Читаем Пути в незнаемое онлайн бесплатно

Передний салон самолета выглядел не так, как в обычных рейсовых «ТУ». Просторный стол, четыре больших удобных кресла возле него по левому борту да диван по правому — вот и все. У торцовой стенки на плечиках аккуратно висели три кителя, из них один генеральский, все с Золотыми Звездами, и два пиджака без отличий: гражданские космонавты наград в будни не носят, регламент их к тому не обязывает.

Один из штатских, скинув туфли, лежал на диване и читал рассказы Лема о Пирксе. Четверо сражались за столом в преферанс. Играли, собственно, трое, четвертый, Командир космического корабля, уже доставленного к месту старта, наблюдал. Хотя пулька была небольшая, часа на два, его Бортинженер^[1] уже успел забраться на горку и теперь, похоже, вновь оставался без взятки.

Из кабины вышел второй пилот и, присев на подлокотник кресла к Командиру, заглянул из-за его спины в карты Бортинженера.

— Как думаешь, если назначить семь? Вот этих? — спросил Бортинженер.

Пилот весело присвистнул.

— Без двух гарантирую.

Партнеры засмеялись. «Горячится, — подумал Командир. — В деле такой рассудительный. Спокойно, спокойно, без риска. А в игре всегда зарывается — хоть в преферанс, хоть в теннис…»

— Ну, как вы нас сегодня везете? — спросил пилота генерал.

— Нормально. Встречный ветерок приличный, так что минут на пятнадцать запоздаем, но не больше. А там хорошо, теплынь, плюс восемнадцать.

Бортинженер назначил семь во трефах и остался без двух. Командир хмыкнул и сказал пилоту:

— Курируй его, а то он, я вижу, досрочно на орбиту выйдет. Я пойду к Константинычу посижу…

Полковник Владимир Константинович Ладогин привычно занимал левое кресло. Он улыбнулся космонавту и показал глазами на свободное место второго пилота. Машина шла над плотным слоем облачности. Внизу, должно быть, погода не радовала. А отсюда облака выглядели празднично, они сияли ослепительно и накатывались волнами, но не как в море, изменчивыми, непостоянными, а плотными, скульптурно оформленными, и небо над этой белой, взбитой холмами равниной было таким свежим и синим, словно его лишь сегодня построили. Впереди уже был виден край покрова, и летчики, пристально глядя вдаль, ждали, когда навстречу им выкатится Земля. Она показалась, огромная, розовато-желтая и немного округлая, так далек и ясен был горизонт.

Машину чуть качнуло потоком теплого воздуха, штурвал дрогнул, и космонавт осторожно тронул его ладонями, едва-едва, словно погладил.

— Не отвык? — спросил Ладогин.

— Есть немного. Скучаю…

Лет десять назад они служили в одном полку на Дальнем Востоке. Ладогин потом командовал этим полком. Служили, а не дружили, что теперь и представить странно: ведь именно тогда их каждый день сводило дело, да и не только дело, потому что жизнь в маленьком гарнизонном городке — общий котел. Но нет, лишь вновь встретившись в Подмосковье, они сблизились душевно — молчаливо, без объяснений, к которым равно не были склонны, и без особых размышлений о том, как и почему это произошло. «Сошлись два бомбера», — с усмешкой глядя на них, заметил однажды Алексей Леонов. С тех пор в обиходе их так чаще всего и называли — «два бомбера».

— На старте будешь? — спросил космонавт.

— Если буду, так буду, — ответил Ладогин. Обычно перед стартом он кого-нибудь привозил на космодром и отвозил после запуска куда прикажут. Он не знал и не мог знать, как получится на этот раз. Да и вообще летчики не любят загадывать. Но чтобы ответ не прозвучал укоризненно, добавил: — А если не буду, увидимся после приземления. На вот, возьми с собой…

Ладогин достал из нагрудного кармашка часы, старые и невзрачные, без ремешка, но хорошей швейцарской работы, и протянул космонавту.

— Те самые? — с интересом разглядывая часы, спросил Командир. — Спасибо. Привезу в сохранности… Ну, будь!.. Там, на полке над столом, я тебе оставил… Заберешь… — И, легонько тряхнув Ладогина за плечо, вышел из кабины.

Ландшафт внизу переменился. Земля расстилалась однообразно серая, лишенная ориентиров и только кое-где тронутая нездоровыми пятнами солончаков. Но Ладогину было безразлично, как она выглядит. Земля есть Земля. Больше всего в жизни он любил летать над ней и был счастлив вполне, потому что и летал всю жизнь, а когда еще не умел, то все равно находился при самолетах.

Он говорил иногда, что происходит от авиации, и в этой шутке содержалась изрядная доля правды, хоть и не без привкуса горечи, ведомой, впрочем, лишь ему одному. Родителей Ладогин не помнил, какое-то время проживал у тетки в Казани, в Суконной слободе. В разговорах с чужими людьми тетка называла его не по имени, а «приемышем», и он сам ушел от нее в детский дом. В день начала войны Ладогину сравнялось пятнадцать лет. Он успел окончить семилетку, и его приняли учеником на авиационный завод. Рядом с огромной тележкой тяжелого бомбардировщика — Ладогина определили на участок сборки шасси для «ТБ–7» — он выглядел вовсе заморышем. И когда зимой — а та зима в Казани была не менее лютой, чем под Москвой, — потребовались мотористы на заводской аэродром и комсомол позвал добровольцев, то направления Ладогину долго не давали, боялись, что не выдюжит. Но он все-таки настоял на своем, и ему сказали:

— Ладно, вот тебе пропуск, ступай. Бороду разыщи. Если он согласится, оставайся.

Он долго высматривал человека с бородой, но так и не обнаружил. Сердитый, явно не выспавшийся парень в промасленном полушубке поверх столь же промасленных ватника и стеганых брюк, с подозрением присматриваясь к нему, недружелюбно спросил:

— Ты чего здесь вертишься, шкет? Вот заденет крылом — и нет тебя. Это же взлетная полоса. Тебе чего нужно?

— У меня пропуск есть, — ответил Ладогин с достоинством. — Человека одного ищу. Борода зовут.

— А на кой тебе он? — еще подозрительнее спросил парень. — Тебя кто прислал? Зачем?

— Комитет прислал. Работать.

— Ну, удружили! — сказал парень и зло выругался. — Работать? А ты чего-нибудь делать-то умеешь?

— Если бы были такие, которые умеют, то меня не посылали бы. Научат.

— Не возьму! — сказал парень решительно. — У меня бригада, а не детский сад. Ну, что уставился? Борода — так, ты думаешь, на Деда Мороза похож? Я Борода. Фамилия у меня такая. И мотай отсюда. Взять в бригаду тебя отказываюсь, так и передай в комитете.

Парень, круто повернувшись, зашагал к стоявшему невдалеке вагончику. Ладогин тенью пошел за ним. В вагончике было жарко от «буржуйки». Двое мужчин валетом спали на верхних нарах, а на нижних сидели еще двое и ели картошку из котелка.

— Подъем! — сказал Борода негромко, но наверху сразу заворочались. — Через пятнадцать минут дадут самолет.

На Ладогина уставились четыре пары глаз. Только Борода не обращал на него внимания. Один из проснувшихся, расправляя спутанные волосы темной пятерней, спросил хриплым, простуженным голосом:

— А это что за фигура? Или я еще сплю?

— В ученики взять не желаешь? — с досадой спросил бригадир. — Ты просил моториста? Вот из комитета комсомола прислали, уважили. — И, устало опустившись на топчан, горестно обратился к Ладогину: — Откуда ты взялся такой на мою голову?

— Из Суконной слободы, — ответил Ладогин. — А ты не смотри, что я такой маленький. Я из детдома, выносливый. Меня на праздники никто переплясать не мог.

На нарах то ли закашлялись, то ли засмеялись.

— Это положительное качество. Плясуны нам вот как требуются, — провел Борода ладонью по горлу. — А как насчет отрицательных? Тоже имеешь?

Ладогин, наморщив лоб, припомнил, как однажды — он только осваивался в цехе — уходил со смены и забыл прибрать инструмент, а мастер неодобрительно заметил: «А ты, оказывается, с ленцой, паренек». Припомнил и честно сказал:

— С ленцой.

Тут все грянули таким дружным хохотом, что он даже вздрогнул. И Борода тоже смеялся вместе со всеми.

— Чудило! Да ты знаешь, какая у нас работа? — отсмеявшись, спросил бригадир. — Смен нет, дня нет, ночи нет, дома нет. Ничего нет! Только мы и самолет. Понял? Ты же загнешься через две недели. Кто тогда отвечать будет?

— А ты попробуй, — сказал Ладогин. — Не загнусь. А если что, так отвечать за меня не перед кем…

На космодром прибыли по расчету. Поправка на встречный ветер, как и вычислил штурман, составила пятнадцать минут. Зарулив на стоянку, Ладогин не вышел проводить пассажиров, чем несколько нарушил этикет и субординацию, но он не хотел еще раз, при всех, прощаться с другом и лишь проследил сверху, как тот в тесной кучке прилетевших и встречающих прошагал по серым бетонным плитам к вокзалу. На полпути космонавт чуть поотстал и, на ходу полуобернувшись к самолету, вскинул руку. Ладогин тоже вскинул руку, хотя этого никто не мог видеть. Потом он поднялся и шагнул из кабины. Дверь перед трапом была распахнута, и его обдало теплым и сухим воздухом. Весна на космодроме уже вступила в права.

С полки в салоне Ладогин достал перевязанную шнурком коробочку. В коробе была большая бутылка, по наклейке красным фломастером написано: «Выпить после моего приземления. Или вместе». Ладогин убрал коробку и вышел из самолета. Второй пилот и штурман уже возвращались с КП.

— Быстро обернулись, — похвалил их Ладогин.

— Как учили, — отозвался второй. — Все в порядке, Командир. Можем заправляться — и нах хаузе. Есть предложение пообедать. Ландо подано.

— Домой так домой, — сказал Ладогин. — Поезжайте, обедайте. Я что-то не хочу. Погреюсь здесь на солнышке…

Года за полтора до этой весны, после первого полета, Командира космического корабля пригласили в Приморье и там, выбрав денек, отвезли на вертолете в старое охотничье село, куда захаживал еще Арсеньев со своим знаменитым проводником, а оттуда на длинной остроносой лодке двинули вверх по быстрой порожистой речке на таежную заимку, к тигроловам. Хозяева потчевали парной изюбрятиной, зверя добыли по заказу, к приезду гостей, и медовухой, изготовленной на родниковой водице. Тигроловов было двое — отец и сын. Отец, совсем уже старый, прихварывал и от немочей лечился женьшенем, не корнем, а настоем зелени, которую щипал на собственной плантации и заваривал вместо чая. Сын же в свои пятьдесят лет силищей обладал необыкновенной: показывая, как вяжут пойманного тигра, он так хватил Командира за руку, что потом дня два чувствовалось, хотя космонавт и сам вовсе не тонкой кости человек. Тигра, оказывается, без оружия берут — карабин за спиной, чтобы не мешался. Отбивают тигренка от тигрицы (они долго вместе ходят, так что тигренок — название одно), отбивают и гонят собаками на охотников. И вот когда в последнем, отчаянном прыжке зверь, стремясь уйти, бросается на того, кто преграждает путь, и, распластавшись в полете, на мгновение зависает над охотником, его нужно подхватить крепкой рогатиной и опрокинуть, тесно прижав к земле. Тут его и вяжут.

— Страшно, — спросил космонавт, — когда он на тебя-то кидается?

— Ни-ни! Если хоть малая жилка в тебе дрожит, лучше не ходи, только опозоришься, да и до беды далеко ли. Ни-ни! Вот опосля, когда она, тигра то есть, опутанная возле костра лежит, а ты чай из горячей кружки пьешь да слушаешь, как лошади фыркают, тревожатся то есть, вот тогда, бывает, задумаешься. Тигра, она зверюга сурьезная. А так какой страх? Вам, однако, страшнее приходится. Каково на огне-то летать?

— Да так же примерно и приходится, — засмеялся космонавт. — Если хоть малая жилка дрожит, лучше откажись заранее…

Вообще-то говоря, летать на ракете дело не самое приятное, но на долгом, утомительном пути к старту об этом как-то не думаешь. И не потому не думаешь, что некогда или выискался такой особенно смелый; просто, наверное, человек себя бережет: мало ли на свете опасных занятий — так ведь ежели только о том и помнить, что они опасны, то получится сплошная нервотрепка, а не работа. Хотя, конечно, есть, бывают особые минуты.

Когда еще на земле ракета начинает подрагивать и тело вбирает в себя эту напряженную дрожь, а в наушниках резко звучит голос пускающего: «Пр-р-редварительная!» — струя времени вдруг прерывается, словно кто-то перекрыл кран, и секунды срываются каплями, по отдельности, штучно. Но вот запруда рушится, пламя, невидимое из корабля, упруго хлещет и с грохотом водопада скатывается вниз, в просторную пригоршню бетонного лотка, и как только: «Главная!» — как только сквозь шум донесется напутствием это слово, мгновения вновь сольются в единый поток, и вот тогда всё! — подхваченный течением, доверься ему, отдайся во власть его, во власть полета, вспять пути нет. Может быть, в предвосхищении этого мига, мига освобождения от многолетнего, тяжкого груза волнений, забот и трудов, и тянется так медлительно самый долгий день в жизни космонавтов — день старта…

Перед первым полетом жена Командира, провожая мужа на Байконур, суеверно просила его:

— Ты вспомни о нас с Мишкой. В самую последнюю минуту на Земле вспомни, и все будет хорошо. Только непременно вспомни…

Он обещал и, когда она потом спросила, вспомнил ли, сказал, что да, конечно, вспомнил, но это было не совсем так. Просто их, его и Бортинженера, попросили сказать для телерадио несколько слов на прощанье, и он передал привет всем близким, то есть и Елене с Мишкой тоже. Вспоминать же о них особо он не вспоминал. Притянутый ремнями к запрокинутому креслу, он, кажется, вообще ни о чем не думал, он ждал — следил за побежкой световых сигналов, отвечал на контрольные вопросы и ждал, когда окончится одно и начнется другое, то, ради чего все эти годы он жил и работал. Так было прошлый раз. И теперь тоже так было. Лишь мельком, взглянув на часы и припомнив о других часах, тех, что дал ему Ладогин, он подумал и о самом Владимире Константиновиче, подумал и сразу же забыл…