Читаем Девушка для услуг онлайн бесплатно

Окружающее пространство кажется бескрайним, бесформенным, однако я чувствую, что заперта. И судорожно цепляюсь за стенки, боясь падения в пустоту. Пальцы служат мне антеннами, они ощупывают, обшаривают – они смелей, чем я. Потому что в какой-то момент мне хочется исчезнуть, перестать быть собой; я готова отречься от всего на свете – так жестоко меня терзает страх; готова покорно принять все, закрыть глаза на то, что́ я знаю, что увидела, что поняла. Я буду послушной – бедной послушной девочкой, без привязанностей, без будущего, – мною можно вертеть как угодно. Тьма – отличный экран, и я проецирую на него безумный фильм этих последних месяцев. Мой мозг готов взорваться от воспоминаний, переживаний, ощущений, сомнений – он мгновенно обрабатывает их и выбрасывает все это наружу беспорядочными кадрами. Я пытаюсь собрать мысли воедино, но не понимаю, где я. Голова раскалывается от боли. Мне хочется так вот и стоять, прижавшись к стене, к этой ледяной бетонной стене, до тех пор пока меня не найдут и не успокоят; я буду умницей, клянусь вам! – только выведите меня на свет божий! Я сумею притвориться, что все у меня в полном порядке!

Мои глаза никак не могут привыкнуть к темноте, к этому вязкому и влажному мраку. Я шарю вокруг себя, как слепая, задыхаясь от вони старья, дерева, мочи, воска, свечных огарков.

И все же одно я знаю точно – знаю, что все изменилось.

Отрываю руки от стены и вслепую, осторожными шажками продвигаюсь вперед, безумно боясь упасть, боясь причинить себе боль, боясь испугаться всерьез. Мне чудится, что я иду великанскими шагами, но на самом деле одолеваю всего несколько сантиметров. Внезапно мои протянутые руки на что-то натыкаются, и пальцы охватывает судорожная дрожь. Это чья-то кожа. И конечно, две эти кожи узнают одна другую. Та, чужая, – холодная и какая-то рыхлая. Где-то в глубине моего горла рождается крик, он вырывается наружу – хриплый, безумный… Нота кожа не реагирует.

Прежде. Плуэрнек [2] , понедельник, 12 февраля 1996 года

Небо – тусклое, серое – изливает все свое содержимое на учеников, бегущих между железобетонными ногами огромного паука – лицея имени Шатобриана. Мы с Морганой вихрем вылетаем наружу, чтобы успеть на наш автобус, прибывающий в 18:12; следующий подойдет только в 18:55, и ждать его нет никакого желания. Что тут делать, в этом Пемполе, в феврале месяце, когда городок уже окутывает тьма, наш лицеишко заперт, а в кафе на углу полно всякой пьяни? Ровным счетом ничего, уверяю вас. Лучше уж ехать домой.

Нда, раз уж тебе выпало родиться в Плуэрнеке (месте, которое и городом-то не назовешь и которое ты ненавидишь), ты все-таки не хочешь бередить себе душу и называешь его городом, не поселком. А куда деваться – нужно довольствоваться тем, что есть. Мы успеваем вовремя; автобус заглатывает своих пассажиров, а потом выплевывает, одного за другим или целыми гроздьями, на дорогу, бегущую вдоль скалы. Моргана прилипла к окну – это ее любимое место – и натягивает рукава своего черного акрилового свитера на пальцы, чтобы скрыть царапины. У нее длинные, темные, кудрявые волосы и прямой носик – эдакая грустная принцесса; везет же некоторым родиться такими хорошенькими! Я на этот счет могу не переживать: на меня никто не смотрит, да и смотреть-то не на что: белобрысая, бесцветная, волосы патлами, нос крючком. Разглядываю других наших школьниц: интересно, на что они надеются? Все как одна уродины – толстые, неуклюжие, в мешковатых блузах, скособоченные под своими тяжеленными ранцами.

Наш лицей – это сто пудов обещаний: математика – для блестящей карьеры инженера; латынь – для поступления в Эколь Нормаль[3] ; история с географией – для завидного удела журналиста. Но если вдуматься, разве кто из нас в это верит? Как бы не так – потому что завтра, когда ты проснешься, будет все то же самое и дорога поведет тебя в обратную сторону. Подъем в шесть двадцать утра, автобус в семь, и ты выходишь из дома, прилепившегося к соседним, одна-одинешенька, с этим распроклятым ранцем, сулящим «успех в жизни». Ты даже не успеваешь доесть свои гренки; на улице темень, холод собачий, и никто тебя не провожает: родители ушли на работу еще раньше.

Ты думаешь, у них есть время попивать жасминовый чай, почитывая утреннюю прессу? Нет, куда там: они уже вовсю вкалывают в устричных садках и им плевать на твои дерзкие подростковые мечты… Если бы ты могла взглянуть на все это сверху, то увидела бы десятки зомби, которые выходят из своих убогих бараков, шагают в одинаковом ритме, свесив руки, втянув головы в воротники курток, где еще сохранилось немного тепла, шаткой поступью недоспавших людей, и все они топают к остановке автобуса «Мельница Крака», чье «р» кто-то замазал шутки ради, чтобы позабавить туристов, но только не молодежь Плуэрнека, ибо «Мельница Крака» – это наш исконный памятник, последняя ветряная мельница на северном побережье Бретани, которая до сих пор исправно перемалывает здешнее зерно в муку, – это тебе о чем-нибудь говорит? Она стоит на прибрежной скале вот уже два века, – пожалуй, это единственное, что у нас тут работает усердно и безотказно. Даже если она, как и мы, никогда не воспаряла в небеса.

Моргана слушает мои едкие рассуждения, изредка вставляя: «Эммилу…» – и нервно почесывая тыльную сторону руки. У нее две сестры и два брата. И она, как и я, не больно-то переживает за свою семью. Слишком много там детей, долгов, работы и всего прочего, а родителей почитай что и нет. Ее папаша рыбачит в Северной Атлантике, на шхуне, – это такой адский труд, что не обрадуешься; а мамаша сидит за кассой в магазинчике самообслуживания: там теплее и покупатели сорок раз на дню говорят ей «бонжур» и «мерси», но работенка та еще! Ну а что касается времени, его нет ни в ее семье, ни в моей. На филологии мы все это изучаем – понятие времени и прочие важные вопросы, с ним связанные: например, в какой степени время принадлежит нам? Или: в каком смысле можно сказать, что человек существует не только в настоящем? И что такое время – служит ли оно каким-то ограничением для человека? И кто оно нам – враг или союзник? Но кому охота ставить перед собой такие вопросы? И уж тем более на них отвечать…

У нас дома на все один ответ: мне некогда! И каждый раз я прямо задыхаюсь от злости, ору на родителей и на младшую сестренку Маэль. А Моргана – та наоборот: не спорит, молчит, замыкается. И причиняет себе боль – до крови расцарапывает ногтями левой руки тыльную сторону правой. Это она не нарочно: такая у нее болезнь. Я прикрываю ладонью эту злосчастную руку и чуть-чуть сжимаю ее, чтобы она почувствовала тепло и чтобы эти царапины зажили. Мы с Морганой не родные – мы больше чем родные, потому что осознанно выбрали друг дружку. И тогда она вынимает свой «Уокмен», надевает наушники и слушает Жан-Жака Гольдмана[4] – ее любовь, идола ее жизни: «Я пойду за своей мечтой к горизонту моей мечты…»[5] Лично я предпочитаюмечтать по-английски: «But I still haven’t found what I’m looking for…»[6] – вот мое бегство от действительности, мое будущее. Мы с Морганой поклялись друг дружке вырваться из нашей здешней помойки и удрать куда-нибудь подальше, как можно дальше от этих мрачных скал, многокилометровых унылых ланд[7] и домишек, сложенных из розового гранита, потемневшего от вечной непогоды.

Потому что здесь даже розовый гранит выглядит грязно-серым.

Запах сигариллы щекочет мне ноздри. Я притворяюсь, что мне это приятно, но на самом деле нахожу его противным. Хотелось бы купить сигареты, какие курят парни вокруг, но они слишком дорогие, вот и приходится смолить эти тонкие сигаретки, подаренные папе его хозяином. У нас дома не курят; коробка выставлена на комоде «для красоты» и больше ни для чего. Иногда поздно вечером, когда все уже спят, я вытаскиваю из нее одну такую сигарку, сжимаю ее губами, открываю окно в своей комнате и смотрю в ночь. Закуривать не спешу – долго верчу в руках кремневую зажигалку, найденную в ящике комода матери (вот уж где настоящая помойка!). Щелкаю зажигалкой несколько раз, чтобы придать себе важности, продлить удовольствие. Выпускаю дым изо рта; табак крепковат, голова слегка кружится. Выкашливаю дым в черный ночной воздух и рассказываю себе всякие истории. Вот я блестящая парижская адвокатша и обсуждаю свое последнее дело с моим коллегой. Время позднее, офис опустел, и мы с ним курим, попивая виски, чтобы расслабиться. А иногда я представляю себя писательницей, ведущей поздние вечерние беседы с героями своих книг. И еще мне нравится воображать себя журналисткой, которая готовится к интервью где-нибудь в колумбийской Медельине, делая записи в блокноте, истрепанном от долгих поездок, и покуривая у стойки бара своего отеля с сомнительной репутацией.

Но сегодня вечером я никто и звать меня никак, прямо выть хочется от тоски. Однако мне запрещено звонить Моргане. «Вы слишком долго болтаете, – говорит мать, – сплошное разорение! Я не для того вкалываю, чтоб вы могли чесать языки». Именно так и выражается. И не понимает, как мне это больно. Ей-то говорить не с кем, а вот нам с Морганой позарез нужно выговориться, излить душу, успокоить друг дружку, помечтать вслух – это прямо как бальзам на сердце. Мой гнев бьется о стены каморки под крышей. В нашем убогом доме я чувствую себя крошечной, беспомощной, жалкой. И стыжусь нашего квартала, куда власти решили согнать самых бедных жителей города, – этого гетто с четко обозначенными границами, в которое уже не допускают новых обитателей. Я здесь просто задыхаюсь.

К счастью, у меня есть книжки. Десятки «карманных изданий» – правда, довольно потрепанных; я подбираю их возле домов на морском берегу. Отдыхающие всегда забывают или выбрасывают такие; а когда мне нужно что-нибудь определенное, я иду на субботний рынок, к торговцам дешевыми изданиями, по франку за штуку, их там полным-полно. Меня это возбуждает даже больше, чем покупка какого-нибудь нового пуловера. На моих полках целая мешанина из самых разных книжек: Золя мирно соседствует с Бретом Истоном Эллисом, Мопассан щедро делится местом с Реймондом Карвером. Вот она – моя утеха, моя радость! Ладно, хорош смолить. Я давлю окурок сигариллы о подоконник (и без того грязный): пора закончить просмотр заданий моего «бака» по истории[8] . Может, завтрашний день будет поинтереснее. Мечтать никогда не вредно.

«Противостояние великих держав на мировой арене начиная с 1945 года». Вот уже три часа, как мы потеем над этим сюжетом на письменном экзамене по истории. Головы склоняются над партами, руки подпирают лбы, глаза бегло встречаются с другими глазами, в классе царят усталость и отчаяние. У меня осталось меньше часа, чтобы закончить сочинение. Тема не такая уж захватывающая, но я стараюсь вовсю. Чтобы стать журналисткой, знание истории необходимо – так мне сказал наш проф. Вдруг открывается дверь, входит директор школы и что-то шепчет на ухо преподавателю; тот покорно кивает, оглядывает класс, подходит ко мне, шепотом велит забрать свои вещи и идти за директором. Я ничего не понимаю, ни о чем не думаю, делаю, что мне велят. Шагаю по длинному безмолвному коридору, задевая плечом десятки пальто, вяло свисающих с крючков на стенах. Слышу только четкие, размеренные шаги директора, звучащие на ноте «ля», а потом свои – пытающиеся попасть им в такт.

Войдя в свой кабинет, директор каким-то странным тоном объявляет, что я должна выйти во двор, там кое-кто хочет со мной поговорить. Больше он ничего не может мне сказать, это не его дело. Я бегу вниз по лестнице, считая ступеньки, чтобы не потерять равновесие, не потерять голову; пересекаю двор с тремя облысевшими деревцами, изображающими лесок.

У решетчатой ограды вижу мужской силуэт, – похоже, это отец Морганы. Сейчас десять минут двенадцатого – что ему тут понадобилось? Моя подруга сегодня не пришла на остановку автобуса; я решила, что она приболела, с ней такое иногда случается. Отворяю правую калитку, она жутко тяжелая и влажная, у меня на руке даже след отпечатался.

– Привет, Жерар.

У него какое-то странное лицо – так он выглядит в выходные дни, когда не плавает на своей шхуне. Он подходит ко мне, и я слышу: «С Морганой…» Сейчас его голос не похож ни на зычный моряцкий, ни на отцовский, да и сам он выглядит как призрак. Потом повторяет:

– C Морганой несчастье… Покончила с собой…

Я не понимаю эту фразу. Хотя слышала такие слова по телику, читала в романах – в общем, знала во всех видах, во всех временах. И внезапно падаю в обморок.

Ненавижу эту песню. А ведь я раньше так ее любила. Помню тот день, когда Моргана открыла ее для меня: стоял жуткий холод, мы сидели на кровати в ее комнате, закутавшись в пестрый плед (полиэстер 100 %). Она вставила кассету в плеер и нахлобучила на меня наушники. И вот, сквозь еле различимую, прерывистую мелодию, я услышала эти душераздирающие слова: «Раз ты уходишь…»[9] Это история о человеке, которого нельзя удержать, чье сердце бьется уже где-то далеко. О человеке, с которым не хотят расставаться, но чью руку все-таки нужно отпустить. Эти слова Жан-Жака Гольдмана – когда ты слушаешь их вместе с подругой – пронимают тебя насквозь, и все-таки это просто песня, рассказ об уходе того, кого ты знать не знаешь, история, которая волнует, но не касается лично тебя, – вот что хорошо, когда речь идет о чужом несчастье. Но если оно настигает тебя, эта мелодия – будто нож в сердце. Некоторые песни сочинять нельзя, или уж по крайней мере их нельзя слушать. Вот эта – я точно знаю – теперь будет ранить мою душу до конца жизни…