Читаем Словенская новелла XX века в переводах Майи Рыжовой онлайн бесплатно

Книга, которую читатель держит в руках, представляет сразу два больших издательских проекта Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы имени М. И. Рудомино. С одной стороны, это второй выпуск серии, посвященной мастерам художественного перевода (в первом было представлено творчество замечательного переводчика-англиста Владимира Александровича Харитонова). Одновременно это и второй сюжет в международном проекте «Словенский Глагол», основной целью которого является взаимное обогащение культур двух славянских стран — России и Словении. Главным партнером Библиотеки иностранной литературы со словенской стороны выступает Государственное агентство книги Республики Словения.

Личность Майи Ильиничны Рыжовой, яркого переводчика, глубокого исследователя и прекрасного человека, оказалась на пересечении двух проектов совсем не случайно.

Будущий ученый, который посвятит свою долгую жизнь изучению словенской литературы и культуры, Майя Рыжова родилась в разгар лета в селе Гостилицы (ныне Ломоносовский район Ленинградской области). Переехав в Ленинград, в годы войны оставалась в городе на протяжении всего периода блокады, от первого до последнего дня. Поступив на филологический факультет Ленинградского университета, Майя Рыжова успешно закончила его славянское отделение. В те времена ни в одном советском вузе не было специализации по словенистике, но именно в университетские годы состоялась первая встреча молодой студентки со словенской литературой (опосредованно — через сербские источники). После получения диплома Майя Ильинична работала в Ленинградской группе Института славяноведения АН СССР, что дало ей возможность с головой погрузиться в постижение словенской поэзии, истории ее развития и взаимосвязей с русской культурой, — не уходя все же и от первой своей специальности. В 1969 г. она стала членом «Матицы Сербской».

У Института славяноведения уже давно нет отделения в Санкт-Петербурге, но зато до сих пор именно в нем сосредоточены основные силы отечественной словенистики — во многом благодаря ее первопроходцам Е. И. Рябовой и М. И. Рыжовой. Хотя в 1975 г. Майя Ильинична была вынуждена сменить основное место работы, она никогда не разрывала научных и личных контактов с коллегами по московскому институту, участвуя во многих литературоведческих проектах. Один из самых значимых — фундаментальная «История литератур западных и южных славян» в 3-х томах (1997, 1997, 2001), для которой М. И. Рыжовой написана глава о словенской литературе рубежа XIX–XX вв. Позже этот труд в немного измененном виде вошел и в отдельное издание «Словенская литература от истоков до рубежа XIX–XX веков» (2010).

В 1975–1983 гг. Майя Ильинична — сотрудник Института русской литературы (Пушкинский Дом), где ею написаны многие работы, в том числе посвященные русско-словенским литературным связям. Совсем скоро выйдет в свет ее монография «Словенская поэзия конца XIX — начала XX веков и русская литература».

Майя Ильинична Рыжова всегда много времени, сил и души отдавала переводам — стихов и прозы — как со словенского, так и с сербского языков, тем самым внося значимый вклад в сближение и взаимопонимание наших народов. Участник многих поэтических антологий, переводчик целого ряда романов и несчетного числа произведений «малой прозы» — как классиков словенской литературы, так и современных писателей, она полна творческих замыслов.

Российские и зарубежные коллеги и друзья, мы бесконечно ценим ее труд, самоотдачу, верность выбранному пути, высокие моральные качества и принципиальность, готовность откликнуться и помочь, прежде всего молодым, ищущим свою дорогу в науке и литературном творчестве, ученым и переводчикам. Для нас особенно приятно, что книга выходит в Москве в преддверии юбилея Майи Ильиничны. Мы желаем ей еще многих лет плодотворной деятельности, выхода новых книг, крепкого здоровья и нескончаемого оптимизма.

Сейчас, в минуты безутешной тоски и бесплодных душевных порывов, мне вспоминается случай из далекого прошлого…

Когда я проснулся, было прекрасное утро. Сияло солнце, по небу неслись редкие, беспокойные осенние облака, а под ними — по дорогам, по крышам и полям — скользили тени, убегая за горы, в дальнюю даль.

Я поспешно оделся, выпил второпях чашку ячменного кофе и стал собираться в путь. Отыскав большой мешок из-под картошки, я кое-как залатал его, чтобы он совсем не развалился. За окном, вызывая меня, крикнул Лойзе, я перекинул мешок через плечо, взял в руку палку и вышел из дому.

Кажется, мне тогда исполнилось десять лет, Лойзе был еще младше. Не знаю, как выглядел я, помню только, что Лойзе был очень маленьким и хилым, с бледным нежным лицом и большими строгими глазами. Он говорил, что хочет стать художником — Бог весть, о чем он мечтал. Сейчас он уже либо умер, либо затерялся где-то на белом свете, в таком обширном, необъятном.

Мы остановились перед домом наших соседей, откуда вышел Тоне с таким же большим мешком, заброшенным за плечо. С ним появилась и его сестра Ханца. Она была меньше нас всех, голову она повязала большим материнским платком, из-под которого выглядывало крохотное, болезненное личико. Я взглянул на нее и подумал, что ей не выдержать такой долгой дороги. Но она пошла с нами.

Поначалу мы нигде не задерживались, шагали быстро и весело. Ночью прошел дождь, под босыми ногами хлюпала грязь. Мы закатали штаны до колен, а Ханца повыше подоткнула свою длинную юбку. Вскоре мы стали подниматься в гору, омытая водой дорога была здесь гладкой, слегка подсохшей. Тоне ударился ногой о камень и, присев, стал травой обтирать проступившую кровь.

Деревня наша была уже под нами внизу, а еще дальше на равнине светлели белые домики ближнего городка. Все казалось таким чистым и свежим, будто умытым; празднично сверкало круглое основание шпиля на колокольне приходской церкви. А здесь, на горе вокруг нас была безлюдная, тихая Божия обитель.

Мы еще раньше условились, что не пойдем за праздничным подаянием ни в деревню, ни в городок. Там от дома к дому слонялись толпы детей, нищих, странников в лохмотьях. Люди гнали их от порога, а если и выносили хлеба, то сердито ворчали, захлопывая двери.

Лойзе первым придумал другое. Широко раскрыв большие глаза, он сказал нам:

— Там, за горами, все иначе. Уж оттуда-то мы не вернемся с пустыми мешками. Нам вынесут яблок, груш полные корзины и кукурузных лепешек, какие там пекут, — они такие плоские, золотистые, а пахнут до чего вкусно… корочки румяные потрескались, как на пироге… Да мало кто решится пойти так далеко!

Дорога теперь плавно спускалась вниз, в тихую долину, где протянулись узкие полосы пахотной земли. И сразу же исчезла из виду оставшаяся за нами равнина, мы были совсем одни — над нами лишь небо, по которому бежали осенние облака. До сих пор мы то и дело перебрасывались словечком, но в этот миг, когда между нами и равниной, нашим привычным, хотя и неуютным обиталищем, пролегла гора, мы невольно умолкли. Неожиданно изменилось все вокруг, и сами мы стали другими. В сознании моем смутно и боязливо мелькнула мысль: а не вернуться ли нам? Мы переглянулись, но продолжали путь.

Было такое чувство, будто мы идем уже долго. Дорога то поднималась в гору, то снова спускалась вниз, и везде она была одинаковой — совсем одинаковыми казались холмы и вырубки, полосы вспаханной земли и черные грушевые деревья, росшие у дороги. Будто мы не двигались с места, и все вокруг оцепенело, как заколдованное. Только по небу мчались торопливые облака.

Тоне перемахнул через росший вдоль межи терновник и взбежал на холм, чтобы осмотреться вокруг.

— Там село, вон блестит колокольня! — крикнул он весело.

— Я знал, что мы куда-нибудь придем! — спокойно произнес Лойзе, и мы пошли дальше.

И вправду, село было уже близко, но оно так заросло деревьями, что мы его не заметили, пока не подошли вплотную. Сначала показалась лишь маленькая, грустная церквушка, стоявшая на низком округлом холме; колоколенка с позолоченным основанием шпиля тянулась вверх, но не могла высоко подняться — она была чуть выше старого ореха, росшего за ней на погосте.

Оглядевшись по сторонам, мы вошли в сени первого дома. Остановились сразу же за дверью и прижались к стене; в сенях было темно, пахло свежеиспеченным хлебом.

Мы начали молиться, прочитали «Отче наш», но слышен был лишь тоненький голосок Ханцы — она стояла впереди всех, сложив руки в молитве, и ничуть не робела.

Двери открылись, мы замолчали, высунулась голова крестьянина в большой меховой шапке, лицо хмурое, небритое. Послышалось ругательство, дверь захлопнулась.

— Подождем! — сказал Тоне, но сам чуть подался назад, к порогу. В темноте, в глубине сеней раздались быстрые женские шаги, что-то заскрипело, и, наконец, появилась батрачка; она вынесла нам небольшую корзинку сухих груш и четыре кукурузные лепешки — маленькие, сплюснутые, но пахнувшие очень вкусно. Батрачка эта была толстой, неопрятной и неприветливой; она искоса посмотрела на нас и вернулась в дом, не проронив ни слова. Тут же, в сенях, мы присели на пол, пересчитали груши, поделили их и, рассовав по мешкам, отправились дальше.

Деревня была маленькая, очень грязная и безлюдная. Дома жались друг к другу, словно куры на насесте, и всюду стояла такая тишина, будто в каждом доме лежал покойник. Из-за садовой ограды показался мальчишка, какое-то время он молча разглядывал нас, затем протяжно, с забавным подвыванием в голосе что-то прокричал и, подняв с земли камень, швырнул нам вдогонку.

— Голодными побирушками нас обозвал! — рассердился Тоне; он хотел было погнаться за мальчишкой, да передумал и только крикнул:

— Попробуй-ка спустись к нам в долину, ты, деревяннобашмачник!

Тоне неожиданно для самого себя придумал слово «деревяннобашмачник»; мы рассмеялись и вошли в сени следующего дома.

Пока мы читали молитву, перед нами, подбоченясь, стоял широкоплечий парень. Он смотрел на нас и слушал, не двигаясь с места. Но едва мы умолкли, как он не спеша протянул руку и взял стоявшую в углу толстую дубинку; мы подхватили мешки и бросились наутек, ноги увязали в жидкой грязи по самую щиколотку.

Мы обошли всю деревню — не пропустили ни одного дома; в конце концов у каждого из нас было по два крейцера, да и в мешках кое-что набралось. Крейцеры нам дала одна старушка, но за это мы должны были прочесть немало молитв; Тоне заметил, что старуха плохо слышит, и поэтому пропустил несколько повторений «Богородице, Дево, радуйся».

— Нам нельзя так долго задерживаться, — пояснил он.

Едва мы снова вышли на дорогу, как село скрылось в листве деревьев, из него не доносилось ни звука, не лаяли даже собаки; казалось, село вымерло, и над ним, словно над могилой, ярко светился крест — это чуть высовывалась верхушка низенькой колокольни.

Теперь мы круто спускались вниз. Дорога была широкая, сплошь разъезженная, вся в жидкой грязи, так что во время ходьбы брызги летели даже на рубашку. Здесь гоняли на водопой скотину. Внизу, под обрывом, в глухом сумрачном месте была небольшая ложбинка, наполненная желтой водой. Дорога вела нас мимо нее в продолговатую неширокую долину, похожую на овальное корыто.

Долина эта была вся в зелени — красивая, спокойная, будто праздничная. По другую сторону на скалистых склонах светились на солнце две или три маленькие белые деревеньки, они глядели на нас приветливо, словно горлицы. А внизу по долине протекала неширокая речушка, с тихим журчанием она скрывалась в зарослях ивняка. И дорога здесь была хорошая, ровная, усыпанная мелким белым песком. У дороги в долине стояла новая часовенка Матери Божией, и мы преклонили перед ней колена. Вокруг веяло таким радушием, что на душе у каждого из нас стало легко и светло, словно сам Бог глянул на нас с высоты…

В этой долине нам выпала удача. Люди здесь были подобны солнечным зеленым лугам, белым деревенькам и новой часовенке у дороги. Они нас не гнали от своих порогов, и мешки наши быстро наполнялись. В просторных сенях одного из домов нас усадили за стол, мы ели пшеничный хлеб, запивая его холодным сладким грушевым сидром. Перед нами стояла дородная крестьянка и обо всем нас расспрашивала.

Не знаю, существует ли еще на свете эта долина; чудится мне, будто ее уже нет…

И снова мы были в пути, долина далеко внизу; вот еще одно дерево, один поворот, и она полностью скрылась из вида. Перед нами простиралась совсем пустынная местность. Тогда второй раз во время нашего странствия мы остановились и вопросительно переглянулись. Но все же пошли дальше, будто кто-то тянул нас за рукав.

Мы прошли еще совсем немного, когда заметили, что небо над нами больше не было ясным, как прежде. Облака уже так не спешили — усталые и ленивые, они еле ползли все в одну сторону, к северу. Тучи протягивали друг другу руки и сливались воедино, голубые просветы на небе исчезали, словно там, наверху, кто-то запирал светлые окна.

— Будет дождь! — проронил Тоне.

Ни Лойзе, ни я ему не ответили. Бог весть, что творилось тогда в моей душе, но я ощущал, что Лойзе разделяет мои чувства и мысли.

«Куда угодно, только вперед! — думал Лойзе. — Даже если польет дождь!»

Ханца шла позади всех, она немного ссутулилась и уже тяжело дышала, но мы не обращали на нее внимания.

Мы попали в неведомый край, несказанно печальный, какого я еще никогда не видывал. Холмы поросли чахлым кустарником и низкими деревьями; ветер почти утих, так что все было неподвижно, только вдали, на самом высоком холме неторопливо и равномерно шевелилось что-то высокое, словно там стояла сама смерть, размахивая своей косой. Между холмами глубоко врезались в землю узкие овраги, в них по белым камням струилась желтая дождевая вода.

Дороги почти не было, мы шли по грязным тропинкам или вдоль колеи, а иногда шагали напрямик через холмы, по крутым склонам, так что приходилось даже карабкаться на четвереньках. И нигде не было видно ни одного дома, не было слышно ни звука — бесконечным был этот край, пустынный и однообразный.

— А мы не заблудились? — спросила Ханца. На лице ее выступил пот, губы искривились, словно она собиралась заплакать.

Мы стояли на высоком гребне холма, откуда было видно далеко вокруг.

— Ну почему заблудились? Вон церковь Трех Святых, — утешал Тоне Ханцу и самого себя. Мы посмотрели в ту сторону — вдали, высоко, там, где начиналось серое небо, виднелась белая точка.

— А теперь, ребята, скоро будет холм, вот где нас ждет удача! Там всего три дома, а вокруг лес из одних фруктовых деревьев. В долине и на склонах сплошные яблони — как сосны и буки в нашем лесу.