Читаем Искатель. 1963. Выпуск №3 онлайн бесплатно

Пришло время полярных ночей: поздние рассветы, ранние сумерки. Поселок летчиков — ряды деревянных коттеджей на пологом склоне голой тундровой сопки — просыпается рано, задолго до того, как посветлеет воздух. Одно окно зажелтело, второе, третье. По тропинкам, проложенным в глубоком снегу, движутся от домов к столовой темные фигуры.

Капитана Куницына провожает жена. До порога, как всегда. Поправляет галстук; воротник рубашки накрахмален, тщательно отглажен.

— Ну, пока.

Он закрывает за собой дверь: тихо, чтобы не щелкнул язычок замка. Дети спят. Через час-полтора он взлетит, прорвав облака, в небо и, может быть, первым во всем этом суровом северном крае увидит солнце.

Капитан Куницын любит эти ранние утренние часы, поселок с желтыми окнами, смех на утоптанном «пятачке» у входа в столовую. С летного поля, из темноты, доносятся завывания реактивных машин, как призывы заводских гудков.

И отец, и дед, и прадед Ивана Куницына были рабочими людьми, и сам он, военный летчик, считает себя прежде всего рабочим человеком.

Он уходит затемно и в темноте возвращается — как настоящий труженик, а работа выпала ему не из последних по значению и не из легких.

В столовой, у раздевалки, веселый гомон. Куницына встречают радостно. Приятно видеть такого парня, как Ваня Куницын. Два шага прошел от дома к столовой, а мороз уже успел тронуть румянцем лицо. Добродушный и, как большинство крупных, рослых людей, неуязвимо спокойный, Иван — удобная мишень для дружеского подтрунивания. Сегодня тема — искусственное солнце; доктор привез из города соллюкс.

— Ваня, это ты заявление писал подполковнику, что солнца ее хватает?

Куницын — южанин, черноморец.

— Сегодня вечером пойдешь на пляж.

— Как в Сочи — и девушки с зонтиками. Специально картинку привезли. Входит в комплект…

Куницын усмехается — день начинается как надо. Пройдет немного времени, и эти ребята сядут в кабины своих машин неузнаваемо строгие, сосредоточенные, собравшие воедино всю энергию, а сейчас, по узаконенной летным братством традиции, они как бы проверяют моральную зарядку каждого. Что ж, настроение отличное.

И у него, Куницына, и у каждого из его друзей. Маленького, легкого и подвижного, как подросток, Кривцова…

— Привет, Женя!

…долговязого украинца Костюченко, давнего друга, еще со времен спецшколы…

— Здорово!..

…и у командира части — он в такой же, как и у всех летчиков, куртке, за отворотом видны планочки орденских лент…

— Здравия желаю!

Со стороны взглянешь — беззаботный народ пилоты-реактивщики. А приглядишься повнимательней — на лицах печать особой строгости. Не так давно был объявлен приказ о повышенной боевой готовности: кризис в Карибском море, И он, Иван Куницын, капитан Советских Военно-Воздушных Сил, как никогда, чувствовал в эти дни свою личную ответственность за судьбу народа.

Готовность. Емкое, резкое слово. Это значит: будь начеку, всегда, каждую секунду.

По всей стране зажигаются в эту утреннюю пору окна, и свет этот, как эстафета, бежит с востока на запад, от города к городу, от села к селу.

Идут люди на заводы, на фермы, в лаборатории, клиники, библиотеки, институты… Они идут спокойно, уверенные в сегодняшнем и завтрашнем дне, уверенные в тех, кому Родина поручила охранять свои границы.

Дозорные Родины — надежные ребята, они способны выдержать любое испытание и в мирные дни. Они не подведут в решительную минуту.

А знает ли он, капитан Иван Куницын, что близка, очень близка его решительная минута и что она превратится для него в четыре тысячи минут и экзамен, который предстоит ему держать, будет жесток и невиданно суров?

Капитан Куницын по гнущейся под его крупным, веским телом железной лесенке влезает в кабину «МИГа». Техник Решетников, молчаливый, серьезный парень, хозяин машины на земле, заботливо придерживает лесенку обожженными морозом руками.

Наконец Куницын втискивает себя в кабинку, занимает привычное положение. Парашют, спасательная лодка — все на месте. Решетников вытаскивает чеку катапульты, захлопывает колпак. Теперь летчик отрезан от земного мира, он в своей искусственной атмосфере, среди многочисленных приборов.

Зари нет, на востоке густится тьма, рассвет словно растворен в воздухе, в каждой частице, он медлителен и вял. Холодно поблескивают округлые фюзеляжи, утыканные заклепками.

Куницын надвигает плотнее шлемофон, укрепляет на шее ларинги. Теперь, как бы далеко ни забрался, он связан с аэродромом невидимой и надежной нитью.

— Залив-пять, я тридцать первый, разрешите запуск.

— Тридцать первый, запуск разрешаю!

Первая вспышка двигателя, резкая, как выстрел. Рев. Нарастающий, оглушительный. Летчик пробегает взглядом панель. Несколько секунд на читку приборов. Гидросистема? Порядок. Обороты? Радиокомпас? Слышимость?

Куницын поднимает руки, скрещивает, разводит вправо и влево. Из-под колес «МИГа» убирают колодки.

— Залив-пять, я тридцать первый, разрешите выруливать!

Выруливание. «Вам взлет!» — вот отпущены тормоза, резкое движение-бросок, все убыстряющийся бег взлетной полосы, и вот уже мелькнул внизу фургон с радиолокационной антенной…

День начинается как надо — Иван чувствует себя в хорошей форме, движения рук точны, расчетливы, машина отвечает послушно, полный контакт.

— Я тридцать первый, я тридцать первый, взлет произвел! Задание?

В шлемофоне сквозь атмосферный треск звучит голос дежурного с командного пункта.

— Тридцать первый, я Ястреб, выходите на перехват «противника», ваш курс сто двадцать, набор высоты до моей команды!

Слой облаков сегодня плотен. Перед носом «МИГа» все еще мгла. Вариометр отмечает быстрый набор высоты.

Секунда, вторая, третья, четвертая… Истребитель выскакивает из клубящейся густой массы. Солнце! Неяркое полярное солнце, холодное и чуждое, как незнакомая планета. Сизые рыхлые облака светятся ало и мигающе, как подожженная вата. Будто снежная поземка заиграла под крылом — это промчались растянутые ветром клочья тумана.

Земля в рассветной сумеречной тени укрыта слоем плотных облаков, а он видит солнце…

Командный пункт. У стола штурмана — начальник штаба и его помощник. Они руководят учебным боем.

Четырнадцать двадцать восемь. Близятся к концу учебные полеты на перехват; то и дело поднимаются в воздух одна за другой боевые машины.

Перед индикатором — капитан Перфильев. Экран прочерчивается узким и ярким локационным лучом, зелеными точками вспыхивают местники — это ближние сопки, отражающие радиолуч.

Но вот в экран с нижней границы вползает светлячок. Это «чужак» — самолет Кривцова. Сверхзвуковой его полет здесь, на индикаторе, вместившем огромное пространство, еле заметен. Тотчас начинают действовать операторы, планшетисты, штурманы. Самолет Куницына нагоняет «чужака».

— Пеленг цели… Удаление… Высота…

Карандаш чертит линию на штурманском столе, строится маневр перехвата.

— Тридцать первый, я Ястреб! Набор высоты до двенадцати тысяч!

— Я тридцать первый, вас понял!

Еще один, третий светлячок появляется на экране. Это дублер Куницына, готовый вслед за ним атаковать «противника». Система перехвата работает надежно. Даже если первому перехватчику почему-либо не удастся выйти на «противника», маневр тут же осуществит товарищ и выполнит приказ земли. В военном деле всегда нужно учитывать эти «если». Человек у штурманского стола видит весь бой, он нацеливает перехватчиков в «противника».

«Противник» хочет ускользнуть, он увеличивает скорость.

— Тридцать первый, тридцать первый, режим максимал!

— Вас понял!

Куницын уже видит прямо перед собой белую, тающую в небе нить — инверсионный след «нарушителя». Значит, близок.

Ревет двигатель на максимале, истребитель быстро набирает скорость и высоту.

И тут происходит непонятное. Что-то вклинивается между летчиком и машиной. Невидимый третий отбирает управление самолетом. Ручка приобретает неподатливую жесткость. Облака, плоской равниной лежавшие под крыльями, вдруг косо встают в стекле кабины справа. Истребитель заваливается на нос.

Иван пытается взять на себя ручку, работает педалями — надо подчинить взбунтовавшуюся машину.

— Я тридцать первый, я тридцать первый, самолет неуправляем!

— Повторите! — слышен в шлемофоне голос с командного пункта. — Повторите!

«Спокойно, — говорит он себе. — Спокойно. Следи за приборами».

Плоскость облаков медленно поворачивается. Солнце катится по плексигласу, как желток по сковородке. Самолет теряет высоту. Что с машиной?

Падение. «Бочка». Да какая там «бочка» — с таким креном! «Кадушка» — вот как сказали бы ребята.

Спокойно! У тебя есть еще запас высоты. Высота — это время. Это безопасность.

— Повторите! — кричит земля. — Тридцать первый, вас плохо слышу!

— Самолет неуправляем, самолет неуправляем, высота девять!

Надо прекратить падение. Ручку — на себя. Поддается. Силенки в нем дай бог!

Машина идет вверх. Это резкий рывок. В глазах темнеет, спину давит, как тисками, тело приобретает свинцовую тяжесть. На несколько секунд он теряет сознание. Пожалуй, не меньше девяти «g». Ну и перегрузка! Наверное, сорвало подвесные баки.

Истребитель круто лезет вверх. Турбина работает на максимальном режиме. Скорость постепенно падает. Нос задирается все больше и больше. «Свеча». Сейчас машина сорвется в штопор. Быстрота падения будет тогда молниеносной. Еще несколько секунд — и бесполезной станет катапульта.

— Катапультируйтесь! — Земля напоминает, требует. Земля разрешает. Земля понимает, что случилось с ним.

Но он хочет спасти машину. Надо свалить истребитель на крыло, чтобы не допустить потери скорости и не войти в штопор. В запасе несколько секунд.

Надо попытаться сделать все, что сделал бы на его месте идеальный пилот. Есть у него, у Куницына, такой близкий друг — идеальный пилот. У него характер, выучка, мастерство, опыт, смелость, хладнокровие. Он — Чкалов, Коккинаки, Анохин… Он всегда приходит на помощь в трудные минуты… «А я сделал бы так», — говорит он.

Работая элеронами, Куницын сваливает истребитель на крыло: нет, пике не получилось. Все-таки штопор. Самолет трясет.

— Катапультируйтесь!

Приборы отмечают вращение. Облака колышутся в лобовом стекле. Высота девять тысяч метров. Минус сто метров. Минус сто. Сто, сто, сто, сто…

Теперь нужно вывести машину в горизонтальный полет. Нащупать утерянное равновесие. Поймать момент.

Ручку на себя, правой ногой отжата педаль. Дать рули на вывод из штопора. Высота восемь пятьсот. Падение продолжается.

Теперь ручку от себя, выжми левую педаль. Сделай все, что сделал бы в твоем положении идеальный летчик, не знающий страха, не умеющий ошибаться. Дай рули против штопора, прекрати беспорядочное падение.

Высота семь двести.

И снова — ручку на себя, правую педаль. И еще раз — ручку от себя, левую педаль. Шесть сто.

Теперь сделано, кажется, все. Катапульта не любит малых высот. Ну, еще раз! Пять девятьсот.

Машину тебе уже не спасти. А ты будешь нужен. Вот и все решение.

Четырнадцать тридцать на циферблате. Запомни!

Пять-шесть секунд, не больше. Весь твой лимит.

Брось педали, сейчас они бесполезны. Поставь ноги на подножку кресла. Это очень трудно: штопор. Ноги разбрасывает в стороны. Словно в дурном сне — тело не слушается, не подчиняется тебе…

— Самолет неуправляем! — Голос Куницына пробился к командному пункту сквозь атмосферный треск.

Начштаба глядит на стол. На плексигласе, подсвеченном изнутри лампочкой, темнеет карандашная линия — курс Куницына. Перехватчик шел над морем.

— Попробуйте довернуть его поближе к берегу. Дайте курс.

Нет, далековато забрался. Не выбраться Куницыну к суше. Его машина теряет высоту. Катапультироваться — единственная команда, которая поможет ему.

Динамик доносит с высоты невнятный хрип, клекот. Им, штабистам, не надо объяснять, что это значит. Они тоже летчики. Значит, Куницын выводит машину из падения. Перегрузка оторвала ларинги от горла, погасила голос пилота. Парень борется.

Локаторы отмечают дальнейшую потерю высоты. Катапультироваться! Надо спасти пилота.

Молодец парень. Не растерялся.

Дыхание военного времени ощутимо на командном пункте. Вот в такие напряженные секунды и проверяется боеспособность всей части: если он там, один на высоте, сумел сделать все как надо, значит получил хорошую выучку. Значит, была у него добрая школа.

Все сделано правильно. Катапультирование теперь — единственный выход. Операторы впились глазами в экраны локаторов. Сейчас произойдет раздвоение цели. Кресло, выброшенное из кабины, тоже станет крохотным пятнышком на индикаторе.

Снова хриплый, невнятный голос:

— …та пять… уюсь… Хронометрист отмечает:

— Четырнадцать тридцать.

И тут же — чистый, звонкий голос Кривцова:

— Я — пятьдесят один! Дублирую: «Высота пять, катапультируюсь!» Засеките место! Засеките место.

— Тридцать первый, отвечай! — кричит Кривцов, забыв о том, что ларинги улавливают малейшее колебание голосовых связок.

Молчание.

Кривцов смотрит на приборы: его машина успела потерять 5 тысяч метров. Где-то рядом, в последних витках штопора, падает безжизненный истребитель Куницына.

В шлемофоне звучит голос начальника штаба.

— Вас понял, снижаюсь, — отвечает Кривцов. Четырнадцать тридцать одна. Самолет входит в вираж, и летчик впивается глазами в открывшийся сектор неба: не вспыхнет ли где-нибудь на сером фоне облаков оранжевый огонек парашюта?

Отогнутые назад крылья «МИГа» срезают клочья облаков. Видимость ухудшается.

Скоростная машина предназначена для перехвата, для боя, но не для такого поиска. Не успеешь и голову повернуть, а позади — десяток километров…

Летчики живут как бы в двух разных измерениях времени на земле и на небе. Полет реактивного истребителя — минуты, и в эти минуты расходуются запасы нервной энергии и мускульной силы. Летчик, как и его машина, работает на максимале.

И, быть может, именно поэтому на земле, в быту, в домашней обстановке летчики, как правило, спокойны и неторопливы, сдержанны и нерасточительны на слова и жесты. Они словно аккумулируют нервный заряд, чтобы снова разрядить его в те минуты, когда скорость решает все.

Катапульта выбросила Куницына из мира высоких скоростей, а Кривцов продолжал оставаться в нем. И он ничем не может помочь другу.

Четырнадцать тридцать три.

С аэродрома взмывает спарка. Это самая «тихоходная» машина, которая нашлась на аэродроме.

Правда, о ее скорости лет пятнадцать назад мечтали самые отчаянные летчики. Но время быстро меняет понятия. То, что нчера называлось боевым скоростным истребителем, сегодня — лишь учебная машина.