Читаем Очерк французской политической поэзии XIX в. онлайн бесплатно

Французская поэзия XIX в., казалось бы, так широко известна и так обстоятельно изучена во всем обилии своих замечательных художественных произведений, созданных ее знаменитейшими и даже второстепенными поэтами, во всей веренице сменявших друг друга и боровшихся между собой литературных школ.

Тем не менее одно из ее направлений, хотя и ярко выраженное, недостаточно привлекало к себе внимание исследователей. Мы говорим о политической, гражданской поэзии, так активно откликавшейся на все текущие общественные события и порождаемые ими острые вопросы, такой своеобразной по кругу своих тем и тоже представленной очень многими именами.

Диапазон политической поэзии был очень широк. В настоящей книге речь пойдет не обо всем ее потоке. Он ведь включал в себя немало консервативных и даже реакционных поэтов, ревностных охранителей существующего буржуазного строя, монархического образа правления, устоев католической церкви. Деятельность таких поэтов, обычно ничтожная в художественном отношении, ныне по справедливости забыта; лишь в трудах историков встречаются упоминания о барде Второй империи Бельмонте, или о певце воинствующей клерикальной реакции Луи Вьейо, или о шовинисте Третьей республики Поле Деруледе и т. д.

Мы остановимся на изучении того «левого» крыла французской политической поэзии, которому принадлежит бессмертие. Творцами этой поэзии были демократические и революционно-демократические поэты. Полное ознакомление с их творчеством не всегда возможно: многие произведения поэтов революционной демократии до нас не дошли, погибли, многие забыты или еще не разысканы. Да и вообще историю «левого» крыла политической поэзии, образно говоря, можно уподобить некоей «нити» с «узлами», где «узлы» отвечают сравнительно большому развитию этой поэзии в революционные или предреволюционные периоды истории Франции, а «нить» — той, нередко даже пунктирной, линии, обозначающей судьбу этой поэзии, гонимой и запрещаемой в периоды реакции.

«Левому» крылу французской политической поэзии присущи были два основных течения. Оба они связаны с развитием революционной борьбы XIX в., но одно из них откликалось по преимуществу на крупнейшие события национальной истории, на смену правительств, войны, боролось за установление республиканского страд и патриотически утверждало образ Франции как светоч» свободы и вдохновителя освободительной борьбы другие наций. Второе, на анализе которого мы остановимся с наибольшим вниманием, разрабатывало главным образом тему народа, постоянно изображало его жизнь, труд, заботы и нужды, мечты и борьбу, неустанно требовало улучшения участи обездоленных и бесправных масс. Великая заслуга «левого» крыла политической поэзии в том, что оно настойчиво вводило в литературный обиход образ трудового народа, привлекая к нему внимание крупнейших писателей Франции.

В начале XIX в. тема народа во французской литературе почти отсутствовала. Изображение народа, а именно революционного плебейства, санкюлотов, еще присущее писателям Великой французской революции, сошло на нет в пору термидорианской реакции, Директории, Консульства и Первой империи. Возвращение к этой теме было совершено именно политической поэзией периода Реставрации и последующего времени: малые жанры литературы, всегда более оперативно откликаясь на зов действительности, не могли пройти мимо растущего самосознания и пробуждавшейся общественно-политической активности народных, главным образом трудовых, масс.

Нельзя не подчеркнуть, что буржуазное литературоведение Франции, особенно современное, не только не желает признавать художественных достижений своих демократических и революционно-демократических поэтов, не только не умеет гордиться ими, но и словно испытывает стыд за то, что они у нее были, потому что их то ли вообще не стоит считать за писателей, то ли надо низвергать с пьедестала, то ли самым упорным образом замалчивать…

В 1968 г. во Франции вышла книга Жана Тушара «Слава Беранже». Пухлый двухтомник почти на тысячу страниц, не считая громадного аппарата подстрочных сносок. И вся эта книга посвящена не заслугам Беранже, признанного еще при жизни во всем мире, а последовательному, тенденциозному стремлению «доказать», что вся его слава была ни на чем не основана, что поэт он был совсем неважный, только и умевший ловко сочинять — к случаю — песенки, всеми давным-давно забытые. Злая, несправедливая книга, но, оказывается, она лишь некий итог уже установившегося во Франции XX в. презрительно-враждебного отношения к ее знаменитому народному поэту, которого так высоко ценили Шатобриан, Гюго, Бальзак, Стендаль, Жорж Санд, Сент-Бев, Гете, а Белинский называл «царем французской поэзии, самым торжественным и свободным ее проявлением»[1].

Или взять Эжезиппа Моро: целое столетие во Франции шла борьба между любовью к нему со стороны широких масс и фальсификаторскими оценками буржуазной науки, объявлявшей его не революционным поэтом, а лишь «элегиком», да еще якобы увязшим в подражательности. Или Эжен Потье, мастерству которого изумлялся даже такой завзятый враг коммунаров, как Франсиск Сарсэ, но о котором буржуазное литературоведение хранит полное молчание.

Беранже, Моро, Потье — первые величины «левого» Крыла политической французской поэзии XIX в. Если даже к ним на их родине существует подобное отношение, то второстепенных политических поэтов попросту замалчивают под предлогом их художественной малоценности. Согласиться с такой точкой зрения мы не можем: советское литературоведение никогда не отрицало художественных заслуг демократических и революционно-демократических поэтов, а в нашей книге речь будет идти о наиболее одаренных из них.

Если некоторые крупнейшие писатели Франции XIX в., обращаясь хоть изредка к народной теме, могли жарко и впечатляюще очертить высокие душевные качества своих народных героев и выражать искреннее сочувствие тяжелым условиям их жизни, то насколько больше в этой области было сделано демократическими, а особенно — и это необходимо подчеркнуть — теми революционно-демократическими поэтами, для которых народная тема являлась главной, центральной, неотступной, глубоко выстраданной темой! Они писали о растущих социально-политических требованиях трудового народа. Все настойчивее, все с большей и зрелой силой аргументации ратовали они за социальную справедливость для бесправных народных тружеников, за человеческие условия жизни для них, все резче противопоставляли их нищету довольству и праздности высших классов, все энергичнее требовали права на труд. В первой половине XIX в. многими из этих поэтов еще владели миролюбивые утопические мечты сен-симонизма и фурьеризма, но на опыте последующей революционной борьбы, особенно Парижской Коммуны, они поняли необходимость полной — с оружием в руках — ликвидации собственнических й эксплуататорских классов во имя освобождения тружеников Франции и всего мира. Созданный революционно-демократическими поэтами образ измученного народа и его долгой освободительной борьбы расширяет и углубляет гуманистические тенденции французской литературы XIX в. и является неоспоримым художественным вкладом в общенациональный литературный фонд Франции и в культурный обиход всего человечества.

Политическая поэзия, о которой мы говорим, была по преимуществу поэзией пропагандистской. Она убеждала, аргументировала, доказывала, звала на борьбу. Она была во многом риторична, но ее риторика обычно кипела самой пламенной страстностью, выстраданной всеми муками жизни, всей кричащей несправедливостью буржуазных общественных отношений, и не раз приобретала черты высокой художественности. Известно, насколько Виктор Гюго бывал утомляюще и рассудочно многоречив в «Легенде веков», но сравните «Возмездие», где его риторика — настоящая лава ненависти, испепеляющей Вторую империю! Также бурно и пылко насыщал трагизм жизненных отношений риторику революционно-демократических поэтов, сумевших силой своего творчества лишь удостоверить широту и человечность французского литературного гения.

Говоря о духовной драме Герцена, В. И. Ленин указал, что она «была порождением и отражением той всемирно-исторической эпохи, когда революционность буржуазной демократии уже умирала (в Европе), а революционность социалистического пролетариата еще не созрела»[2].

Одна из задач настоящей книги — показать на примере французской политической поэзии XIX в., как развивалась, а далее угасала буржуазно-демократическая революционность, вступая во все более обостряющийся конфликт с нарастающей мятежностью трудовых народных масс, и как зарождалась, крепла и преодолевала различные свои внутренние противоречия подлинно революционная поэзия, которая в творчестве пролетарских поэтов Парижской Коммуны уже ярко и полно отразила революционность социалистического пролетариата. В политической поэзии XIX в. все время и на разный лад переплетались ее романтические и реалистические стороны. В первой половине века политическая поэзия развивалась в пору господства романтической школы, художественным методом ряда ее поэтов — Огюста Баре, Эжезиппа Моро, Пьера Дюпона, Виктора Гюго и других — является романтизм, не лишенный порою явственных реалистических влияний как печати жизненной правды. Это были представители прогрессивного романтизма, частью революционного, но частью — под влиянием наиболее популярных школ утопического социализма — более умеренного, носившего характер пассивной мечтательности и даже попыток примирения с неудовлетворявшей поэтов, но будто бы способной измениться к лучшему буржуазной действительностью.

Однако «левое» рвение утопического социализма — бабувизм — тоже нашло отражение в творчестве поэтов революционной демократии и способствовало нарастанию тенденций критического реализма в их революционном романтизме. Поздние, в поэзии Парижской Коммуны, наряду с наличием ж ряда ее поэтов сильных еще влияний революционного романтизма, все внушительнее утверждается реализм нового типа, глубоко расширяющий кругозор и усложняющий художественный метод прежнего критического реализма.

Духовный сын Великой французской революции Пьер-Жан Беранже (1780–1857) был не единственный из вдохновленных ее освободительными идеями французских писателей первой половины XIX в. Несмотря на все усилия термидорианской реакции и Первой империи, некоторые традиции, заветы и предания революционной поры (как, например, присущее многим писателям, словно уже врожденное, чувство вражды к дворянству и к католическому духовенству или разбуженное революцией в массе «третьего сословия» могучее патриотическое чувство) не исчезли из последующей литературы. Духовными детьми революции помимо Беранже были также Нодье, Стендаль и Гюго, не говоря уже о множестве демократических поэтов.

Наиболее стойкими хранителями заветов и преданий революции были народные массы, которые прошли в ее пору столь большую выучку политической сознательности и общественной активности. Беранже прекрасно понимал, сколь многим он обязан как художник связям с народной средой, сколько раз после визитов к богачам он отдыхал душой в обществе простых бедняков. «Мой стих и я — мы из народных масс», — писал поэт. И он недаром укорял в предисловии к сборнику своих песен, изданному в 1833 г., современных ему писателей, живописцев и историков за то, что они либо вовсе игнорируют существование народа, либо относятся к нему свысока и пренебрежительно, потому что он представляется им только «грубою толпой, не способной к возвышенным, благородным и нежным ощущениям».

«С 1793 г. народ принял участие в политических событиях своей страны, его понятия и политические идеи возвысились, наша история доказывает это», — писал Беранже в том же предисловии. Подчеркивая эту большую роль возросшей народной сознательности, поэт говорил далее, что его восхищает народ, душа которого в великие дни истории «объята пламенем», и добавлял знаменитые слова: «Народ — это моя муза».

Политический и культурный рост народа, отмеченный поэтом, очень ярко дал себя знать в одном отношении: в 1820-х, а особенно в 1830–1840-х годах во французской литературе появилась целая плеяда талантливых поэтов из рабочей и ремесленной среды, «поэтов-рабочих», как их тогда называли. «Беранже, — писала Жорж Санд, — был первым и самым удивительным из чудес этого быстрого приобщения народа к литературе»[3].

Беранже родился в Париже 19 августа 1780 г.; мать его была модисткой, отец — служащим, сыном трактирщика. Вскоре после брака родители будущего поэта разошлись, и ребенок попал на воспитание к своему деду, портному, у которого и находился первые десять лет, а впоследствии некоторое время жил в провинции у своей тетки, владелицы кабачка.

Девятилетним мальчуганом Беранже видел с крыши дома штурм парижанами ненавистной тюрьмы — крепости Бастилии 14 июля 1789 г. На всю жизнь запомнились ему тот знойный день, шум, крики, снующая толпа, братание войска с восставшим народом. Так началась Великая французская революция.

Ребенком и подростком Беранже был свидетелем того, как возникла, отбивалась от чужеземного врага, крепла и мужала та новая Франция, которая на деле была уже буржуазной, но в сознании его оставалась страной свободы. Могучее патриотическое чувство, владевшее этой революционной Францией, отвечало гордости прежде бесправного, а ныне освободившегося «третьего сословия», свергнувшего феодальный строй, абсолютную монархию, власть былых привилегированных сословий — духовенства и дворянства — и готового освобождать все другие страны Европы, сметая старые королевские династии и господство феодалов-крепостников. Это гордое патриотическое чувство, усвоенное Беранже с детства на всю жизнь, стало, по словам поэта, его «преобладающей страстью».

В годы Империи Беранже долго искал свою литературную дорогу, наивно веруя, что поэзия имеет местожительство лишь в области «высоких жанров» классицизма и преромантизма; он только начинал слагать первые песни, к которым влекло его душу. Эти песни носили пока лишь анакреонтический характер и ратовали, в духе некоторых материалистических традиций века Просвещения, за земное счастье «естественного человека», которому добрый бог разрешил свободно наслаждаться всеми радостями жизни: свободой, весельем, вином, любовью, дружбой. Деист по своим религиозным воззрениям, Беранже полагал, что бог, создав Вселенную, словно бы раз навсегда заведя ключом ее механизм, больше уже не вмешивается в земную жизнь, предоставляя людям самим устроить ее; но он все-таки на стороне простых людей, жизнерадостных, чистых сердцем бедняков, и он враг всякого лицемерия, ханжества и чванства.