Читаем Седьмая секунда (СИ) онлайн бесплатно

"Привет, милая. Помнишь ли, как взорвалась Вселенная, словно вспышка на хвосте кометы? Впрочем, неважно уже. Я смотрю на свои окровавленные руки, владеющие в этот самый момент жизнью и смертью; дрожь отбивает ритмично в висках: "Всё кончено". И лишь застывший посмертно в твоих глазах ужас еле различим среди пыльного смога. Все кончено, но что-то пошло не так...

Ядерный красный, взрывом в мозгах, прошиб тело, сломав кости. И я медленно превращаюсь в пыль. Пыль своих воспоминаний. Заколдовано в лицо смотрела боль, даже ей было страшно. Новокаин введен в сердце, и оно окаменело.

Руки. Рукиии ... Я всё ещё сжимаю ими твое лицо, рисуя пальцами на твоей шее прощальное эхо кровью, судорожно пытаясь осознать произошедшее. Сознание живо, но в коме. И я погружаюсь в боль, словно в ванную с кипящей кислотой. Пусть же наступит моя вечность..."

1.

- Они чудны. Не так ли, Честер? Эти тени на потолке. Окно с грязными стеклами. Так ты смотришь на мир? И дышишь пылью с полок воспоминаний.

Он отошел от окна, грубо оттолкнув кошку, уселся в старое дермантиновое кресло цвета болотного ила. Сложив треугольником пальцы, задумчиво взгромоздил на них подбородок. Широко открыв глаза, ловил каждый шорох за окном. Автомобили, детский плач, смех, музыка. Геометрия шума необъяснима. Тысячи звуков, сливаясь воедино, создают бездарность, и лишь выделив каждый в отдельности можно насладиться хорошей тональностью. Порою, осколки звуков способны намертво впиваться даже в самое огрубевшее сердце, причиняя посмертно невыносимую боль, до предела напрягая стальные прутья памяти, пронизывающие рассудок своими острыми безжалостными когтями.

Тонкие губы скривились в глупой улыбке, оголив ряд мелких желтых зубов. Звук. Ещё один. Внезапно оскал исчез, со свистом ветра человек подлетел к окну. Сквозь грязь и пыль проглядывались тени прохожих. Засаленным рукавом протер разводы, стремясь улучшить качество картинки. Сощурив близорукие глаза, он припал к образованному просвету.

Знакомое темно-синее пальто, шляпа, уверенная походка, глухой твердый голос. Да, он знал его раньше. Определённо знал. Но кем он был раньше? И где обитель его воспоминаний? Знакомо ли ему это на самом деле, или только напоминает о чем-то важном?

Темный силуэт сделал шаг назад и обернулся...

Отпрянувший в страхе, человек забился в угол возле кровати, крепко сжимая кусок простыни. Он так и не решился взглянуть в глаза своим воспоминаниям.

2.

Виктор Кэлси устало зашел в комнату сына. Минуту назад, снимая башмаки и педантично расправляя на вешалке свое пальто, он на мгновение замешкался, смотрясь зеркало. Совершенно не придав значения своему лицу, равнодушные глаза уставились на отражение рук. Сильных и волевых рук. Хватит ли им сил? Но не решимости...

- Папа, ты вернулся? - босые ноги шлепали по блестящему паркету боязливой походкой.

- Где она? - Виктор обернулся, с трудом преодолев страх, возникающий всякий раз, как он смотрел в большие карие глаза сына, полные одиночества и робкой надежды. Он не заслуживал такой преданности, мысль острым клинком уколола сердце отца. Преданности, на которую способен лишь ребёнок.

- Пап, - начал было, но осёкся; твердый уверенный взгляд отца пугал мальчика.

- Опять?

- Она обещала, что больше не будет. Я ей верил...

Плечи сына поникли. Виноватые глаза наполнились слезами. Маленькая, щуплая фигурка с тонкими бледными пальчиками. Виновен ли он?

И виновен ли кто-либо вообще?

Страх наполнял жилы бешенством.

3.

У нас не было времени, чтобы привыкнуть. Вернее, у нас не было времени вообще. Перспективу "Смертельной Угрозы", как её поспешно окрестили все СМИ, объявили в 8:56 утра и с той секунды изменился весь мир. Он просто сошел с ума, оголив до предела, раньше скрываемый, животный оскал.

Одни отправлялись в убежища с утра по раньше, вняв голосу благоразумия. Другие оттягивали жизнь до последней секунды. Кто-то питал решимость вернуться, другие теряли в панике всякую веру. Были и те, кто просто не успел и те, кому не повезло. Воздух наполнялся предчувствием.

Худая женщина с ребёнком в красной шапочке, слепой нищий, разодетый офисный работник и собака, зацепившаяся ошейником за оградку - последний фрагмент канувшего в небытие сегодня.

Дверь в прошлое закрылась у нас на глазах, но эта дорога не вела в будущее. Мы отправлялись в никуда.

Узкие проходы вызывали клаустрофобию, сдавленный воздух кружил голову, до тошноты отравляя сознание. Мы понятия не имели, что происходит снаружи, и уже забыли, как выглядит небо, до тех пор, пока оно не обрушилось нам на головы.

Что-то разорвало мир на части. Взрыв со свистом и гулом пронесся над нашими головами, снося на своем пути тщательно выстроенную цивилизацию. В какой-то момент пришло осознание - всё что было "до" стерто с лица земли, а мы, подобно бегущим с корабля крысам, оказались в западне. Укрытие стало ловушкой. Никто не имел ни малейшего понятия, что с нами будет дальше и многим ли удастся выжить и выбраться наружу, даже эти стены казались чудовищно хрупкими, дабы противостоять происходящему извне.

И сейчас меня мучает вопрос: а был ли смысл бороться за жизнь, пытаясь сохранить остатки того, что обречено?

Программа самоочистки завершена, и чья-то твердая рука нажала кнопку " Пуск".

4.

Лейтенант Дэйл очнулся в кромешной тьме. Прямо у его лица лежал труп, бездыханной рукой прикрывая ему глаза. Он отчетливо чувствовал тошнотно-приторный запах чужой застывшей крови и кисло-соленый вкус на губах своей собственной. Дышать становилось всё тяжелее и тяжелее. Голова гула, ноги не слушались. Прислушался. В абсолютной тишине слышался лишь звук тикающих часов парня в лакированных туфлях. Но тот погиб на сорок минут раньше, в голодной сватке с темнокожим за дохлую крысу. Убийцу Дэйл застрелил последним патроном, который хранил для себя.

Гул снаружи давно утих. Дейл зажмурился, пытаясь сообразить сколько времени продолжался весь этот ад. Пару дней? Неделю? А может и дольше? В первые же часы стало ясно, что не все бункеры устояли. Северный от них, южный и юго-восточный отрезали им путь к выходу, там же оказалась погребена большая часть их провизии. Жуткие стоны, а затем тошнотный трупный запах проникли и в залы их укрытия. Стоит ли вспоминать происходившее после? Панически одержимые лица голодных и напуганных людей. Людей отчаянно жаждавших жить. Кто-то предпринял суицидальные вылазки в разгромленные залы, пытаясь найти выход. Мы слышали их крики, когда им на головы посыпались груды обломков. Те, кто пошли им на помощь вернулись с половины. Вскоре мы поняли, что так никому не выбраться. Существовал лишь один путь ко спасению, но увы пройти по нему смог бы один или двое, если бы туда ринулась толпа, выход также завалился бы, перекрыв тем самым доступ кислороду и скорее всего они бы провалились на нижние этажи, узники которых были уже заочно мертвы. Оставалось ждать. Ждать когда... спасение будет возможным. Дейл не мог назвать это по-другому. Мысль, что он погубил этих людей, была ему не выносима. Но он знал, расскажи он всем правду, не спасся бы вообще никто.

Пересёк на ощупь в темноте зал, и покинув его пределы словно страшное воспоминание, Дэйл осторожно двинулся по узкому коридору к выходу. Благо в натренированной памяти солдата сохранился точный план убежища, ставшего теперь братской могилой.

5.

- И что же, тебе нравится, кто ты теперь? Путь показушника выстлан благими намерениями? Не так ли?

Вейн рассмеялся прямо в лицо Уоллкилу Харлоу, чья искорёженная тень напоминала изувеченное молнией дерево. Длинный и угловатый, он и прежде не вызывал симпатии окружающих, и стремясь прожить путь к признанию, навязывал мысль о вечной красоте внутреннего, именуемого золотым сердцем, проповедуя, но в душе проклиная, добродетель. Ему было страшно. Нет, не этого высокомерного здоровяка с явно злодейскими замашками. Тот ему был равнодушен, как и прочие. Уоллкил боялся себя. "Он идеальный" - теперь уже забытая история, пройденная страница, неудавшийся проект самоучки-неудачника. Весь его путь из богом забытой богадельни до почетного членства в благотворительном фонде - оказался пустышкой, а он сам - последним дураком. И что же? Есть ли смысл в добродетели, когда на кону твоя собственная жизнь? А ведь даже этот подонок кого-то спас. А он? "Благотворительный фонд Уоллкила Харлоу" - не больше, не меньше - просто тщеславная мечта: он поможет кому-то, кто-то ему... Такова жизнь. Но впрочем, не без капли эгоизма.

Закрыв глаза, Уоллкил судорожно сглотнул. И сейчас его глаза по-прежнему помнили тот взгляд: перепуганный, невинный, беспомощный. Руки мальчика судорожно цеплялись за рукав его пиджака. Харлоу был напуган не меньше. Он бежал, бежал без оглядки в укрытие. Спасая свою жизнь - погубил чужую. Ему и в голову не пришло подумать о ребенке, чья мать потерялась в суматохе и паническом хаосе рокового утра. Пробираясь сквозь толпу, он сбил с ног девушку, упавшую под ноги обезумевшей от страха толпе. Он отчаянно спасался, барахтаясь в волнах человеческого страха, дав волю животным рефлексам. Страх сделал его одержимым.

Вейн, тот самый здоровяк презрительно скривился, оглядывая оппонента, как кусок гнилого мяса. Стоит ли марать руки о такую гадость? Да, сам он не ангел. Но это было там, в "до". А здесь все равны и каждый их выживших уже победитель. Даже этот кусок дерьма Харлоу.

6.

Закрывая глаза, он всякий раз воскрешал ее улыбку... Чего стоит память? Хотел ли он вспоминать? Да и было ли о чем? Было много о чем вспомнить, но сейчас в минуту кромешного отчаяния и осознания собственной слабости, её образ, миновав законы времени и пространства, являлся ему словно в полусне. Сияние глаз, ослепительно-лучистый смех, милая веснушчатая мордочка, рыжая как медь копна жестких непослушных волос. Они придумали друг другу смешные клички. Её он величал Мармой, а она его - Великаном.

Что есть красота? И есть ли красота тем, чем мы привыкли её определять? Ей шесть лет, ему - восемь. Они не знают мира целиком, что, может, к лучшему. Они создали свою Вселенную. В этой Вселенной её курносый нос и веснушки, его торчащие уши и дырки на месте выпавших молочных зубов - вот истинная красота, настоящая привлекательность. Целое лето они провели не разлей вода. Гонялись за мотыльками, устраивали догонялки, игры, пляски. Лето, подарившее им целую вечность.

Сначала их было трое: двое братьев и соседская девчонка. Игры, пляски, догонялки, клятвы быть самой верной друг другу троицей навечно.

Навечно так мало когда тебе шесть! Она все чаще выбирала одного из мальчишек, всё чаще он становился её партнером по играм, пляскам, догонялкам; и клятвы стали более личными, и приносились они только между двумя. Третий стал лишним. А потом и второй.

Её мать, в кои-то веки заметив, за работой, дочь, пресекла их общение; мол, та семья им не ровня - мамаша мужей меняла, как перчатки, и дети эти от разных отцов, и кто знает, чему они научат её дочь. Миссис Мартин была непреклонна в своих консервативно-строгих суждениях. На все крики, истерики и просьбы дочери был лишь один ответ - поджатые кроваво-алые губы. Мэган всегда казалось, что эти губы живут отдельной жизнью, что они шепчутся по ночам и составляют коварные замыслы. Вот так и случилось однажды, губы сообщили ей новость - они переезжают в другой конец города, матушка получила другую работу. Точка.

Дальше детства не было. Школа, бесконечные кружки, зубрежка, институт, опять зубрежка, интернатура. Она уже не вспоминала о том мальчике с забавно торчащими ушами и напрочь забыла его имя, точно так же как она забыла игры, пляски, данные в детстве клятвы...

7.

- Фу, гадость. Прости, но так не пойдет... - шум промелькнувшей мысли прервал волну речи, словно скорый поезд стирает на мгновение границы времени.

- Честер, нет!!!!! - она смотрела на него умоляющими глазами. В них не было испуга, злости и даже боли уже не было. Но на дне ее гаснущих зрачков вопила любовь. Даже умирая, она стремилась его спасти. Есть ли любви предел и кто очертил границы доступного? Не единение ли она до самого конца и не продлевает ли жизнь до бесконечности? Как жаль. Он не понял этого раньше, а теперь, понимая, уже не мог воссоздать утерянного, погубленного своими же руками. Алчное сердце! Чего же ты ищешь? А ведь тебя проще убить, чем прокормить твою глупость.

Мяукнула свирепо кошка, прыгнув ему на колени, больно поцарапала руку, впившись зубами в большой палец. Он сидел отрешенный, убитый своим же воспоминанием. Да и что эта боль по сравнению с той, что причинило его безумие.

8.

С братом Вэйн был близок только в раннем детстве. Было много игр, а ссорам из-за игрушек значения особого не придавалось. Только став старше Вэйн понял, что Джейк любит получать всё, что хочет. И обычно получает желаемое, не важно, какой ценой. Для слабого и миролюбивого Вэйна такое соседство было тягостно. И если в детстве Джейк просто отбирал игрушки, то теперь он был признанным царём горы.

Ему принадлежало всё: популярность, внимание, сила. В 16 Джейк ушёл из дому, что стало не малым облегчением для их матери. В 19 он убил человека. Вэйн в глубине души сомневался, что это была первая пролитая им кровь, но, по крайней мере, это был первый раз, когда Джейку всё не сошло с рук. Мать такого удара не выдержала и сильно запила. Закончив школу, Вэйн уехал из родного города, подальше ото всех воспоминаний. Ему претило быть причастным ко всей этой грязи. Денег на колледж не было, ему пришлось работать.

Через год умерла мать, на похоронах он встретил Джейка. Ни следа не осталось от былого успеха и силы. Это был опущенный и насквозь пропитый человек с маленькими злыми глазами, смотрящими вокруг с разящим презрением. В ту ночь он впервые дал отпор брату, который хотел поселиться теперь в материнском доме. Вэйн настоял на лечении от алкоголизма. Брат пытался возражать, но Вэйн уже совсем не был безвольным хлюпиком, как раньше.

В ту же ночь, в стычке они опрокинули рамку с семейной фотографией; скрутив в узел несчастного пьяницу, Вэйн склонился над ней. На него смотрели счастливые глаза матери, такой молодой и красивой. Она обнимала двух беззубо улыбающихся лопоухих мальчуганов. Теперь всё пошло прахом. Словно обезумев от боли, он сжимал в руках фото, чувствуя, как капает кровь с, порезанных о разбитую рамку, пальцев.