Читаем Не пропавший без вести онлайн бесплатно

Прошло больше четверти века с тех пор, когда на Волховском фронте в разгар Великой Отечественной войны без вести пропал сотрудник армейской газеты «Отвага» татарский поэт Муса Джалиль. То было суровое время беспощадной борьбы с германским фашизмом, когда герои нередко пропадали без вести и подвиги их оставались неизвестными. Судьбу безвестных героев разделил и поэт-фронтовик Муса Джалиль.

Позднее его жена Амина-ханум писала:

«В июле 1941 года мой муж Муса Джалиль вступил в ряды Советской Армии. Поначалу он был рядовым, затем окончил курсы политработников в Мензелинске и был направлен на Волховский фронт…

С июля 1942 года от Мусы Джалиля перестали приходить письма. Долго ждала я, и вот, наконец, пришло самое худшее известие — Джалиль без вести пропал. Многие годы я не знала о его судьбе».

Долгие годы Джалиль оставался солдатом, пропавшим без вести. Может быть, он так и остался бы безымянным героем, неизвестным остался бы его подвиг, если б не друзья поэта, не его товарищи по перу и оружию. Терпеливо, по крохам восстанавливали они затерянные в войне страницы фронтовой героической биографии поэта. Постепенно этот поиск сделался интернациональным, в него включались все новые и новые люди. Среди них был и автор этой книги.

Но все началось со стихов…

Нашлись первые стихи Джалиля, написанные им в фашистских тюрьмах и лагерях. Их прислал бельгийский партизан Андре Тиммерманс, участник движения Сопротивления. Он долгое время находился в одной камере с Джалилем. Тиммерманс переслал в Советское посольство в Брюсселе пакет, в котором были только стихи и ни строчки о последних днях жизни поэта. Да и сам Андре Тиммерманс, выполнив обещание товарищу по заключению, бесследно исчез. Присланные им стихи, написанные на страничках самодельного блокнота, дышали страстной силой:

Так это же фашистская Германия! Вот где оказался Муса Джалиль! Он писал из каменного мешка тюрьмы Моабит, и его стихи дошли до нас. Но Джалиль верит в немецкий народ, он взывает к внукам Клары Цеткин, к друзьям Тельмана, к соратникам Карла Либкнехта и Розы Люксембург:

О борьбе поэта, пропавшего без вести, о его героическом пути сначала угадывали только по его великолепным, мужественным стихам, которые позже вошли в сборник «Моабитская тетрадь». В этом посмертном сборнике есть стихотворение «Дороги», написанное, как и весь цикл, в неволе, в тюрьме, в кандалах, под топором, занесенным над головой. Стихотворение покоряет оптимизмом несгибаемого борца, преисполнено тихой грусти и страстной веры в большие человеческие чувства, в торжество правды. Вот два четверостишья:

Но судьба поэта сложилась так, что ему самому не суждено было вернуться на Родину. А стихи Джалиля, уже после его смерти, нашли дорогу к сердцам людей, вернулись на Родину. Они рассказывали нам о мужестве поэта, его стойкости и неукротимой воле к борьбе. В них Муса сам подсказывал нам путь, по которому следовало вести поиск. Он писал:

Весной пятидесятого года я приехал в Москву из Берлина, где находился на корреспондентской работе. Случайно на улице встретил своего приятеля поэта Илью Френкеля. Он был чем-то озабочен и расстроен. Показал мне стихи, переведенные с татарского. Они принадлежали Мусе Джалилю. Илья Френкель рассказал о его стихах, присланных из Бельгии, и прочитал несколько строф в своем переводе. Особенно поразили меня строки из стихотворения «Не верь!», обращенные к жене поэта:

Илья Френкель сказал:

— Ты представляешь, кто-то распустил грязный слушок, будто Муса недостойно вел себя в плену… Совершенно бездоказательно. Говорят, что его кто-то видел в немецкой форме. Но этого не может быть! Человек, написавший такие стихи, не может быть предателем.

Мне передалось волнение Ильи Френкеля. В тот же день мы побывали у Амины-ханум, жены поэта, которая жила с дочкой Чулпан в Столешниковом переулке в крохотной, тесной комнатке коммунальной квартиры. Мы написали письмо друзьям поэта в Казань, написали Александру Фадееву и Алексею Суркову, возглавлявшим тогда Союз писателей. С этого и начался поиск. Но пока у нас были только стихи Джалиля, и мы пошли по следам его песен. Стали искать в подтексте стихов подробности боевой биографии поэта. Мы шли по этому следу, сбивались с пути и вновь продолжали поиск.

Так писал Джалиль в одном из своих стихотворений и под ним поставил дату: июль 1942 года. Значит, Муса был ранен и его, обессиленного, захватил враг. Ведь именно в июле того года на Волховском фронте шли очень тяжелые, кровопролитные бои.

А потом мы прочитали такие строки:

Нет никаких сомнений, что это фашистский лагерь, в котором томился Джалиль, откуда он с тоской и надеждой глядел на далекий лес, где:

Так строка за строкой рассказывали нам стихи о жизни Джалиля, о его мыслях, мечтах, надеждах. Потом появились живые свидетели, знавшие поэта в плену, в подполье, в тюрьме. Нашлись документы, письма, рассказывающие о новых фактах жизни и борьбы Джалиля.

Шли годы, и в результате совместных усилий нам удалось во многом восстановить подвиг поэта-патриота, проследить путь его жизни, казалось бы, затерявшейся в войне. Но предстояло сделать еще очень много. В первой книге о Мусе Джалиле, вышедшей в 1959 году, я просил откликнуться всех, знающих хоть что-нибудь о судьбе поэта.

На призыв отозвалось немало людей.

С тех пор многое изменилось. За ратные подвиги в борьбе с фашизмом Джалилю присвоено звание Героя Советского Союза, за посмертные стихи свои он стал лауреатом Ленинской премии. За это время удалось снять многоточия, которыми приходилось заменять неизвестные страницы биографии Джалиля. Теперь мы можем с полной достоверностью рассказать о подвиге солдата-поэта Мусы Джалиля, о стихах и песнях, которые он слагал за колючей проволокой фашистских лагерей, в тюрьме, в камере смертников, оставаясь до конца Коммунистом, Поэтом, Солдатом, Гражданином социалистического Отечества. И навсегда в памяти народа сохранятся строки его стихов:

Далеко-далеко на Казанском тракте в оренбургской степи, за сто с лишним верст от железной дороги стояла глухая татарская деревенька Мустафино. В этой деревне в семье бедняка Мустафы Залилова и родился Муса Джалиль.

Семья Залиловых жила впроголодь. Сколько лет отец надрывался в тяжелом труде, да так и не смог вырваться из беспросветной нужды. Пришлось продавать домишко в Мустафино и подаваться в город. Мустафа храбрился, говорил соседям, что уезжает в Оренбург по своей доброй воле, что там живет родственник, который пристроит его на хорошую должность. Но соседи не завидовали ему: все знали, как горек хлеб и там — на чужбине.

Три года прожили Залиловы в Оренбурге. Отец все старался вырваться из беспросветной нужды, бедности, которая, будто трясина, засасывала семью. Выбраться из нищенской жизни не удавалось, и у отца опускались руки. Все чаще он приходил домой пьяным, едва держась на ногах. Но как только мутный рассвет проникал в окно подвала, он поднимался и снова шел искать работу.

Но чем бы отец ни занимался, денег у него все равно не было. А цены все повышались, продукты дорожали, — начавшаяся война все больше давила своей тяжестью на простых людей.

И несмотря на то что в семье Залиловых почти каждый хоть что-то приносил домой, жить становилось все труднее. Осенью сестренка Зейнаб пошла в школу, но ей не купили ни пенала, о котором она так мечтала, ни грифельной доски. Отец сказал: «Управишься и тем, что есть у Мусы. Коран[1] и грифельную доску будете брать в школу по очереди». Так и учились: один день коран брал Муса, другой — Зейнаб. Но когда коран доставался Мусе, он не мог писать: грифельную доску уносила Зейнаб.

А дома у Мусы появились новые заботы и обязанности — родилась сестренка Хадича, которая перешла на его попечение.

Залиловы жили недалеко от Форштадта — казачьей пригородной слободы на берегу Урала. Как и прежде, мать еще затемно уходила в очередь за хлебом, а возвратившись, отправляла Мусу и Зейнаб в школу. Но часто, не дождавшись ее, ребята уходили в школу голодные.

Мусе пошел двенадцатый год, когда произошла Февральская революция. Как-то на исходе зимы Муса и его брат Ибрагим увидели на улице много людей. Татарские богачи — братья Хусаиновы, золотопромышленник Валиев, меховщик Аюпов ходили во главе демонстрантов к городской управе, ходили вместе с русскими купцами. Разница была только в том, что русские богатеи прицепили себе на поддевки красные банты, а купцы-татары — зеленые.

Дома в тот день отец сказал, что в Петербурге свергли царя, произошла революция, и теперь, может быть, жить станет легче. Но Февральская революция кончилась, а порядки остались старыми.

Октябрьская революция пришла в Оренбург значительно позже, чем в центр России. Казачий атаман Дутов захватил город сразу же, как только узнал, что рабочие и крестьяне свергли в Петрограде власть Временного правительства.

Ранним утром Муса с сестренкой Зейнаб по дороге в школу увидели за мостом на земляной дамбе отряд казаков. А несколько дальше, за спиртоводочным заводом, около афишной тумбы толпилась кучка людей, читая приказ-объявление, напечатанное броскими черными буквами. Муса не утерпел и тоже подошел к тумбе.

Он прочитал приказ до конца, но многого не понял. Под приказом стояла подпись: «Войсковой атаман полковник Дутов». Он объявлял о переходе всей государственной власти в его руки. Город Оренбург объявлялся на военном положении.

Только в январе восемнадцатого года отряды Красной гвардии выбили белоказаков из города и освободили Оренбург. А через день в Оренбурге приняли радиограмму, которую напечатали и расклеили по всему городу. В радиограмме говорилось: «Всем, всем, всем! Оренбург занят советскими войсками…» Под радиограммой стояла подпись: «Ленин».