Читаем Но тогда была война онлайн бесплатно
Юрий Чичёв
НО ТОГДА БЫЛА ВОЙНА…
Роман-воспоминание
Московская городская организация
Союза писателей России
2002
ББК 84 (2 Рос)
Ч-72
Чичёв Ю.И. Но тогда была война. Роман-воспоминание. — МГО СП России, 2002 г. — 206 с.
Юрий Чичёв, член СП России, известный московский поэт, представляет свою первую крупную работу в прозе — роман-воспоминание о детстве, совпавшем с Великой Отечественной войной и послевоенным лихолетьем. Действие романа развивается в небольшом, близлежащем к Москве поселке, в Моршанске и Куйбышеве (ныне Самара).
Попытка рассказать о тыловой жизни, составить ее мозаику из пестро-окрашенной смальты детских воспоминаний, неожиданно обернулась созданием оригинального, читаемого за один присест, эпического произведения, с успехом претендующего на место в ряду бестселлеров и на то, чтобы стать незаурядным явлением современной прозы, социальным и духовным срезом нашей жизни в первой половине ХХ века. Роман документальный, его герои — реальные люди. Яркие кадры бытия, зафиксированные детской памятью, обобщены и осмыслены, пережиты заново автором — нашим современником, даровито и парадоксально состыкованы с днем сегодняшним, пронизаны и выпукло подсвечены поэтическими строками автора и его литературными "этюдами" — художественными миниатюрами, что придает роману документальную достоверность, высокую духовность, полнокровный ритм и притягательную динамику восприятия.
ISBN 5-7949-0118-7
Ю. Чичёв. "Но тогда была война", 2002 г.
ОТ АВТОРА
Идею написать книгу о военном и послевоенном детстве мне подсказал главный редактор журнала "Форум" Владимир Иванович Муссалитин. Как-то во время одной из наших встреч зашел разговор о пережитом в детские военные годы, и я высказал собственную формулировку понятия "участник войны" (о ней чуть ниже), поделился намерением написать о войне произведение, как говорится, крупной формы. В общем, роман. А он вдруг посоветовал: "А почему бы не документальную повесть? Что выдумывать и сочинять, попробуйте рассказать о войне без всякого художественного вымысла. Так будет крепче, и, поверьте, интереснее". Тогда, в середине 1993 года, я ничего не ответил. А сегодня, за полчаса до наступления 14 февраля 1994 года, приступаю к своим "воспоминаниям", да простят меня все, кого я в них назову. Хотя большинства из тех, с кем я прожил начало своей жизни, уже нет на свете белом.
А теперь — о той формулировке, и пусть не осудят меня ветераны.
Я родился 5 января 1938 года: бомбовые удары, гул фашистских самолетов и тявканье наших зениток — весь этот "шум" войны разбудил в 1941-м мое детское сознание, сделал его емким, способным фиксировать слышанное и виденное, цвета и запахи и все, что запоминается. Вот с тех пор и помню себя и мир, в котором живу. Мое поколение — последнее, которое помнит войну "живьем", и мы своего слова о ней до конца не сказали. А имеем ли мы на это право?
Я считаю, что имеем, что мы — тоже
Уж сколько лет прошло, а война не отпускает. Меня, пацана войны, не отпускает, каково же ее солдатам?
Надеясь, что рукопись станет когда-нибудь книгой, я заранее хочу испросить у издателя разрешения вплести в ткань повествования мои стихи о войне, написанные в разное время, примерно с 1965 года по нынешний, уже 2001 год. Да, легко сейчас вносить коррективы в этот текст после завершения труда, но был большой перерыв, затянувшаяся пауза авторского молчания. После смерти сестры Лиды 31 августа 1994 года перо как бы выпало из моих рук, потому что не стало главного моего читателя, для кого я писал эту книгу. Но вот я нашел в себе силы, сделал, что обещал себе, братьям и сестрам, и отдаю роман на читательский суд. И хотел бы еще в конце приложить скромную поэму — не для оригинальности, не для придания некой "художественности" прозаическим воспоминаниям, а для полного отчета о проделанной работе по военной теме (еще была опубликована в журнале "Мужество" N6 за 1992 год маленькая повесть "Женькина война").
И последнее: не могу начать сразу с войны. Я должен поближе познакомить читателей со своими героями, чтобы ясно было, откуда они и как подошли по жизни своей к 1941 году. "Удар войны жизнь на трое рассек: на "до войны", саму войну и "после". Что было до — мне не вспомнить. Об этом придется рассказывать только со слов старших. Что упомнилось с детства, то и ляжет на страницы. Прошу разрешения и на описание жизни "после" — ведь война, окончившись враз, ушла от нас не вдруг. Она откатывалась долго, да и сейчас еще не отступила вовсе, держит многих. Она уйдет только с нами. Пожалуйста, возражайте, если не согласны со мной. Но только после нас Великая Отечественная война будет принадлежать истории, если не случится что-нибудь.
Так вот же случилось и стряслось, совсем не такая, не глобальная вроде бы, не всенародная, но царапнула-то всех. И опять свежим ранам саднить десятилетия.
Наступит ли время, когда войну будут изучать не по свежей памяти, а по книгам, документам, кино? Может быть, тогда и востребуется мое сочинение. А сейчас я пишу для того, чтобы показать, что, на мой взгляд, сеет время на военной пашне и какой урожай снимает оно.
Почти шестьдесят лет — жизнь человеческая — отсчитало время от всенародной радости Победы. Чувство это с годами как-то сгладилось, растворилось, отступило, замерло в камне, дрожит в пламени вечного огня, вспыхивает по праздникам в песнях. А детей и внуков наших она уже как бы и не касается, как не касается нас ликование по поводу взятия Парижа в Отечественной войне 1812 года. И это естественно и понятно.
Живая память станет книжной
Кто пал на Куликовом поле,
О тех никто не плачет боле.
Из павших под Бородином
Скорбим хотя бы об одном?
И скоро те, кто брал Берлин
И бил на Волге супостата,
Гамзатовский продолжив клин,
Уйдут, как все ушли когда-то…
И мы уйдем в конце концов,
Оплакав дедов и отцов.
Живая память станет книжной.
Никто не будет тем унижен.
И время, словно суховей,
Иссушит слезы матерей
И вдов бойцов недавних смут…
И пусть потомки принесут
Цветы к фигурам из металла,
Венки к надгробьям и камням.
А время, что грозило нам,
Для них чтоб строчкой в книге стало.
Дай Бог, чтоб не было у них
Ни битв таких, ни слез таких…
Но если рвется из души наружу голос войны далекой, дай ему волю. Скажи. И пусть твое слово отзовется в чьей-то душе. Хотя бы в одной. И если такое случится, значит, трудился не напрасно.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
ТАМБОВСКИЕ КОРНИ
ГОЛУБЕВЫ
С печалью и болью приступаю я к рассказу о тебе, мама. И с покаянием: поздно, поздно, уже седым, понял я, какую неподъемную жизнь возложила на тебя судьба. Потому и недолго пронесла ты эту тяжесть, она тебя раздавила. Одна утеха — мне не нужно "превращать" твой родной образ в литературный, давать другие имена тебе и отцу, что-то недоговаривать. Я теперь свободен, не то чтобы до конца, остатки опасений сидят еще во мне, но я загоняю их поглубже. Хватит бояться. Да и нечего скрывать. Свои тайны вы унесли с собой. Прости, мама, "…вся вольныя моя грехи и невольныя…".
* * *
В конце Х1Х века в большом селе Васильеве, что в Пичаевском уезде Тамбовской губернии, жил многодетный деревенский портной Николай Голубев. А вот отчества его я, к стыду своему, так и не удосужился выяснить за долгую жизнь, а ведь было у кого спросить, было. Но что каяться, что каяться — ведь не только имен прадедов своих не знают иные из нас. Не ведаем и многого из того, о чем ведать обязаны. Скостит ли нам Господь этот грех за то хотя бы, что силимся вспомнить?
Трех дочек родила Николаю жена его Анна до нового веку; двоим из них только, теткам моим Евдокии и Анастасии, суждено было и ХХ столетие встретить, и жизнь долгую в нем прожить. А за рубежом-то старого века еще троих Бог послал, в том числе и Клавдию, маму мою.
Родилась Клаша в 1913 году, в мае. Когда точно — никто не помнит из сестер, метрики в пожаре спалились, а церковные книги с записями тоже сгинули то ли в огне, то ли в пламени революции. Так что день рождения мамы мы всегда справляли 31 мая. Только недавно заглянул в церковный календарь и понял, почему: именины у мамы в этот день: мц. Клавдия.
О прадеде, отце деда Николая, сведения вообще скупы. Мой двоюродный брат Валентин, старший сын тетки Насти, кое-что выведал по родне, ему близкой, про нашего прадеда. А служил он чуть ли не управляющим в Тамбовском имении графов Шереметевых. Откуда он, как разрасталось его семейное древо, что за судьба — мне, к сожалению, да и наверное, к стыду, не ведомо. Но как узнать, если ни один дед с бабкой не дожили до моего рождения?
А народ деревенский генеалогии не научен. Слышал я только, что прадед был нрава буйного, свободолюбивого и чуть ли не революционного, ну и пивал крепко. Как напьется, крамольные речи произносит и народ на бунт подбивает против "сатрапов". Сын его, мой дед Николай, отец мамы, только запои от него унаследовал.
Жили Анна и Николай Голубевы странно: вроде бы сельские люди, на земле обитают, но хозяйства никакого, ни пашни, ни скотины: игла, наперсток, сантиметр да ножницы — вот и весь рабочий инвентарь деда Николая. Чем за работу заплатят, тем семья и сыта. С утра до вечера сидел дед у окна, головы от шитва не поднимал. А раз в году все бросал и исчезал из дома — в запой. А потом возвращался, тихий и смиренный, садился за стол лицом к окну, спиной к двери и снова брался за иглу… И так год за годом. А между тем рождались и росли дети: Дуня да Настя, Марфа да Мария, Павлуша да Клавдюша. Красавицей-невестой умерла Марфуша, младенцем прибрал Господь мальчика…
Анна скончалась в 1916 году, когда Клаше три годочка было всего-то… А как исполнилось тринадцать, не стало у нее отца. Умер мой дед Николай, оставив дочерям только хату развалившуюся да отчество…
ДУНЯ
Дуня с Настей еще в позапрошлом веке родились. Только когда, не знали, все по тем же пожарным причинам. Одним словом, когда сестрам выправляли паспорта при советской власти, медицинская комиссия им на слово не верила, а возраст молодым женщинам врачи определяли на глазок, визуальным способом, заглядывая в рот, как лошадям. И определили с "занижением", как говаривала тетка Дуня, в пользу государства.
Евдокия Николаевна в молодости была статна и красива, как героиня пьес А.Н. Островского. И влюбился в нее женатый немолодой купец. Законная-то супруга его пребывала в вечной болезни и с постели не поднималась. А он находился еще в самой мужской силе, вот и приглядел себе Евдокию и уговорил ее жить с ним без венчания. И та согласилась. Видать, бедность была невмоготу. И жена купеческая не возражала, вошла в понимание. И даже полюбила Дуню. И жила у них в доме Дуня — и любовницей, и экономкой, и кухаркой, и сиделкой для законной жены. А от детей-то купцовых ох и натерпелась же она… Жизнь ее достойна пера романиста, а не журналистской скорописи. Но я вернусь еще к образу тетушки своей.
Родила Евдокия своему Куприяну Ивановичу двух девочек замечательных… НЭП нагуливал экономические жиры на исхудавшее в войне и революции хилое тело страны, да вдруг перед самой коллективизацией супруг ее невенчанный скоропостижно скончался. А дифтерийный мор и дочек у нее унес. Взрослые законные дети покойного выгнали Евдокию из дому, не выделив ей никакой доли. Вот на этом пока остановлюсь.
НАСТЯ
Тетка Настя знаменита тем была, что живого царя Николая II в Тамбове видела — когда ее в 14 лет служанкой в город определили, пристроили, слава Богу! Помню, как уже старенькая, незадолго до смерти, она мне про свою жизнь рассказывала: почему-то садилась на корточки передо мной, маленькая, сверху — крошечная, смотрит на меня снизу, головку седую задерет и рассказывает, рассказывает… А я стою над ней, опустив голову, и слушаю, слушаю. А садилась она, как потом выяснилось, потому что боли в таком положении отпускали…
Но я лихо лет через семьдесят махнул. Надо бы в Тамбов вернуться, где Насте не сладко жилось, хотя и одевалась чистенько, и передничек в оборочках, беленький да накрахмаленный. Приставал к Насте хозяин, слишком выразительно ухаживал… Было там что, не было — теперь и спросить не у кого, не дознаться.
Но когда Настя вернулась в Васильево, то вслед за ней кто-то и "мнение" привез, и трудно ей было поначалу жить с этим "мнением", замуж не брали. По меркам того времени, да и по нынешним, замуж она вышла поздно: первенца-то, брата моего двоюродного Валентина родила в 27-м году, когда самой уже было за тридцать… Нашелся Сенька Желтов, наплевавший на все "мнения", и не ошибся — Настя доброй женой была, хоть и недолго.
Семен Желтов жил обувной торговлей: скупал товар у сельских сапожников да в город вез. "Челнок" по-нынешнему, только сегодняшние челноки по турциям свой товар закупают, а Семен брал его у отечественного производителя, развивал мелкий и средний бизнес на селе. Ну и записали его в кулаки. И выслали в Бузулук. Там родился у них младший Володя. Там и схоронила Настя мужа — сгорел он от простого перитонита, случившегося после операции на аппендицит. И приехала вдова назад, на тамбовскую землю, в Моршанск, где жили Желтовы до высылки. Встретились сестры, а Дуня Настю знакомит с мужем своим новым законным — счетоводом тихим и незаметным чахоточным Александром Филипповичем Солдатовым. Жили поначалу на Рабочей улице, снимали квартиру. А потом на частично утаенные от реквизиции капиталы купили на улице Карла Маркса дом N55. В этом доме и войну встретили…
КЛАША
Мама моя очень учиться хотела. Да кто сироте поспособствует? Ходила она в школу всего год. Доберется до нее по морозу, сядет в углу у круглой печи, ботиночки скинет, отогреет ножки. Учитель не ругался, жалел. Знал, что у Клаши Голубевой валенок нет. На второй год учиться не пришлось. Взяла ее Дуня из дому к себе — думала, лучше Клаше будет. Определили маму в няньки: Дуниных дочек качать. Жизнь у сестры в доме сытная, да Клаше постылая, жуткая. Ночью качает девчонок, накипая к ним ненавистью, а потом спит в чуланчике.
