Читаем Черные воды Васюгана онлайн бесплатно

.

Перевод с немецкого Елены Шахтариной

Благодарности переводчика:

Спасибо тем, кто помог сделать эту работу — Анне Дерман, Сергею Понимаеву, Анне Малышевой, Юкке Малеке и Веронике Шахтариной.

.

Юлиус Вольфенгаут родился в 1913 году в Черновице. Еврейская семья относилась к немецкому культурному кругу, имевшему в столице Буковины под господством Австро-Венгерской монархии целый анклав, который расцвел в условиях мирного сосуществования русинов, румын, венгров, поляков, словаков, где национальная или этническая принадлежность воспринималась как второстепенный признак. (…)

Юлиус Вольфенгаут пишет и говорит на безупречном немецком языке. Немецкий язык заменил ему в ссылке родину, немецкая литература сопровождала его на всем пути. Даже в далекой Сибири были доступны выпуски московского издательства «Иностранной литературы», а также издания из ГДР. В Советском Союзе книги были невероятно дешевы. Это относилось и к книгам на немецком языке. Помимо классической немецкой литературы, Вольфенгаут мог похвастаться великолепной коллекцией книг по немецкой грамматике и DDR-журнала «Sprachpflege», который можно было купить всего за 10 копеек. Но все книги пришлось оставить в Сибири. Юлиус взял с собой только один «Словарь языковых трудностей». Этот словарь и здесь, в Регенсбурге, всегда у него под рукой.

В черновицкой гимназии Юлиус Вольфенгаут изучал французский, латынь, греческий, немецкий, итальянский языки. Румынский был главным как на уроках, так и в повседневной жизни и стал для юного Юлиуса вторым родным языком. Сегодня, в отличие от французского, он его совершенно забыл вследствие, как он считает, физического отторжения.

Напротив, русский стал для него вторым родным языком, со своей женой Августой он и сейчас в основном говорит на русском, в старости немецкий дается ей с трудом. Сразу после советского вторжения в Черновиц Юлиус стал брать частные уроки у преподавателя русского языка. Но по-настоящему изучил он его в ссылке, он саркастически называет это лучшим способом обучения: «Меня просто втолкнули в среду, что называется, говори или сдохни».

Вольфенгаут был в Томске не только педагогом, но и проводником немецкой культуры. Работая в школе с углубленным изучением немецкого языка, а также как лектор по немецкому языку в Томском университете, он нашел себе поле деятельности, которое ему было особенно по душе. Он стал членом клуба иностранных языков и читал там лекции о немецкой культуре и музыке, а в школе руководил «кружком музыки и немецкой литературы», на базе которого проводил декламационные вечера Гейне и Брехта; постановки гетевского «Фауста», «Kabale und Liebe» Шиллера, сцены из «Эмилии Галотти», «Разбойников» были показаны общественности. Волнующими свидетельствами почитания культурного наследия в изгнании стали мероприятия, посвященные Бетховену и Моцарту, которые организовал в Томске Юлиус Вольфенгаут.

Острая наблюдательность, гротеск, радость ситуационной анекдотичности при непоколебимой вере в ценность справедливости и правды — все это делает Вольфенгаута летописцем ссылки… (…)

Юлий Вольфенгаут писал свои воспоминания в 1990–91 годах в Томске. Он сделал пять рукописных экземпляров. Наибольшее беспокойство при выезде из России вызывало то, что рукопись могли конфисковать, как и резервные копии. Автор счастлив: Вольфенгауты были последними в очереди на самолет, и чиновник обратил внимание только на ценные вещи, не заметив простого мешка с рукописями. Так три из пяти экземпляров попали в Германию. Здесь автор, всегда стремясь к абсолютной правде до последней детали, дополнил свою работу, придал ей форму, в которой она могла бы быть опубликована.

Писательский талант автора проявился еще в Советском Союзе, когда он в 1976 году издал учебник по астрономии, о чем он пишет в своих воспоминаниях. Отдельные юмористические заметки публиковались в немецкоязычной московской газете, но копии этих документов не сохранились, ведь багаж не должен был превышать 20 килограммов.

Под заголовком «Черные воды Васюгана» воспоминания впервые печатались в 58 выпусках баварской газеты Регенсбурга с 12 апреля по 23 июня 1996 года. В следующем году, также в Регенсбурге, в издательстве газеты текст был опубликован как книга. При этом автор увидел, что его замысел воплотился не до конца: к примеру, примечания ради эффекта общедоступности были убраны. Его же цель состояла в том, чтобы собрать вместе документы, литературные свидетельства и тем самым придать своим воспоминаниям достоверность и несомненную подлинность. Продолжая неустанно работать, не изменяя основного текста, он дополнил его ссылками и примечаниями для более содержательного прочтения. Это издание включает в себя все авторские аннотации и ссылки. Изменено было только расположение биографических сведений об отдельных лицах. Сведения о друзьях детства, о товарищах по несчастью Вольфенгаут собирал на протяжении многих лет (до июня 2004-го); первоначально они прилагались как дополнение к рукописи и вводились в текст по мере их поступления. Для лучшей читаемости эта информация была размещена в книге в виде сносок.

Эпилог книги можно рассматривать как краткое резюме впечатлений и суждений автора об ужасах сталинского режима и системе коммунистического правления. Как жертва этого режима Юлиус Вольфенгаут однозначно имеет право на подобную оценку. Его настоятельное желание «не делать эпилог эмоционально подчеркнутым» было с удовольствием исполнено.

Вольфганг Бенц,

август 2004

.

Мне 78. Я устал и расстроен… На северо-западе тонет чужое солнце и окрашивает небо пылающе-красным. «Будет ветер», — говорят в таком случае местные жители. 33 градуса в тени! Мог ли я себе представить, что в Сибири может быть такая непереносимая жара (в то время (!) она ассоциировалась у меня лишь со снегом и льдом)? Нагрелись даже внутренние стены нашего маленького бревенчатого дома! Мне снова предстоит бессонная ночь. Красноватые отблески наполняют комнату фантастическим блеском и заставляют убогую мебель отливать позолотой. Странные тени дрожат на раскаленной голой стене. На какое-то время я забылся, вглядываясь в них. В беспорядке проходят мимо размытые картины радостных и печальных дней, безмолвные фигуры кивают мне весело — а иногда задумчиво и с укоризной. Мой отец. Спокойного, серьезного взгляда его серых глаз я боялся больше, чем материнского нагоняя. Я чувствовал некий трепет перед этим вдумчивым честным человеком, который редко, очень редко, через легкое дыхание в шею — это должно было означать поцелуй, — проявлял свою любовь ко мне.

Когда-то существовал город, который назывался Черновиц[1]. В начале 20-х годов мы жили там на Мясницкой улице (Metzgerstrasse), немощеной, малооживленной. Из окна второго этажа я мог смотреть на большой заросший фруктовый сад, который тянулся до Французской аллеи (Franzosgasse), и когда мы — папа, мама и я — летом ужинали на балконе, вокруг нас порхали летучие мыши, привлеченные светом, — мама боялась их, — а из темного сада доносилось кваканье древесных лягушек. О, как визжали девчонки, когда мы, мальчишки, с лягушкой в руке гонялись за ними! Мы — это сын дворника Иоганчик Попович, я и на некоторой дистанции Сало Обервегер, который жил этажом ниже. У нас с Иоганчиком был «секрет» — вырытая в саду, хорошо замаскированная маленькая пещерка, в которой мы хранили гальку, болты, железки и прочий хлам, и сколько бы Сало ни пытался выведать нашу тайну, у него ничего не получалось.

Пан Богусевич, наш домовладелец, был раньше крупным помещиком и принадлежал к польской знати, к шляхтичам. Когда возраст стал поджимать, он обратил свое имущество в деньги, построил на них два больших доходных дома, а по соседству с ними — двухэтажную виллу. Мы, вшивые мальчишки, боялись неповоротливого человека со строгими чертами и грубым голосом, которым он подчас застигал врасплох, когда мы, сидя верхом на перилах, с быстротой молнии слетали вниз. Но его гнев быстро остывал.

Хуже сложились наши отношения с фрау Войтанович, которая жила на первом этаже и потому была невольной свидетельницей наших передвижений по двору. К сожалению, она совсем не разбиралась в спорте, и когда однажды мяч через открытое окно влетел в ее столовую, она не захотела принять во внимание, как мастерски наш вратарь сумел защитить ворота от углового удара. Хуже было то, что ее сынишка Любци (ласковая форма от Любомир) и его ровесник Рихард Цеттель, который жил на втором этаже напротив моей двери, время от времени имели наглость выступать против нас, старших мальчишек; за это им обоим, в конце концов, пришлось устроить хорошую взбучку. На рев Любцика тотчас со стороны противника была выставлена тяжелая артиллерия: в дверном проеме показался господин Войтанович, учитель черчения в русинской школе, и угрожающе помахал корявой тростью. В этой рискованной ситуации мы решили, что «осторожность — это лучшая часть храбрости», и бросились удирать во фруктовый сад, где, надежно скрытые высокой травой, забавляясь, наблюдали за безрезультатной вражеской поисковой операцией.

Там же на первом этаже жил профессор немецкой гимназии Худечик, дочь которого, Херта, была выбрана первой королевой красоты Черновица. Мы этим ужасно гордились! По сравнению с Войтановичами профессор находился в более выгодном стратегическом положении, так как перед его окном расположился узкий дворик, засыпанный гравием и потому непригодный для футбола.

Этнический состав населения обоих доходных домов в процентном отношении приблизительно соответствовал населению Черновица в 1918 году (в порядке убывания численности): евреи, русины, немцы, поляки; меньшую часть составляли румыны, венгры, чехи. Для развития своей культуры большие этнические группы, признанные государством, имели свои школы, издавали газеты и владели народными домами. Еврейский дом — государственное здание, фасад которого был украшен четырьмя полуколоннами, — стоял на Театральной площади. Немецкий дом — светло-серое, напоминающее благородные дома патрициев здание, украшенное арками, стрельчатыми окнами и башнями, которые намекали на готический стиль, — находился на роскошной Господской аллее (Herrengasse); наискосок стоял широкий, но низкий дом поляков «Дом польски». Также в центре находился русинский «Народный дом», он стоял в Петровском переулке (Petrowiczgasse), недалеко от армянской кирхи.

Тяга к культурному самовыражению охватила и спортивную жизнь — в Черновице было четыре футбольных клуба: еврейский — он назывался «Маккаби», — цвет формы, само собой, был бело-голубой; немецкий «Ян», названный так в честь отца гимнастики[2], форма — совершенно верно! — черно-белая; русинский под названием «Довбуш»[3], форма была, конечно, желто-голубая; и, наконец, «Полония» — в традиционно красно-белой форме. Позднее добавился еще и румынский клуб. Имя ему выбрали без труда: он назывался «Воевода Драгош» в честь основателя молдавского государства в XIV веке.

Сложнее было с формой: с одной стороны, можно было взять цвета румынского триколора (синий-желтый-красный), но с другой стороны, эти цвета уже были использованы; сошлись, наконец, на сине-красном.

Стадион «Маккаби» находился далеко от конечной станции южного трамвая, и когда должна была состояться игра, было видно, как толпы болельщиков отправлялись туда; среди них был один черновицкий оригинал, «Красный Буби» (так его называли из-за цвета волос) — немного улучшенный аналог персонажа «Пепка-Прыгни» (из «Приключений бравого солдата Швейка»). За пару лей[4] он несколько раз кукарекал «Маккаби, вперед!» и затем ковылял дальше попрошайничать у кого-нибудь другого.

Румыны не стали ломать голову в поисках более близкого и лучше расположенного футбольного поля. Они просто выкорчевали южную часть великолепного Народного сада — и нашим сине-красным это, конечно же, очень помогло! А от сада кое-что еще даже осталось. Тем не менее, чтобы обойти это «кое-что», требовалось больше четверти часа, ведь австрийцы в свое время с мудрой предусмотрительностью разместили Народный сад на площади около 3000 гектаров. Чтобы быть справедливым к румынскому правлению, я должен признать, что содержание сада было образцово-аккуратным. Высокой похвалы заслуживает розариум, который располагался на круговой дорожке. Еще издалека можно было вдыхать бесподобный аромат, а подойдя ближе, любоваться потрясающим видом кустов, тонкие стебли которых образовывали поразительные, круглой формы, усыпанные розами кроны.

Мы съехали c Мясницкой улицы и жили теперь в тихом Театральном переулке (Theatergasse), который вел к городскому театру, презентабельному, изысканно оформленному строению.