Читаем Полдень, XXI век, 2008 № 11 онлайн бесплатно

Мне очень интересно, что происходит сейчас с так называемым внутренним цензором?

Раньше, примерно четверть века назад, внутренний цензор (назовем его для краткости ВЦ, как вычислительный центр) был очень детерминированным вычислительным центром. Область табуированного в текстах — тематики, лексики, иронии и юмора — определялась им безошибочно, а дальше писателю оставалось решать, как себя вести. Писать ли снова в стол по принципу «не могу молчать!» или же постараться обойти эту довольно обширную область, оставаясь все же на поле литературы, то есть не занимаясь поделками на потребу.

Мы все помним, как решали эту дилемму Стругацкие, балансируя на границе дозволенного и недозволенного.

После победы пролетарской революции демократии и рыночных отношений цензура была официально отменена, и началась мучительная борьба литераторов с собственным ВЦ, которая часто приводила к тому, что писатель настолько смело вторгался в область ранее запретного, что опять-таки исчезал с литературного поля, ибо далеко не всё, находившееся под запретом, автоматически становилось литературой при его описании и опубликовании.

Но вот государство, с которым и происходят эти игры, стало укреплять вертикали и горизонтали, приструнивать оппозицию и всячески показывать, кто в доме хозяин.

Но цензуру не вводит. Не вводит почему-то. А почему?

Да потому, что не просто надеется, а знает, что ВЦ никуда не делся. Он охотно просыпается в рядах редакторов, издателей и самих пишущих просто на всякий случай, как бы чего не вышло.

И опять чего-чего, а литературы не выходит.

К чему же я призываю?

Да ни к чему. Писать самым верным творческим методом — как Бог на душу положит, ибо Бог всегда кладёт правильно, а ВЦ аранжирует фальшиво.

Значит ли это, что надо писать смело и лезть в бутылку на баррикады? Да никоим образом! Лезть по-прежнему надо только себе в душу, а опубликуют это или нет — ну разве в этом дело? Или кто-то всё ещё рассчитывает жить на литературные гонорары?

Александр Житинский

— Мам, не плачь, я заработаю для тебя денег, — сказал Димка.

Заглянул мне в глаза — и наступил в лужу; расстроился. Так старался, обходя острова непролазной грязи, кучи серого снега и потоки талой воды между ними... Чувствовал, что реально может сделать для меня самую малость: не промочить ноги.

Нельзя было брать его с собой. Я надеялась, что шестилетний ребенок не поймет. Хотя нет, ни на что такое я не надеялась, просто боялась оставить его дома — я теперь панически боюсь отпускать сына от себя. С тех самых пор, как он забрал его из садика. И вернул — подбросил под дверь — через три дня, потому что у Димки начался приступ астмы, и он не знал, что делать. Еще и трус.

Сегодня я в очередной раз убедилась, что ничего о нем не знаю. Оказалось, что он числится замдиректора в своей подопечной отмывочной конторе и получает легальную, задекларированную зарплату ровно на рубль выше прожиточного минимума. И алименты на Димку по решению сегодняшнего суда будет платить именно с нее. Суд обязал меня также вернуть бывшему супругу вещи, переданные мне во временное пользование (список прилагается). О том, что он ведет учет своих подарков и коллекционирует товарные чеки, я тоже не знала.

Он и Димку заберет. Рано или поздно. Не обращаясь, естественно, ни в какой суд. Только сначала даст мне время осознать простую истину: я не в состоянии прожить без него. Ему же наверняка известно, что я до сих пор не нашла работу, за месяц задолжала квартирной хозяйке, что золотые безделушки из списка давно сданы в скупку и даже издержки суда мне не по карману. Впрочем, подавать в суд было с моей стороны глупой ошибкой, — это он уже дал мне понять.

И Димке.

— Я буду мыть машины, мам. Сегодня я видел, один мальчик помыл... его машину, так он ему пять баксов дал. А это же нетрудно, только надо баллончик купить...

Снежная грязь расползалась под ногами; я тоже угодила в лужу по щиколотку. Уже смеркалось. На той стороне улицы светилась витрина гастронома, слева на стекле виднелась старомодная надпись «Кафетерий».

—Да ну тебя, Димка... Пирожное хочешь?

Кафетерий слегка отдавал бомжатней. Но что делать — денег на чистенький фаст-фуд у меня все равно не было. По крайней мере, здесь запрещалось курить, и воздух портила только вонь дешевого гриля и пережженного кофе. Я усадила Димку подальше от двоих алкашей, квасивших у окна, и подошла к стойке.

— Один чай с лимоном, один кофе. Пирожное корзиночку... они свежие? ,

— Эклеры посвежее, — доверительно сообщила продавщица.

— Тогда эклер. И... — я поколебалась, — ...стаканчик красного вина. Кагора, если есть.

— Есть портвейн.

—Хорошо, давайте.

Вот так и спиваются. Сначала стаканчик красненького для снятия стресса, потом два стаканчика покрепче, а там и по сто грамм в каждой подвернувшейся «наливайке». А Димка будет мыть машины. Своей никчемной матери на опохмелку.

Он всегда говорил, что я никчемная. Каждый раз, когда я пробовала критиковать его бизнес, о подробностях которого узнавала из новостей. Он постоянно напоминал мне, на чьи средства я существую. То бишь убиваю время по бутикам, саунам и салонам красоты, пока он вкалывает, как проклятый, благородно рискуя здоровьем, нервами и жизнью. И не сомневался, что без него я никак не смогу.

Но я же смогла! Я же ушла от него — с маленьким чемоданом в одной руке и сонным Димкой, виснущим на другой. Если и взяла подаренные им побрякушки, так ведь это только на первое время. Я собиралась устроиться на работу. Уверена, что до сих пор у меня ничего не вышло не без его помощи; да и вряд ли случайно нас уже четыре раза без предупреждения выгоняли со съемных квартир. Конечно, я могу преувеличивать масштаб его возможностей...

Но могу и преуменьшать. Я ведь до сих пор ничего толком не знаю.

Нужно брать Димку и уезжать куда-нибудь подальше от его «района», туда, где можно будет начать новую жизнь. С нуля. Не может же быть, что я и вправду абсолютно ни на что не способна...

В институте, помнится, я всей группе писала «бомбы» для экзаменов. И по ядерной физике, и по электронике, и по сопромату. Причем даже не по книжкам, — а так, из головы.

Хотя когда это было...

— Да точно, она!

Не ори. Быть не может.

— Она-она, разуй глаза. Алка!..

Димка вздрогнул и обернулся, положив мимо блюдца надкушенное пирожное. Я придвинулась ближе вместе с пластмассовым стулом, положила руку на плечо сына. И только потом медленно повернула голову.

Двое бомжей у окна призывно махали руками. Третьим, мол, будешь?.. Я нервно усмехнулась, все крепче стискивая Димкино плечо. Если это его люди, то вряд ли нам сейчас будет до смеха.

— Да ну, тебе показалось.

— А я говорю... Алла!.. Алка!

Я непроизвольно оттянула веко к виску: жест, от которого так и не смогла избавиться — даже в самых дорогих контактных линзах. Он всегда говорил, что выгляжу я при этом полной идиоткой. Ну и наплевать. И на то, что он там говорил, и тем более на то, как я выгляжу.

Бомжи чуть ли не ликовали — особенно тот, что помоложе, в бурой дерматиновой куртке с рыжими проплешинами и россыпью грязных пятен, похожих на архипелаг. Второй, бородатый, вел себя сдержаннее; накануне он, похоже, ночевал в луже... Все-таки мы сели слишком близко. Но куда дальше — в кафешке на четыре столика и одну стойку вдоль стены?

— Ты их знаешь, ма? — безразлично спросил Димка.

Огромным куском пирожного зажевал панику. Измазался в креме. Я промокнула ему губы салфеткой. Не смотреть.

— Нет, конечно... подожди, — обернулась через плечо, сморгнула, снова коснулась уголка глаза. — Женька?..

— Ну, Колька, теперь видишь?! Узнала!!!.

...Очень-очень серьезный мальчик. Когда кто-нибудь описывал его по памяти, то непременно говорил: «В очках», хотя очков Женя как раз и не носил. Чуть ли не единственный в группе никогда не пользовался на экзаменах моими «бомбами». Учился заочно где-то еще, кажется, на юридическом. Имел разряд по шахматам. Играл за городскую сборную в брейн-ринг...

Жизнерадостный алкоголик с рыже-сизой щетиной недельной давности.

Такова жизнь. На тот случай, если я еще сомневалась.

А второй был Коля с параллельного потока. Только его очень старила борода.

За их столик я, конечно, не пересела. Они сами перебрались к нам, распространяя такие странные запахи, что и не назовешь банальной вонью. Отдавало даже дорогим одеколоном... неужели внутрь? Чуть не рассмеялась вслух.

Димка методично четвертовал на блюдце оставшуюся половину эклера, не поднимая головы. Я похлопала его под столом по колену: ничего, мы сейчас уйдем. Вряд ли они за нами увяжутся.

— ...в общаге заседали. Ну, помнишь, Колян, мы тогда с ребятами еще на областном «брейне» всех сделали...

— Да нет, гонишь. Последний раз — это когда дипломы отмечали. Всем курсом.

— Ха! Так Алки уже с нами не было. Она с четвертого курса замуж выскочила, забыл?

— Что, прям так и осталась без диплома?

— И правильно сделала. Кому он на фиг... Правда, Алка?

Я кивнула, соглашаясь неизвестно с чем и в какой-то степени поддерживая разговор. Напрасно. Надо просто вставать и уходить. Уже.

— В общем, да, — философски изрек Коля. — Бабы ценны для человечества другим местом. Вон какого парня произвела, а? Как тебя зовут, огурец?

Ответный Димкин взгляд зацепил меня лишь по касательной, но я все равно вздрогнула, явственно почувствовав холод заточенной стали. Он тоже умел так смотреть. И ничем хорошим это не заканчивалось.

— Дима, — поспешно бросила я. — Ребята, нам пора идти. Здорово было встретиться. Увидите кого из наших, передавайте... -

— Мы?!

— Увидим?!!

Одновременно высказавшись, бомжи переглянулись и зашлись нездоровым хохотом. Никакой логике их изумление не поддавалось, но меня это волновало меньше всего. Поднялась, сдернула с пластмассовой спинки стула сумочку за полторы с чем-то тысячи долларов. Порезанную в автобусе, с потертой ручкой — не продашь...

— Я не доел пирожное, мама.

В Димкином голосе прозвучала все та же ледяная заточка. Пирожное тут не при чем. Он не хочет бежать. Поджимать хвост перед какими-то...

Я села, положив сумку на колени:

— Доедай.

— В школу ходишь? — продолжал допытываться Коля. Сквозь наросшею на нем кору из самых разных составляющих Димкина сталь, видимо, не пробивалась. — А в футбол умеешь играть?

Димка сосредоточенно жевал. Чай у него кончился, запить было нечем. Может, взять ему еще стакан сока?.. Туг, наверное, не очень дорого... Черт возьми, неужели я не могу купить своему ребенку стакан сока, не рассчитывая при этом бюджет на месяц вперед?!

— Папка играет с тобой в футбол?

Димка!!!

...Его нигде не было, ингалятора, ни в косметичке, ни в кармашке, — но я же никогда его не выкладываю!!! — вытряхнула содержимое сумочки прямо на столик, на полупустые чашки и пластиковые стаканчики, на крошки пирожного, до сих пор залпами разлетавшиеся из Димкиного рта. Вокруг которого уже сгустилась бледная синева.

Димка перегнулся пополам, надрывно кашляя, задыхаясь, пытаясь схватить хоть капельку воздуха — и снова кашляя, кашляя... Бородатый Коля неловко поддерживал его за плечи и еще более неловко пытался постучать по спине. А Женька, нависнув над стойкой, кричал что-то про телефон и «скорую» прямо в равнодушную, как пустая витрина, морду продавщицы...

На самом видном месте. Прямо на блюдечке, перемазанном эклеровым кремом.

Я схватила флакончик, запрокинула Димкину голову прямо на руках у перепуганного Коли, прыснула спреем. Сейчас должно отпустить. Сейчас...

Димка дышал.

А я, упав всем телом на шаткий столик, неудержимо, истерически плакала.

— Козел. Ну надо же, какой козел!

Коля возмущенно перекинул стопарик. Женька присоединился. Я сглотнула; еще немного, и действительно выпью с ними на троих. Мне уже предлагали. Поморщившись, помешала в стаканчике кофе пластмассовой палочкой, похожей на весло.

Димкина голова у меня на коленях была тяжелой и теплой. Спал. Я ритмично гладила его мягкие волосы; пока не проснется, я никуда отсюда не двинусь. Что бы там ни думала себе продавщица с пустой витринной мордой за стойкой. И ее отражение в темно-синем ночном стекле.

Кофе тут был мерзкий, особенно когда начал остывать. Мне его взял Женька. Кавалер в замызганном дерматине...

—Что ты теперь будешь делать, Алка? — негромко спросил он.

Я молча пожала плечами. За ножку столика закатился мой косметический карандаш; осторожно, чтобы не разбудить Димку, наклонилась поднять.

— Не надо, — сказал сверху Женькин голос.

— А куда ей идти? — возразил Колин, более низкий и хриплый. — Этот козел все равно жизни не даст. Да еще с дитем.

— Я понимаю. Но как ты себе представляешь?..

— Ты же сам говорил, она умная баба. Разве нет?

— Да.

Я выпрямилась:

— О чем это вы?

Они молча перебрасывались через стол выразительными взглядами. Не сговариваясь, сдвинули стопки, и Женька споро наполнил их ровно по золотые ободочки. Выпили.

— Так вот, — медленно заговорил Коля. — Я, конечно, не знаю, насколько это тебе подойдет, Алла... Наше дело предложить, а решай сама. Есть одна контора, где можно заработать хорошие бабки. И, главное, твой козел тебя там не достанет. Никогда.

— Интеллектуальная работа,—встрял Женька.—Ты же в нашей труппе лучше всех шарила сопромат, я помню. И физику. Черт, Алка, если б ты тогда согласилась пойти к нам в команду, мы бы, наверное...

— Подожди, — его ностальгия меня не интересовала. — Во-первых, что за контора? Во-вторых, какое вы имеете к ней отношение?

Бывшие однокашники снова переглянулись. Грустными ироническими глазами.

— Мы там работаем, — усмехнулся Женька.

— Понятно.

До чего надо было дойти, чтобы, пусть на полминуты, принять всерьёз предложение работы, исходящее от двух бомжей — вперемешку с одеколонным перегаром, впрочем, уже перебитым нормальным, дешевоводочным. «Хорошие бабки»!., весело. Во всяком случае, должно быть весело...

Без четверти десять. Вот-вот продавщица вступит в свои права указать нам на дверь более убедительно, с помощью милиции. Будут орать, материться, разбудят Димку... И правда, куда мы с ним пойдем?!

— Ничего тебе не понятно, — сказал Коля.

— Ну так объясни ей! — почему-то раздраженно прикрикнул на него Женька; Димка у меня на коленях вздрогнул, завозился. — Все объясни.

— Мы оттуда сбежали, — усмехнулся бородатый. — Но, видимо, будем возвращаться. И можем прихватить тебя с собой. Там действительно можно скрыться от кого угодно. Жить в абсолютной безопасности. И в самом деле, ты на нас не смотри, зарабатывать очень неплохие деньги. Если мозги на месте, разумеется.

— Что это за контора? — сдержанно повторила я свой первый вопрос.

Женька усмехнулся тоже. Левой половиной рта:

— Шарашка.