Читаем Зеркало за стеклом (СИ) онлайн бесплатно

Под только что сваренную картошечку ничто не идёт лучше солёных груздей. Эти чудесные грибочки спокон веку обитали у меня в погребе, заботливо пересыпанные лучком и смородиновыми листьями и утрамбованные в деревянные кадушки. Ходить по грибы я с детства не любила, но гастрономическую страсть к ним испытывала, поэтому приходилось совмещать неприятное занятие с приятными предвкушениями.

Я разрывалась — выходить или не выходить из-за стола? Очень уж заманчиво исходила паром и белела крепенькими боками картошка на глазах у трижды голодной меня. Но и грибочков тоже страсть как хотелось. Поэтому я решила набрать в грудь побольше воздуха, задержать дыхание и мухой слетать до погребка и обратно, чтобы кусок свежего жёлтого масла, только что заботливо уложенный деревянной ложкой на самую большую картофелину, не успел растаять.

Рванув со скамьи так, будто меня домовой раскалённой кочергой ткнул пониже спины, я выскочила с уютной кухоньки, вылетела в сени и почти кубарем скатилась в холодный подпол, где на крепких дубовых полках покоились непочатые кадушки с груздями. От немого благоговения я даже вздохнула, позабыв, что дыхание задерживалось именно с целью обернуться побыстрее. Новенькие кадушки вытянулись в длинный ряд и до сих пор ещё источали запах свежей древесины. Сельский бондарь сделал их для меня в благодарность за отвар, после которого его законная супруга из вечно недовольной бурчащей тётки сделалась вдруг счастливой и радушной, хоть и поглядывала на мужа с некоторым беспокойством.

Я похихикала, вспомнив визит дядьки Клима, красного от волнения, и ради такого торжественного случая даже повязавшего поверх засаленной рубахи новый, не менее красный, кушак.

— Здрава будь, госпожа ведьма! — с одышкой прогудел огромный бондарь и отвесил мне земной поклон, не рассчитав, и гулко приложившись лбом в край таза на лавке посреди горницы. Я как раз собиралась затеять стирку и несла из печки чугунок с горячей водой. Таз радостно загудел в ответ, перевернулся и с комфортом расположился на голове дядьки Клима. Я помянула лешего, стукнула чугунок на пол и подскочила к неловкому гостю.

— И тебе не хворать, Клим Семёныч! — сладко пропела я, водружая снятый таз на прежнее место. — Только брось ты меня уже ведьмой называть, я же травница. Ведьмы вон все на шабаш вчера за полночь на вороньей горе собирались, а я травки-муравки разбирала да замачивала, чтобы и старых, и малых от хворей да напастей лечить.

На самом деле, все мои «разбирания травок-муравок» минувшей ночью ограничились вырыванием из-за плетня крапивы и беготни с ней за соседским мальчишкой, решившим втихаря обобрать мою яблоню и облегчить мой же и без того не особенно туго набитый кошель. Как-то вот так вышло, что мои яблоки были самыми яблочными на деревне: самые сладкие, самые сочные, самые хрустящие, самые румяные, а главное — самые молодильные. Кто пустил слух — неизвестно, но упал он в благодатную почву. Бабка моя, царствие Небесное старушке, наверняка поперхнулась бы своей рябиновой настойкой (для вида разбавленной чаем), узнав, что дерево, выросшее из семечки, сплюнутой когда-то давно её иноземным воздыхателем позади уборной, даёт теперь её внучке дополнительный, хоть и небольшой, приработок.

А я что? Я ничего. Яблоки действительно одно другого краше — ни червоточинки, ни гнильцы, загляденье, а не яблоки! Сразу видно — из-за границы везены. Молодец бабуля, знала, кому ресницами похлопать и кого пальчиком поманить. Старики посмеиваются: в юности сущая чертовка была, поклонников разве что в поленницу в сарае не складывала, но замуж так до глубокой старости и не вышла, хотя дочку родила.

Мать свою я не помнила, да вряд ли и знала вообще. Бабка о ней говорить не любила, даже по имени ни разу не назвала. Сказала только, что непутёвая дочка прижила меня от кого-то, а потом оставила в колыбельке и тайком сбежала с городским. Всего и делов. Скатертью дорожка.

Так что и занималась мной с самого детства бабка Миринея. А, отходя в мир светлый, оставила наследством свой небольшой домик, огород, где кротов было больше, чем земли, и вот эту самую яблоню, в которой волшебного разве что сама байка о молодильности да ежегодное плодоношение. Со вторым дело тёмное — то ли сорт такой особый иноземный, то ли тогдашний ухажёр помимо сплюнутой косточки ещё и до уборной не добежал. Удобрил будущее деревцо, не отходя.

Как бы то ни было, уже третью осень подряд мой порог оббивали страждущие женщины всех возрастов. Девяностолетней бабке морщины бы убрать, сорокалетней тётке вёсен на двадцать бы преобразиться, а молоденьким девицам «для спасу от старости, ведь уж вчера как семнадцать минуло, того и гляди скоро кости заноют да зубы зашатаются!». Обманывать односельчан было неудобно, поэтому сперва я честно пыталась объяснить, что яблоки самые обыкновенные, просто очень уж вкусные уродились. Но простая сельская баба думает сердцем гораздо чаще, нежели головой. Растёт в огороде у ведьминой внучки, значит, непременно волшебно. Соседи с обеих сторон даже палки через забор втыкали: а ну как зазеленеет и разродится? Корни-то в чужой земле, зато ветки к нам свешиваться будут, а что к нам свесилось, то и наше! Неделю я на эти палки смотрела — самой же интересно было, вдруг и правда?! Но когда ободрённые моим невмешательством в их аграрные планы соседи стали втихаря каждый день высаживать новые палки (среди которых попадались даже трухлявые поленья и сломанные черенки от лопат) и едва не уронили мне забор, я решила единожды жестоко отомстить.

Незадолго до рассвета следующего дня до смерти перепуганные соседи шумной ватагой собрались под моими окнами, вопя так громко, как только каждый это умел.

— Госпожа ведьма, спаси!

— Помоги нам бедным, госпожа ведьма!

— Просыпайся же, уважаемая! Честной народ пришёл, откликнись!

Я к тому времени уже, разумеется, проснулась, сползла с кровати и на цыпочках подобралась к окну, заглянув в щель между задвинутой занавеской и подоконником. В самом деле, честного народу пришло аж с полсела! Любят наши люди из мошки кобылу делать! А нетерпение тем временем разрасталось и охватывало всё больше народу из числа присутствующих.

— Да померла она там, что ли?!

— Помрёт такая, как же! Наелась, небось, трав да грибов своих, от которых голова кружится, и чудища всякие мерещатся, вот и не слышит!

— А ты откуда про чудищ знаешь?

— Да вот в лесу за ней подсмотрел, как она с корзинкой шастала да собирала. Какой она грибочек, такой и я. Думаю, вдруг сила в них колдовская. Взял и съел сырьём прямо на месте. Ух, что тут началось! Думал, демоны адовы меня разорвут, со всех ног бежал! Очухался только под вечер в канаве, когда мне на башку кто-то сверху ведро очистков опрокинул…

— Ну, ты даёшь, брат! Всякий знает, что не любят ведьмы, когда за ними подглядывают! Благодари светлые силы, что жив остался, а то ведь эта поганка и отравить могла за милую душу!

Насчёт поганки я была согласна, хотя обозвали так меня, а вовсе не то, что стрескал этот олух. Прожить всю жизнь бок о бок с лесом и не уметь отличить груздя от не груздя — это мог только подмастерье кузнеца Марфин. Вообще-то звали его Потапом, но так уж повелось, что на селе именовали детину по матушке.

— Это кто там опять в загоне распластался?

— Да дурень наш, светлая головушка!

— Марфин сын-то?

— Ага, Марфин, он самый.

И сейчас этот Марфин сын (хотя вместо Марфина хотелось подставить кое-какое другое слово) взахлёб рассказывал благодарной публике, какие чудища за ним гонялись, сколько у кого рогов да хвостов, и как госпожа ведьма голышом верхом на помеле вокруг летала и тварями страшными командовала. На этом месте я не выдержала, распахнула занавески и с громким стуком толкнула створки окна.

Никакой реакции! Хоть бы один обернулся. Толпа, минуту назад чего-то жаждавшая от меня ни свет, ни заря, сгрудилась вокруг рассказчика и была полностью поглощена захватывающим враньём общепризнанного дурака. Им, кстати, на ярмарках любили хвастаться. Дескать, посмотрите, какой у нас дурак имеется, второго такого нигде не найдёте. И горшок на голову наденет, и руку в крынку с молоком по локоть засунет. Мало? Тогда занозистые доски к босым ногам привяжет, чтобы ступни об дорогу не поранить. Так и идёт по деревне до нужного места. А как дважды в месяц в колодец падает!.. В полнолуние — чтобы недопечённый блин из воды достать, а когда молодой месяц ещё народиться не успел — чтобы проверить, не утопло ли ночное светило по чьему-то недогляду.

— Эй, селяне! — мне пришлось крикнуть и запустить в восторженных слушателей тем, что под руку попалось. Попалась еловая шишка. Бабка моя много их в доме держала. Зачем — никогда не говорила, но я, признаться, и не допытывалась. Всякие веточки, травки, орешки, корешки и прочее — неотъемлемая составляющая жизни настоящей травницы. Запястье противно заныло, я помассировала его кончиками пальцев.

Меня, наконец, соизволили заметить и удивлённо воззриться. Мол, чего тебе, госпожа ведьма, надобно? Мы тут собрались про интересное потолковать, и вдруг ты — в мятой сорочке и с нечёсаными космами — весь интерес на нет сводишь. Несколько секунд мы поиграли в гляделки, пока не опомнился глава соседского дома, державший в руке мешок. В мешке что-то возилось и булькало. На грубой материи проступили свежие пятна крови. Савва Иваныч шагнул вперёд и со строгим «Вот!» сунул брыкающуюся холстину прямо мне в окно. Я инстинктивно выставила руки перед собой и спихнула сомнительный подарок. Мешок упал под ноги суровому соседу, толпа ахнула, замолчала и напряглась. Марфин что-то ещё пытался досказать в своей истории про голую меня, катающуюся уже на упряжке из лешего, водяного и его самого, но чья-то рука отвесила дураку хороший подзатыльник, и восстановилась такая тишина, будто и не было никого в огороде, только солнце под птичье многоголосье собиралось начать восхождение на небосвод по рябиновым веткам.

— Ты что ж это, госпожа ведьма? В помощи добрым людям отказываешь? — строго вопросил Савва Иваныч.

— Какой такой помощи? — очень натурально удивилась я.

— Мы тебе нежить принесли на убиение, а ты руки умываешь!

Я внимательно обвела толпу взглядом, который моя бабка называла «шибко устрашающим». Учиться пришлось долго, всё не то поначалу выходило. Зато теперь на пользу пошло. В толпе неуверенно заёрзали, многие опускали глаза или делали вид, что с интересом разглядывают мой огород, из которого как раз любопытно повысовывались пакостные кроты. Колдовства в этом взгляде ноль, главное, правильное выражение лицу придать. Зато какой эффект! Пристально вглядевшись в каждого, я протёрла глаза и перевела тяжёлый взгляд на Савву Иваныча.

— Где нежить-то твоя? Никого не вижу. Одни упыри, и те человечьего рода.

Толпа ахнула теперь от ужаса, все заозирались друг на друга. Я позволила себе на секунду закатить глаза. Всё время забываю, что нельзя с суеверными людьми на такие темы шутить. Надо на лбу каждое утро угольком «Шутка!» писать и в нужный момент чёлку рукой поднимать.

— Да гнать её надо! Она сама нежить! Ух, как она меня тогда завлекала! Иди, говорит, на груди мягкие приляг, лицо белое расцелуй, ворота… какие-то мудрёные отопри! Точно нежить! Посулами извести хотела!

Я глянула на Марфина так, что у него кадык ходуном заходил. Чтоб я ещё раз этому убогому синяк припаркой из мудроцвета свела! Щщщщас! Спасибо кому-то — новая затрещина вышла лучше прежней.

— На добрых соседей-то не наговаривай, госпожа ведьма. — Опасливо произнёс протолкавшийся вперёд староста и указал Савве Иванычу на мешок. Тот снова поднял ношу, которая уже практически не шевелилась, и повторно водрузил передо мной на подоконник, после чего все собравшиеся, как по команде, дружно отскочили на несколько шагов назад. Послышалась сдавленная ругань — кому-то отдавили ногу.

— Вот. — Ничего определённее мужик добавлять по-прежнему не собирался.

Я осторожно ткнула пальцем в мешок, тот слабо затрепыхался и забулькал. На холстине проступило ещё одно кровавое пятно. Не говоря ни слова, я подняла мешок за горловину, закрыла окно и задёрнула занавеску, которую для верности прижала подушкой. Чтобы любопытные не воспользовались моей тактикой подглядывания. Ну и просто чтобы не расслаблялись. Ведьмы, как известно любому суеверному селянину, колдуют без свидетелей. Подхватив мешок, я двинулась на кухню.

На кухне я уложила истекающую кровью холстину прямо на стол, шумно выдохнула, готовясь к неизбежному, и сдёрнула связывающую горловину верёвку. С шумом и клокотанием мне в лицо плеснуло красным. С душераздирающим бульканьем большой кровавый ком заметался по столу, рухнул на пол, рванул в сторону, стукнулся в стену печки, оставив на память о себе красное пятно на побелке, и снова беспорядочно забегал по кухне.

С громкой руганью я пыталась поймать окровавленную нечисть, но та всё время уворачивалась, подпрыгивала, шумно била крыльями и булькала. Так какое-то время мы бегали по кухне, натыкаясь на скамью, переворачивая горшки и раз за разом с грохотом роняя ухват. Бабка, как могла, приучала меня к порядку в доме, поэтому падавшая рогатина тут же водружалась на прежнее место, чтобы пару мгновений спустя снова оказаться на полу стараниями объекта моей охоты. Наконец, загнав его в тёмный угол за печку, я храбро протянула руки и схватила пакостное отродье за что пришлось. Пришлось за шею. Вытаскивая дёргающегося петуха на свет Божий, я зареклась мстить соседям подобным образом. Стол, печная побелка, пол и я с ног до головы — всё было перемазано красным.