Читаем Акация онлайн бесплатно

Сидя на своей любимой небольшой веранде, Анна дописывала письмо. Время близилось к полуночи. На столике горела обычная керосиновая лампа, вокруг которой непрерывно кружили мотыльки. Аромат теплой летней ночи плыл над Днепровыми кручами. Дом стоял над покосившимся склоном, и если бы не темнота, то видно было бы и реку, и противоположный берег, и, может, даже запоздалые лодки, беззвучно скользящие, подхваченные течением, которому помогали еще плавные взмахи весел, почти без плеска погружающиеся в воду.

Дописав, Анна положила перо и задумалась, перебирая воспоминания последних месяцев, последнего года. Как быстро жизнь ее с привычной колеи вдруг повернула в сторону и потекла другим руслом! Не успела она опомниться, как стала женой, а недавно почувствовала первые признаки материнства, что-то дернулось под сердцем, когда она в эти дни спускалась по лестнице. Не удивительно ли, что чуть больше года назад, она была почти помолвлена? С другим. Родители считали жениха хорошей партией и очень уговаривали ее на тот проектируемый брак. Не анализируя и еще не умея анализировать свои чувства, она плыла по течению. Не воспротивилась, но и не шла навстречу. Все сложилось бы так, как планировали родители, если бы… если бы не акация.

Анна очень любила и хорошо знала Киев со всеми его прекрасными окрестностями. Но никогда не приходило ей в голову, что если за Царским (ныне Пролетарским) садом, где-то недалеко за дворцом, когда-то принадлежавшим «вдовствующей императрице Марии», свернуть в сторону Днепра, то можно увидеть среди густых зарослей кустов и деревьев деревянную лестницу с перилами, ведущую куда-то вниз, — на Козловскую улицу, полностью изолированную от остального города, на кусок старосветской провинции, потерявшийся в столице, на небольшую улочку над Днепровыми кручами, улочку с маленькими домиками и цветочками. В один прекрасный летний день она сделала это открытие, прохаживаясь со своей школьной подругой. Совершенно случайно наткнулись они вдвоем на ту лестницу и начали спускаться вниз. Аромат трав и цветов, млеющий на солнце, волнами ходил вокруг. Они любовались и далекой гладью реки, блестевшей на солнце, и буйной зеленью утесов, до глубокого вечера готовые остаться в этом одиноком, словно от всего мира отрезанном, углу, — и вот та неожиданная встреча.

По лестнице вверх шел какой-то юноша. Их взгляды встретились, и Анна почувствовала, как она побледнела, что-то в груди у нее сжалось, захватило дух. И, вдруг осознав, что, словно оцепенев, смотрит на чужого, неизвестного ей мужчину, она покраснела и, лишь бы что-то сказать, чтобы замаскировать это неудобство, равнодушным тоном произнесла, обращаясь к подруге:

— Жаль, что мы не наломали немного акации. Смотри, как обильно она свисает!

Разминувшись с незнакомцем, они медленно пошли дальше, каждые два шага останавливаясь и любуясь блестящей полосой реки, на которую уже почти ложилась предвечерняя тень. Но тут же почувствовали за собой чьи-то торопливые шаги. Обернувшись, она покраснела, потому что оказалась лицом к лицу с незнакомцем, который, смеясь и протягивая ей гигантский букет акации, говорил:

— Простите мою дерзость, но я, услышав ваше желание, бросился его исполнить, и для меня не будет большего счастья, чем если вы возьмете на память о сегодняшней встрече эти цветы.

Так началось их знакомство, которое с первого взгляда было уже любовью. Насмарку полетели все планы родителей, от ее равнодушного, холодного взгляда поник и смылся куда-то «жених». Началась настоящая эпопея ее юности с лодочными прогулками по Днепру, поездками на Черторой и Межигорье, ночными эскападами в неизвестное, счастливыми блужданиями в Голосеевском лесу и сидением над тихой гладью Китаевского озера. И теперь, когда наступило следующее лето с акациями, они уже четыре месяца были женаты. Он настаивал на том, что они должны хотя бы первый год брака пожить на улице Козловской, в доме с цветочками и небольшой верандой, с которой открывается вид на Днепр и на тот берег.

Две недели назад он уехал в служебную командировку на Кавказ, где его дела, очевидно, задержат на долгое время, а она осталась одна с домом, цветником, верандой, Днепром и несколькими любимыми книгами. Вчера получила письмо от родителей своего мужа, которые приглашали ее к себе в Прохоровку немного погостить и развлечься, потому что, как они пишут, ей, наверное, тоскливо в одиночестве. Поэтому Анна им написала, что выедет в пятницу пароходом, на котором одна компания отправляется в Канев для посещения могилы Шевченко, а оттуда уже рукой подать до Прохоровки: только перебраться на тот берег. Поэтому она одним махом убьет двух зайцев.

Большие мотыльки, кружившие вокруг лампы, то и дело бросали свои трепещущие тени на бумагу. На письме высыхали чернила. Анна положила ладонь под сердце, потому что снова как будто почувствовала там движение новой таинственной жизни. «Какими странными путями, — думала она, — ведет нас судьба». Тот мальчик, который только что шевельнулся (а это непременно будет мальчик, и назовет она его Василь), задолго до своего рождения начал регулировать ее жизнь и диктовать свою волю, требуя для себя кислых лимонов и острых блюд, которых она раньше не любила. Он приказывал ей, что нужно есть. И не он ли, поющий в отцовской крови, заставил его избрать в матери ту девушку, которая была по душе ему, еще не явившемуся в человеческом обличье, ему, бывшему только мыслью Господней, которая зародилась в один прекрасный летний день, сведя вместе двух людей, ведь во всем мире только их сочетание могло привести к появлению на свет именно такой, а не другой индивидуальности в странной ее неповторимости.

Эти размышления наполнили ее сердце нежностью к еще нерожденному младенцу.

Неподвижно смотрела она в пламя лампы, вокруг которой стайка мотыльков все увеличивалась, и думала, какая таинственная воля притягивает к себе эти ночные создания; очевидно, лучи имеют какую-то особую силу, которой их хилые тельца не способны противиться, как не может противиться иголка магниту.

Одна большая, почти белая бабочка давно уже кружилась, заколдованная, вокруг света. Взгляд Анны долго и пристально следил за ней, и вот бабочка вдруг взмыла к верху лампы, туда, где лучи жарче всего бьют вверх, и с поджаренными крылышками упала в стеклянный цилиндр, мгновенно рассыпавшись пеплом.

Анне сразу стало грустно, она готова была видеть в этом символ человеческой судьбы. Этот образ бабочки сплелся с мыслью о младенце, которого она носила в себе, и вспомнилось ей из школьных лекций по истории, как Молоху приносили в жертву детей, которых замыкали в его раскаленное медное нутро. Дрожь ужаса и отвращения пробежала по ее телу. Анна потянулась к «Книге песен» Гейне, лежавшей на столе, развернула наугад, и взгляд ее упал на строчки:

Это навеяло на нее уже настоящую грусть. Однако она до конца дочитала стихотворение о Лорелее и провела странную аналогию между судьбой того несчастного рыбака, что, заслушавшись в пение, должен был утонуть, и того мотылька, что, полетев на свет, сгорел.

С Днепра подул вдруг свежий ветерок, пламя заколыхалось, затрепетало. Анна взяла лампу со стола и ушла в комнату.

Наутро она, проснувшись, вспомнила о письме, оделась и вышла, чтобы бросить его в почтовый ящик. Откуда-то доносился крик петуха, протяжный, исполненный тоски. В саду идиллически кудахтали куры. Когда она была уже на улице, ее окликнул военный со второго этажа соседнего дома и попросил взять и его письма, которые он ей бросил сверху, объясняя трагическим тоном, что хозяйка вышла, пока он еще спал, и закрыла дом на ключ, так что он не может выйти из дома, а выпрыгнуть из окна слишком уж высоко. Анна, улыбаясь, выслушала его жалобу и подняла письма. Когда возвращалась домой, увидела красного петуха, мчавшегося от бегущей за ним женщины. Петух был красный, как пламя, и Анна вспомнила точное народное выражение «пустить красного петуха под крышу». Наблюдая, она вспомнила вчерашнее пламя, в котором сгорел мотылек. Петух, убегая, как-то неловко махал и бил крыльями. Тут только Анна заметила, что из шеи у него течет кровь. Женщина сделала неудачную попытку зарезать беднягу, и он, по всей видимости, вырвался у нее из рук и, недорезанный, бросился бежать. Эти взмахи его крыльев имели нечто общее с бессильным трепетом мотылька, и Анне стало тяжело на сердце. «Нехорошо, — подумала она, — беременной женщине смотреть на такие вещи». Тоска легла ей на душу и уже не выпускала из своих когтей. Она знала, что сегодняшний день испорчен, боялась, что настроение вплоть до отъезда останется плохим, но ничего не могла с этим поделать.

Не знала, чем себя занять. Села в кресло на веранде и снова открыла томик Гейне. Книга открылась на том же месте. Анна попыталась перевести эти строки:

Нет, нехорошо. Тогда обратила внимание, что вторая строчка в оригинале написана ямбом и что лучше будет так же ямбом ее передать:

Это уже лучше. Дальше все пошло хорошо. Не давались только последние строчки, потому что рыбак никак не хотел у нее топиться. Итак, как ни старалась, пришлось бросить карандаш, не доведя попытки до конца. Еще раз взглянув на бумагу, заметила, что рука ее написала не «грустен», а «грустна». Подсознательно Анна применила настроение стиха к себе.

Не знала, что ей делать дальше. Немного похозяйничав, ходила потом целый день по комнате. К вечеру вспомнила, что на платье, которое хочет взять в дорогу, есть пятна. Поэтому принялась выводить их бензином, а потом то платьице старательно выглаживала. На столе лежал том «Анны Карениной» Толстого. Неосторожное движение локтя — и бутылка с бензином, в которую забыла заткнуть пробку, опрокинулась и разлилась на книгу, которая тут же вся набухла от жидкости. Схватила бутылочку, но уже поздно было. В воздухе повис неприятный запах. «Неудачи преследуют меня, — пробормотала вполголоса. — Да, наверно, это еще не конец». Когда стало смеркаться, хотела зажечь лампу, но увидела, что в ней мало масла. Зажгла свечу, чтобы вынести на веранду; может, ветер не задует. Свеча была слишком тонкая и не держалась в подсвечнике; упала прямо на залитый бензином томик Толстого, и тот вспыхнул, как целлулоид. Напуганная, хотела была схватить книгу, но в руке ее остался только отодранный кусок обложки с началом заглавия «Анна…» Ветер понес его в сад, и там он белым пятном лег на траву. Имя ее — Анна. Это событие наполнило ее каким-то суеверным страхом и предчувствием неизвестной беды. Посмотрела на свою чуть обожженную руку, на кучку пепла, оставшуюся от произведения Толстого, и решила лечь спать сегодня как можно раньше во избежание других неприятных неожиданностей.

Напряженные нервы требовали расслабления. Сон был беспокоен, и видения его состояли из отрывков дневных впечатлений. Перед ней разливалась широкая река, но это была река из бензина, запах которой наполнял воздух. По реке плыл полураскрытый том «Анны Карениной», а в нем, как в лодке, сидела она. Где-то далеко, сидя под крестом, на могиле Шевченко пела Лорелея, но почему-то не гейневскую песню, а «Если умру, то похороните меня». Анна плыла на то пение и вдруг увидела, что перед ней совсем не гора с могилой, а дом. Из окна второго этажа зовет ее военный, но окно не четырехугольное, а круглое, маленькое; он жалуется, что не может из него выпрыгнуть. По комнате его летает большой мотылек, который тоже ищет выхода, но по мере того, как приближается к окну, он растет, становится большим, как курица, и не пролезает. С крыши взмывает красный большой петух, который хочет склевать того мотылька. Он летит прямо в круглое окошко, сургучом расплывается в нем, становится большой, круглой печатью. Анна видит перед собой только высокую белую стену без окон и дверей, а на ней, наверху, ту большую, красную, кровавую печать, словно на огромного размера письме, которое она вчера отправила.

Анна проснулся вся в холодном поту и видит: в окно ей светит большая, красная, круглая, как печать, полная луна.

Солнце уже поднималось, когда Анна взяла корзины, чтобы пойти купить овощей. На улице внимание ее привлек небольшой серый ослик, собственность детей огородника, проживавшего в крайнем домике. Они любили играть с этим осликом, а теперь он стоял в самом центре улицы и кричал без умолку. Люди проходили и смеялись. Дети пытались сдвинуть его с места, тащили за веревку, но зря. Осел стоял неподвижно и кричал, на него лаяла охотничья собака с длинными ушами, яростно прыгавшая вокруг. Некоторые прохожие останавливались и заинтересованно наблюдали.

После завтрака Анна принялась улаживать последние дела перед отъездом. Пошла по магазинам искать каких-нибудь игрушек, чтобы привезти в подарок племянникам. В те времена трудно было найти что-нибудь достойное. Война и революция уничтожили промышленность и в этой отрасли. В мелком киоске увидела больших бабочек ручной работы из тонкой разноцветной бумаги. Эти бабочки напомнили ей о трагически погибшем мотыльке, и она не захотела их брать. Потом увидела петушков с красными, колесом закрученными хвостами. Но и они напомнили ей неприятный случай, свидетелем которого она была вчера утром, потому прошла и мимо них. Остановилась у окна антикварного книжного магазина и принялась читать названия книг на витрине. Внизу увидела старое издание сказок братьев Гримм. На обложке была известная всем картина из сказки о бременских музыкантах: осел, встав на задние ноги, передними оперся на карниз окна, на нем собака, на собаке кот, на коте петух. Все они заглядывают в дом. Это будет хороший подарок для детей. Тут ей в глаза бросилась стоящая в левом углу витрины книга с открытой титульной страницей: «Лев Толстой. Анна Каренина». У Анны засосало под ложечкой, затошнило, ей вдруг не хватило воздуха. Хозяин магазина как раз вышел на улицу и, заметив, куда направлен ее взгляд, пропел:

— Собрание сочинений Льва Толстого в шестнадцати томах.