религиозно настроенных крестьян, как умнее запугивать крестьян пришествием революции, как умнее удержать крестьян в прежней кротости, на поводу у кулаков и попа.