Читаем Хадж во имя дьявола онлайн бесплатно

Хайфа

2003

Обложка Заславский Сергей

OCR и вычитка: Давид Титиевский, сентябрь 2009 г., Хайфа

Библиотека  Александра Белоусенко

Солнце слегка просвечивало сквозь полузакрытые веки, и мне казалось, что я в летнем, чуть притененном лесу, а опущенные ресницы казались стройными стволами этого бесконечного леса с чистой и очень зеленой травой. Было спокойно и тихо. Я весь ушел внутрь этого состояния, и даже четкий такт идущих часов превратился в бархатистое шелестение листвы.

Я почти спал, не слыша и не видя ничего извне. Вдруг в сознание ворвался странно знакомый мотив и слова полузабытой песни. И хотя мотив был тягучим и жалостливым, в нем и в словах значилось что-то жуткое и грозное, как в вое голодных волков, где тоска, холод, ненависть и злоба сливались в одно целое:

Не песня, а жалобный стон…

Потом мотив временно прервался, и в глубинах памяти начало что-то появляться и возникать.

Сначала я увидел истоптанный окровавленный снег и оскаленную морду сторожевого пса.

Я широко открыл глаза и повернул голову к приемнику… Выступала какая-то группа песни ГУЛАГа МВД СССР.

Мир изменился. «Никогда, ни при каких условиях режим не будет разглашен…» — и собственноручная подпись. А здесь — по радио, на весь мир…

А что знают люди и весь мир об этом? Кое-что из детективных романов. Из запутанных и тенденциозных заявлений титулованных юристов, считающих себя знатоками.

Передо мной целая стопа книг. История ордена Иезуитов, Инквизиции, Масонов, черного ордена «СС»… Все это тайные, секретные организации, сообщества. Но вот уже нет тайн, секретов, ибо нет людей, нет их жизни, законов, обычаев. Мы тоже мертвецы или почти мертвецы. У нас нет наследников.

Проклятая Богом система породила крыс. Острые иглы зубов, кровавые бусинки глаз и убегающие внутрь подбородки со шмыгающими носами. Они всеядны. Они алчно жрут грязную замороженную человеческую мертвечину, теплую розовую плоть и друг друга. Это крысы. Это те, кто после нас. А мы — это прошлое. Кто мы? Дети дворян, кулаков, попов и буржуев. Вот именно, дети. Вот именно. Впрочем, были и другие.

Короче, дети. А воспитывали нас ГУЛАГ, произвол и бесправие. Я слышал, что мы — это язвы проклятого прошлого, а может быть, мы с Альдебарана или с Сириуса… Нет, господа. Мы тутошние, здешние, свои. И не потомки Ваньки Каина, как утверждает один очень титулованный спец и знаток. Каины и Иуды — это совсем другие.

А что касается прошлого, до того, как все стали каинами и Авелями, то сравним, скажем, полковника Зубатова из Тайной полиции Империи и генерала Щелокова, министра МВД. Оба шефы полиции, оба коварны и хитры. Это у них профессиональное. И оба застрелились. Но полковник застрелился потому, что прозорливо увидел пропасть на пути страны, падение своих принципов. А генерал был беспринципен. Генералу было наплевать на страну, на людей, ему надо было набивать карманы. И когда их вывернули, когда отняли награбленное, сунул в рот ствол карабина.

А сейчас строят мемориалы жертвам. Тем, кто попал в плен к своим, вытянул не тот жребий. Конечно, были среди этих людей и майоры Пугачевы (имеется в виду рассказ В. Шаламова). Были и те, чьи древние фамилии звучали вызовом нуворишам и торгашам. Но в основном, какие бы из них получились начальники ГУЛАГа. Как бы хорошо они работали по разоблачениям, если бы не черный жребий их судьбы. Они были идейными.

Но Христос сказал:

А мы, мы были безыдейными. Какие могут быть идеи у вора, разбойника и бандита? Алчность, свирепость, ненависть и хитрость. Впрочем, была одна идея. Идея свободы. Раб вправе быть врагом любому рабовладельцу, и тут все средства хороши. Все средства, любые. Мы враги общества. Враги общественных идей. Но каково общество, таковы и враги. Нам нет памятников и мемориалов, нас истребляли, как бешеных псов. Но и мы не накладывали охулки на руку. Все правильно, на войне как на войне, мы не работали в ГУЛАГе и на ГУЛАГ, мы отрицали все. А что правильнее: работать или не работать, если хозяин — бандит, демагог и убийца?

Подойдя очень близко к огромной мозаике — она изображала Спаса — я не мог увидеть ничего. Это была какая-то странная мешанина из маленьких цветных камушков. Но когда я отошел назад, то увидел огромную голову и чудесное лицо с вечносмотрящими глазами. На этом лице была целая гамма чувств и мыслей. Но ведь художник работал на расстоянии вытянутой руки, близко. Как же он мог это передать? Он, конечно, создал этот образ в душе своей, в своем мозгу, а потом положил первый камень. И все-таки…

Как он это сумел? Как рассчитал каждый элемент мозаики на дальность впечатления? Это было непостижимо!

Камни разлетались вниз из-под моих ног. Казалось, что чудовищная куча сопки сейчас рассыплется.

1

Память — это очень странный механизм, оживляющий прошедшее, возвращающий к жизни мертвых, делающий старых молодыми.

Но еще причудлива память своей внезапностью, какой-то алогичной бессистемностью: вдруг, как будто бы ни с того ни с сего, и…

Иногда трудно вспомнить то, что было совсем недавно, но вдруг какая-то вещь, звук, запах включают память, возникает ассоциация, и тогда в мельчайших подробностях видишь то, что было совсем давно. Именно поэтому, попадая в новые города, незнакомую местность, вдруг уверяемся, что мы здесь уже были, что все вокруг нам как-то знакомо… Нет, мы не были здесь. И это не память предков, восстанавливающая то, что видели не мы, а они. Просто наш взгляд выхватывает из многого общего и незнакомого что-то знакомое, что-то похожее: древний, обросший мхом камень, черный, сгнивший ствол дерева, орнамент на стене дома, деревянные кружева изб, а может быть, шум и вой ветра, какие-то запахи… и память оживает.

Так было и на этот раз.

Три девочки играли в песочнице, пытаясь слепить из песка высокую, чуть не в свой рост, пирамиду. Пирамида постоянно осыпалась, и к ее подножию катились тысячи песчинок.

И я вспомнил…

* * *

Задыхаясь и падая, я бежал вверх по крутизне сопки, а из-под ног скатывались вниз бесчисленные мелкие и крупные камешки. Казалось, что вот-вот — и вся сопка раскатится в разные стороны.

Сопки вообще выглядят совсем не так, как, допустим, горы, холмы или рифы. Глядя на них, не можешь избавиться от мысли, что остроконечные кучи камней, песка и глины кто-то когда-то насыпал, как ту детскую пирамиду в песочнице.

Да-да, я вспомнил…

Я должен был перенести очень крупную сумму денег из старательской артели Султан-Гирея в артель Примака, работавшую в ста километрах от нас. По колымским меркам, где сто рублей — не деньги, а семьдесят лет женского возраста — не старость, сто километров — это совсем недалеко.

Итак, из артели Султан-Гирея… Но кто это — Султан-Гирей? Потомок крымских ханов, самозванец? Нет. Он был знаменитым артельщиком, бригадиром самой большой, самой оснащенной и самой богатой старательской артели на Колыме. Но почему я все время говорю: Колыма, на Колыме, колымчане, колымский? Колыма — всего-навсего река, даже небольшая речушка на северо-востоке СССР. До Амура, Волги или, скажем, Миссисипи ей далеко. Но такова грозная слава этой реки, что огромная территория, вмещающая две Европы, носит ее имя.

Султан-Гирей был ветераном Колымы. Он прибыл сюда в числе первых, вместе с тремя знаменитыми поисковиками-геологами. Эти трое (да еще врач, радист и лаборант) были вольными, а остальные — их было около двадцати человек — заключенными.

Неисповедимыми путями Султан-Гирей вставил себя в этот небольшой список, через шесть месяцев у него кончился срок, и стал он вольным бригадиром.

Били шурфы, строили землянки, мыли шлихи. Вольные отличались от невольных тем, что имели личное оружие. Но оставляя группы шурфовщиков в какой-нибудь глухомани, вольные отдавали им половину своего оружия, а сами шли дальше. И конца этим переходам не было. Страна требовала…

Свобода же понятие относительное, особо, если на Колыме… На север пойдешь — Северный океан, на восток — северные моря, на юг — не далее первых погранпостов.

Остается путь на запад — в Россию. Но колымчане, говоря о земле на западе, за тундрами, называли ее материком. Когда кто-то уезжал, он уезжал на материк.

Колыма обложена со всех сторон: морями, мертвыми тундрами, дьявольским семидесятиградусным морозом и еще — человеческой злобой. Моря можно переплыть, тундры и пустыни — пройти, мороз превозмочь, но ненависть и злоба, ставшие барьером, непроходимы.

Итак, Султан-Гирей был первым… Впрочем, однажды близ озера Танцующих Хариусов, которое на карте впоследствии стало называться озером Джека Лондона, я наткнулся на избушку из крупных бревен. Место, где она стояла, совсем глухое. Откуда же бревна? Из древесины колымских лесов досок на гроб не вытешешь, уж очень мелковата знаменитая колымская тайга. Внутри избушки все стены были в два-три слоя обиты оленьим мехом, в правом углу — старинные иконы, целый иконостас, а на сером от времени столе с чисто выскобленной столешницей лежали книги, в основном дореволюционные, некоторые на французском языке.

Жил в избушке небольшого роста коренастый старичок со смуглым морщинистым лицом и жутковатыми пронзительными глазами. Очень подвижный и многознающий. Его так и звали — Чертознай. О нем рассказывали всякие байки: якобы он знал особые тайны золота, знал, где находятся склады, оставшиеся от русско-американских кампаний, и многое другое. Кроме того, старик стрелял без промаха. Только вот по-французски с кем бы ему говорить? Разве со своими собаками. А с кем же еще, если и по-русски говорить было не с кем?

Однажды я слышал, что старик — сын колчаковского офицера, и избу эту построил его отец со своими приятелями. Но в один прекрасный день они перестрелялись. По другой версии офицеры ушли, увозя на оленях золото. Но в общем-то Чертозная знали приблизительно столько же, сколько современные зоологи — динозавров. Старик был из далекого, почти забытого прошлого, а Султан-Гирей — из настоящего.

Когда на Колыму пришли первопроходцы, эта земля могла бы называться — Терра Инкогнита. Но после того, как открылись богатства: золото, коститерит, киноварь и еще кое-что, о чем в те времена говорили только шепотом, — она получила новое название — Терра Сакраменто — земля проклятия.

Дьявол был щедр, но любил жертвоприношения, и в наскоро построенный морской порт начали приходить пароходы с рабами в трюмах.

Пятерками сходили они с палубы и шли, шли, шли…

Казалось, что люди идут прямо со дна моря на колымское имени И. В. Сталина шоссе. Вокруг верхом на конях — конвоиры, на сворках [1] — свирепые волкоподобные псы.

Все правильно: вели-то кого? Врагов народа. Конвой так и рапортовал: «Врагов народа из-под охраны сдал… Врагов народа под охрану принял».

Были, конечно, и виновные, но не настолько, не так. Ибо для того, чтобы законно, в виде возмездия, проехаться на Колыму, надо быть чем-нибудь вроде доктора Кальтенбрунера или около того.

Здесь неудобно жить: зима десять месяцев, и мороз под семьдесят. Весной земелька оттаивает только на штык, а ниже — вечная мерзлота. Удобное место для вечного упокоения. Никакие фараоны не могли получить таких гарантий сохранности своих бренных тел!

И ничего не растет, кроме ягеля, но это для оленей. Впрочем, там, где не было людей, было очень много ягод. Но там, где жили и работали люди, — ничего. И вот тогда начиналась цинга, пеллагра, дистрофия. Злодей, доставленный этапом, добыв запланированные граммы металла или еще чего-то, отправлялся на вечное хранение в мерзлоту, уступая место свежему злодею, который должен был выполнить свой план.

Так просто и гениально был решен вопрос, кто такой человек и для чего он родился, для чего живет. Это же ясно —для выполнения плана, все остальное — несерьезно.

Колыма — какое-то инквизиционно-экономическое учреждение. Пройдя ее, любой самый отъявленный мерзавец и негодяй получает на том свете полное отпущение грехов и попадает прямо в рай, где, по сведениям, живут одни святые.

Колыма — это страшнее чумы и холеры вместе взятых. Человек уже не человек, не объект, содержащий в себе целый мир, а инструмент планов и прожектов. Это порождает полное отсутствие всякого присутствия, тупое равнодушие и безразличие. Это способы, которыми живая материя — душа — защищается от планирования и прожектирования.

Однако я очень далеко ушел от цели — от Султан-Гирея, а о нем стоит рассказать. Он был профессором, доктором золотоискательских наук. У него были замечательные учителя, фанатики своего дела. А Султан-Гирей оказался талантливым и памятливым учеником. И вот чуть позже, когда появились те, которые все же освобождались (правда, без паспорта и без права выезда), они вливались в старательскую артель Султан-Гирея. А это было ни много ни мало, а равно попаданию в лейб-гвардию. Султану были доступны карты с грифом «С. С.» (совершенно секретно), он добывал, получал, покупал особо ценное оборудование и взрывчатку.

А что такое взрывчатка, всем ясно. Если вручную — киркой, лопатой, ломом — надо было работать месяцы и даже годы, то тут: «Сезам, откройся!» — и Сезам открывался.

Султан был вхож к людям, чьи имена упоминались шепотом, как имя знаменитого Джунаит-хана, прославившегося своей жестокостью в период басмачества, но это в Кара-Кумах.