Читаем Вертикальная песня, исполненная падающими на дерево онлайн бесплатно
Старики собирались в стаи и улетали. И превращались в тех птиц, в каких хотели.
Например, одна старуха, Марья Романовна, пожелала превратиться в Орлана Белоплечего, и не затем, чтоб носить декольте, а затем, что синицей быть не монументально, а трясогузкой вульгарно, да ни синице, ни трясогузке не поднять в воздух письменный стол с двумя тумбами, с позолоченными ручками, и приклеенную к столу шкатулку, сшитую из праздничных открыток, а кроме того, ей наскучила фамилия Блинова, но очень влекла фамилия Орлан. И она стала Марья Романовна Орлан, а ее двоюродный зять, что недавно привез на себе комиссионное пианино, одолжил ей бурлаковские лямки. Конечно, американские грифы больше, но ведь Марья Романовна была
И никто не хотел становиться Кукушкой, всех смущала репутация, и тогда Ангелина Семеновна, легкомысленная дамочка в фиолетовом перманенте, обожавшая ввернуть неприличный анекдот порядочным людям и имевшая на старость двух любовников, сдачу с молодости, а любовники в полет не собирались, или собирались, но в другой, эта Ангелина Семеновна расщедрилась:
— Я буду Кукушкой, меня такой псевдоним не скомпрометирует. Меня вообще трудно скомпрометировать, обычно этим занимаюсь я. Правда, я метила в Солнечные Цапли, но раз никто не хочет, а надо, я согласна! Я буду кукушкой-личинкоедкой, — говорила она. — Они кладут яйца в общее гнездо и насиживают кукушьим коллективом. Я тоже всю жизнь, как дура, насиживала чужих детей! — и она превратилась в Кукушку. — Кстати, о птичках… — и, превращаясь, она попутно рассказала возмутительный анекдот.
И пришел рыжий подрыватель спокойствия, профессор Валерий Феоктистович, он заведовал кафедрой физической химии и где-то случайно облучился. И из него выудили одно легкое, но он все равно курил, хотя внутри у него хрипело, свистело и тренькало, и он еще любил институток и по части выпить также был профессор, стихийный хрипящий свистун с оранжевой сединой. Он и в больнице прикладывался до последнего и умер сильно навеселе. И он решил стать Рыжим Петухом. Но ему сказали:
— Не надо! Во-первых, вы уже умерли. А во-вторых, петухи не летают.
А он ответил:
— Во-первых, и что из того, что умер, эка важность! А во-вторых, — петухи-то не летают?! Не надо мыслить банально. Жизнь не соответствует вашим банальным представлениям о ней.
И он превратился в Рыжего Петуха, раздольно взмахнул крыльями и для начала поднялся в тропосферу.
А еще одна, Елена Григорьевна, торжественная старуха с провисшими флагом без ветра чертами, и у нее были неподвижные, презирающие мир желтые глаза, она сказала, что ей не к лицу быть птицей, а она с удовольствием превратилась бы в четвероногого друга, чтобы что-нибудь сторожить, а когда ее спросили, что она хочет сторожить, она сказала:
— Что-нибудь. Неважно что. А важно, чтобы не лапали!
Но ей ответили, что собакой нельзя, а летающий ящер — анахронизм, и тогда она стала Зеленым Кардиналом.
И собралось много-много птиц, тьма-тьмущая стая: и белый аист, и ласточка с фрачным хвостом, и зимородок, и канарейка, и кулики, и дятел, и черный дрозд, и косматая цапля, и иволга, и лебедь, и сойка…
И уже когда они улетали, по бульвару шла мрачная молодая личность в подпалинах и несла том стихов под мышкой. У нее были растрепанные волосы и длинный нос с металлическими очками, такие носы и очки продаются отдельно в «Детском мире». Увидев улетающую стаю, она вдруг махнула рукой и крикнула:
— Стойте, возьмите меня с собой! И я с вами!
Но ей ответствовали:
— У нас возрастной ценз. Мы молодых не берем.
А она расхохоталась и сказала:
— Мой муж считает, что я старая. И я не собираюсь быть серебристой чайкой, а превращусь в Ворону Обыкновенную.
А Марья Романовна закричала:
— Я ее знаю, у нее муж гулящий. Кстати, я его видела на Страстном с белокурой блондинкой, а блондиночка, — полный адидас! Пусть летит, куда ей деваться? Заодно поможет мне тащить шкатулку из открыток, там адреса моих знакомых. Знакомого протезиста и знакомой, снимающей кардиограмму.
И они полетели.
И они улетали из города, а город улетал из них. Он оставался на земле, а в городе оставались события, что с ними случались, ведь в небе не случаются земные события.
И они уносили из города воспоминания, что распутывались в сверкающие серебряные нити, наверное, сродни Ариадниной, и можно найти по ним дорогу назад, а то и нельзя, поди поручись-ка нынче за качество…
И каждый знал, куда они летят. Одни знали: на выходные, а другие — что в Ниццу, а третьи знали — не навсегда…
— Ну, не знаю, как лично они, а лично у меня одно крыло здесь, другое там, — говорила птица Гарпия. — У меня дома мясо размораживается.
А Рыжий Петух летел и покуривал сигарету «Кэмел», и отхаркивался вместо припева. А рядом летели Кукушка и Ворона, и летели кудрявый пеликан, и желтоголовый королек, а Орлан Белоплечий с натугой тащил на грузчицких лямках стол, и летел Зеленый Кардинал с приклеенными зрачками, и позвякивал связкой ключей и думал: «Шифоньер я заперла… холодильник заперла… кастрюлю со щами… кастрюлю??». И чтобы опробрвать дар птичьей речи, Кардинал вытанцовывал языком: «Кр-р-рохобор-ры!» И усложненные фигуры: «Сотр-р-ру в пор-ро-шок!» И летело много-много других птиц.
И они летели в синей пустыне, но сначала им казалось, что кругом кипит жизнь. И может, это были миражи, а может, и в самом деле кипела. Например, одной старухе Ольге Ивановне, обратившейся в Бородатую Неясыть, все мнился ремонт. Она некогда преподавала в педагогическом, но ее отцепили за ослепительно-непедагогический роман с персонажем, любить которого нельзя. Так всегда бывает: этого недымящего-вовремя-вносящего — пожалуйста, а того — «Ах» — нельзя, потому что его уже однажды полюбили, и неважно, исполинской любовью или колибри, а одну человеко-единицу полагается любить ОДНОЙ человеко-единице, чтоб не нарушать писчебумажный баланс. И неважно, если та любовь уже истекла, важно — любовь в законе! Кто это там не чтит?.. А потом ее пожалело Суворовское училище, и у нее появилась маршевая походка с огоньком и офицерский разворот плеч, и офицерский блеск в глазах. И она прохаживалась по квартире, заложив руки в бриджи, а на стенах висели портреты ее дочерей с голыми плечами, на которых спал, свернувшись клубком, натуральный мех, а глаза дочерей обольстительно и коварно сверкали. И ей казалось — в дверь входят суворовцы в летних белых куртках и несут белила, олифу, краски, а сквозь их уши летает летний ветер, и они, слепив в пирамиду стол с табуреткой, зашпаклевывают в потолке воронку от пробки шампанского, которое приносил непедагогичный персонаж. И косятся на портреты, и у них захватывает дух, а с ее лица стекают черные ресницы и румяные щеки, лицо дало течь, и она сообщает суворовцам, что не переносит запаха краски. И вспоминает на одном высотном доме надпись в три этажа: «Краски и лаки высшего качества из ГДР», а персонаж читал надпись так: КРАСКИ И ЛАСКИ ВЫСШЕГО КАЧЕСТВА, ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ…, и она смеется и заявляет суворовцам:
— Эту мою дочь зовут Нелечка, а эту Любовь… — и поет на мотив из оперы «Кармен»: — Любовь — дитя, дитя свободы, законов всех она сильней…
А венценосный Журавль в золотом венце набекрень летит и строчит на лету в блокнот. А его спрашивают: что это ты, красавец, ягодка, нащелкиваешь пером из правого крыла?
— А я пишу информацию в «Вечерку» о нашем полете. Глядишь — пятерочка внуку на мороженое, пусть просадит с пионерками… Это мой внук от первой жены. Я, знаете, любил первую жену, и у нас был чудный совместный дом, Со-Дом! А когда она ушла к ответственному секретарю, я женился на второй, потому что она чуть-чуть… за это «чуть-чуть» я и спустил душу. Мой приятель был поражен их сходством. «Правда, я последователен?» — усмехнулся я, «Ты однообразен!» — сказал приятель. Кретин! Да второй моей первой жены нет ни в одном макрокосме! В общем, я должен осветить наш полет. Не потому, что внуку без пятерки труба, но если где-то случается маленькая прогулка в небесах — так пусть о ней знают все!
— Просто он хочет прославиться, — кричала Марья Романовна Орлан. — Он думает, первая жена увидит его фамилию в газете, увидит, что он знаменит, и клюнет!
А один старик по фамилии Козодой летел с закрытыми глазами и нес под крылом домашние шлепанцы. Козодои впадают иногда в оцепенение, он и был какой-то приоцепенелый, и бормотал про бессмертную тещу, теща-столетник, она сломала ногу, но не позволила запеленать ее в гипс, пока я жива, сказала теща, никто не посмеет упрятать меня в темницу, ни пол меня, ни четверть меня, ни даже одну мою ногу! И она жила на кушетке.
— И кричит: «Ирочка, закрой балконную дверь, ты хочешь меня простудить!» — бормотал Козодой, не открывая глаз. — «Мама, я давно уже не открываю балконную дверь!» А она все кричит и кричит…
— Ах! — крикнула Бородатая Неясыть, потому что ремонт закончился, и суворовцы, отобедав домашним, разбив чашку и посулив ей целую чашу счастья, сбежали. — И это воспоминание из меня улизнуло, черт его разорви! Иногда я ощущаю себя октябрьской рощей, с которой ветер сдирает последние листья, и остаются голые белые косточки… Впрочем, — веско заметила она, — мне обещали новый зеленый мундир.
А Марья Романовна Орлан вспоминала библиотеку, она была предводительницей библиотеки. У нее на шее сидели две некомплектные библиотечные дивы. И дивы умели любить воскресной любовью, и они были добродетельны за всех земных грешников, и Марья Романовна мечтала… правда, о приличных партиях мечтать уже не приходилось, но когда появлялся читатель с хорошей должностью, Марья Романовна, мятежно сощурившись, говорила:
— Где же я слышала вашу фамилию… У вас жена, часом, не в печати работает?
И если читатель отвечал:
— Нет, в зоопарке номер шестнадцать, — Марья Романовна теряла к нему интерес.
А если читатель, посмеиваясь, сообщал, что еще не женат, Марья Романовна ставила в верхнем углу его формуляра маленькую птичку. И, красноречиво подмигивая, кричала:
— Юлия Михайловна, обслужите-ка читателя! Почему я, директор, сижу вместо вас на выдаче?! — и ловко подсовывала диве зарубежный детектив из заветного шкапчика.
И она летела и с прискорбием думала, что время атакует, идет свиньей! — и размазни из библиотечной юдоли, неблагодарно хлопающие крыльями, когда Марья Романовна пыталась решить их судьбу, фу-ты, ну-ты, останутся на бобах, как она.
А златоперый Рыжий Петух вынул из перьев плоскую серебряную фляжечку и отвинтил пробочку, и глотнул. Он подлетел к мрачной, но самой молодой в стае личности, Вороне Обыкновенной в Очках, и спросил:
— Хотите увидеть жизнь в истинно прекрасном свете, а не такой, как она вам кажется?
— Пожалуй, — сказала мрачная молодая личность.
Но сколько бы они ни таскали поэтических томиков и сколько бы ни рядились в небожительские личины — драные свитера и дотертые до нуля джинсы, на лицах данных личностей стоит печать порока! Так думал Зеленый Кардинал, глядя, как молодая личность беззастенчиво отхлебывает из фляжечки, а Кардинал уже научился не только говорить, но и процеживать сквозь клюв, и слова получались острыми и плоскими бритвами.
— Я бы всех пьяниц поубивала! — процедила Елена Григорьевна Зеленый Кардинал. — Или в тюрьму их упечь, чтоб неповадно было. А я сама за всю жизнь капли в рот не взяла, вот так!
— Дайте, дайте скорей закусить, уфф… — поперхнувшись, говорила Ворона. — Что это?
— Коньяк «Наполеон», ваша Воронья Милость, — отвечал Петух. — Сигарету? — и он угостил ее сигаретой «Кэмел». — Или предпочитаете бургундское? Однажды в день защиты приятеля я явился на банкет в нежном костюме песочного цвета, я был чрезвычайно хорош в нем, я был ослепителен! И его аспирантка Ритка Глотова, тц-ц, какая девочка, облила мне жилет и брюки красным вином, опрокинула бутылку на стол и облила, собака! — и Петух хохотал, свистел, хрипел и тренькал. — И как, вы думаете, я поступил? — торжествующе спрашивал он. — Как в таких случаях поступают настоящие мужчины?
А мрачная молодая личность пугалась сквозь очки и улыбалась дрожащей, недотянутой улыбочкой.
— Собрали в дорогу вино и провиант и выступили в химчистку? Нет, вы, конечно, выпороли Ритку, — говорила она, — сознайтесь, каким-нибудь свежим розовым букетом?
— Ах, оставьте ваши пошлости. Речь о настоящих мужчинах! — победно кричал свистящий Рыжий Петух. — Я! Снял! Галстук! И вытер им со стола! А потом Ритка рыдала у меня на груди, она влюбилась в меня навсегда. У нее до сих пор висит в прихожей мой галстук.
А старуха Нина Петровна Соловей летела и пела, не зря же она превратилась в соловья! А в библиотеке она работала под Марьей Романовной Орлан, но относилась к ней неоднозначно. В первом слое Нина Петровна обожала ее, а во втором — на дух не переносила, а в третьем отмечала, что Марья Романовна живет на широкую ногу, а я после трех работ — совсем без ног, и голова на одной привычке держится, а в четвертом восхищалась ее умением вертеться, а в пятом — осуждала Марью Романовну за конформизм и бесхребетные кредо. А в промежутках Нина Петровна любила пожужжать о Марье Романовне с соседями по квартире или по автобусу, и это — самая вкусная сливочная промазка!
— Ведь и тут, вы подумайте, — говорила она соседке по стае кулик-сороке, — а? Каков у нее размах крыльев! Но зато она не умеет петь, как я. Так петь!
И она пела соловьем, а поскольку Марья Романовна летела неподалеку, она пела Песню Без Слов, что сводилась к следующему: работая в библиотеке, Нина Петровна любила читать, особенно из заветного шкапчика Марьи Романовны, где содержались детективы и другие программные произведения для знакомых читателей. И раз Марья Романовна подсунула ей оскорбительную книгу «Манон Леско». «Вы нарочно подсовываете мне книги про бедность? — спросила Нина Петровна. — Намекаете, что я тоже бедная?!» На что Марья Романовна пламенно ответила: «Дура ты, Нинка! Это не про бедность. Это про любовь!» А Нина Петровна сказала: «От такой слышу!» — да спохватилась, а лучше б написала жалобу в народный суд. Вот об этом она летела и пела — о своих несбывшихся мечтах.
А рядом пролетала Райская Мухоловка Серафима Андреевна, она была пронзительно авторитетна у новых старых знакомых на лавочках, и она сказала:
— Да разве так поют, милочка? Да разве поют об этом?!
