Читаем Алесь Адамович. Пробивающий сердца онлайн бесплатно
Ирина ЗОРИНА
АЛЕСЬ АДАМОВИЧ. ПРОБИВАЮЩИЙ СЕРДЦА
Алесь стремительно ворвался в нашу жизнь в конце семидесятых, когда Карякин все больше погружался в проблемы ядерной и экологической угроз человечеству. В Адамовиче он нашел заинтересованного собеседника, а потом и соратника.
Обычно, приезжая из Минска, Алесь появлялся в нашей клетушке в Новых Черемушках и, едва устроившись в единственном кресле между стеллажами, столом и карякинским топчаном, немедленно требовал: «Ну, давай все новое, что появилось и что стоит прочитать. Поговорим потом». Тут же погружался в чтение, иногда на многие часы.
Поражала в нем ненасытность, живое восприятие всякого нового слова и немедленная отдача. Мозг его был устроен так, что, едва переварив новые идеи, толкал его обладателя к собственным формулировкам, к сотворчеству и творчеству. А при фантастической его работоспособности результат не медлил сказаться. Порой Карякин посмеивался: «Алесь, с тобой опасно говорить. Тебе скажи что-нибудь, а завтра прочтешь в газете». Алесь действительно оставался партизанским спринтером. Сказал, как выстрелил, и... немедленный результат: готовая статья.
Карякин вообще любил подшутить над неутомимым Адамовичем. В одном своем письме к Даниилу Александровичу Гранину ехидничает: «Завидую и не завидую Вам: этот странный человек — Алесь Адамович наконец уехал от нас к Вам. Войнич ничего не понимала в оводах» [1].
Вот уж к кому можно было отнести знаменитые толстовские слова: «Весь мир погибнет, если я остановлюсь», так это к Адамовичу. Порой казалось, у него вообще не было защитного кожного покрова — сплошные обнаженные нервы. И это притом, что выглядел он вполне спокойным и даже чуть медлительным человеком. Я никогда не видела его кричащим, вышедшим из себя, тем более ругающимся. Он никогда не пил спиртного. Все это знали и подшучивали над ним: Александр Михайлович, знаем, что вы пьете только молоко и кефир. Но, может, позволите себе... стакан крепкого чая? А Карякин нередко сетовал: «Эх, Алесь, Алесь, ты умница и замечательный человек, а если б ты еще и выпивал — цены бы тебе не было», в ответ получал: «Каряка, ты тоже не дурак, но тебе цены не было бы, если бы ты не пил».
Адамович умея сражаться
Интеллигентный, мягкий Адамович в деле был абсолютно непреклонным. Это сразу понял Элем Климов. Когда они писали сценарий «Убейте Гитлера», в какой-то момент Элем прямо сказал Алесю: получается такой жестокий фильм, что вряд ли кто-нибудь сможет его смотреть. Но тот ответил: «Пусть не смотрят. Мы должны это оставить после себя. Как свидетельство войны, как мольбу о мире». У Адамовича перед своим народом, пережившим такую трагедию, был долг.
А когда фильм после всех мытарств был сделан, а на дворе стоял 1985 год и на носу был Московский международный фестиваль, из Минска опять пришел донос на Климова и Адамовича. И председатель Госкомитета по кинематографии Ермаш, испугавшись, решил подстраховаться и собрал Совет киногенералов (Герасимов, Чухрай, Кулиджанов). Все вроде бы одобрили фильм, но каждый сделал замечания. Вот за это и уцепился ушлый чиновник. Предложил Климову учесть замечания, а фильм пока отложить. Элем психанул: «Ничего менять не буду. Можете делать с фильмом что угодно. Я уезжаю». Хлопнул дверью и ушел. Ермаш — за ним.
И тут всем врезал Адамович, обратившись, правда, к Кулиджанову: «Мы литераторы — говно, но такого дерьма, как вы, киношники, я еще не видел. Вы что, не понимаете, что угробили своего товарища? Отдали его и его картину на растерзание». Надо отдать должное Кулиджанову. Побежал за Ермашом. Уговорил. Дали экран. На Московском кинофестивале 1985 года фильм Климова-Адамовича получил первый приз.
Адамович умел сражаться. Он действительно не знал страха или преодолел его навсегда, когда четырнадцатилетним пацаном пошел воевать в партизанский отряд. В конце жизни признался: «Я смерти не боюсь. Я мог мальчишкой умереть на войне. Оставшаяся жизнь мне была в подарок» [2].
Вся его послевоенная жизнь была жизнью живущего после смерти. В самые критические моменты — в дни августовского путча 1991 года и в самую тревожную ночь с третьего на четвертое октября 1993-го, когда, казалось, коричнево-красные фашиствующие молодчики возьмут реванш, — Адамович был поразительно спокоен, решителен и тверд.
Карякин очень рано прочел книги Адамовича — и первую «Сыновья уходят в бой» (1969) и «Хатынскую повесть» (1971), которая так потрясла Элема Климова и стала первоначальным толчком для крепкой дружбы этих трех столь талантливых людей.
Я же встретилась с военной прозой Адамовича много позже, а узнала о нем, как ни странно, из песен Высоцкого. Они уже звучали и переписывались на магнитофон (у кого, конечно, была такая роскошная штука в те годы!). Это были песни к фильму «Сыновья уходят в бой», премьера которого прошла в Москве в 1971 году. Володя пел их нам в доме у Эллы Левиной (она работала в Театре на Таганке). Там собирались ее друзья — Толя Черняев, мы с Карякиным, режиссер Саша Митта с женой Лилей, художницей. Иногда заглядывала Галя Волчек, жившая одно время по соседству.
Однажды во время таких посиделок за столом Володя, который никогда не пил с нами и только пел, рассказал о режиссере этого фильма Викторе Турове, с которым они, почти погодки, сдружились еще на первой картине «Я родом из детства». У Виктора на глазах немцы расстреляли отца, а их с матерью и сестренкой угнали в Германию. Все они оказались в конц лагере под Ахеном. И когда белорусские киночиновники требовали от Турова переснимать сцены о мальчишках, узнавших так рано войну, потому что они-то, чинуши, знали, как надо, — он приходил в ярость. Потом через это пришлось пройти и другому режиссеру Алеся, Элему Климову. Но на все предложения сменить «строптивого» режиссера на картине по повести «Хатынь» Александр Михайлович отвечал решительное «нет».
Осенью 1983 года Адамович и Василь Быков пригласили Карякина в Минск на конференцию, посвященную проблемам войны и мира. Я тоже туда приехала, правда, с некоторым опозданием, у меня там были лекции.
Конечно, на самой конференции было много официальщины. На Адамовича и Карякина, выступивших очень резко против ядерной гонки и нежелания властей обоих лагерей искать пути от «холодной войны» к диалогу, посыпались обвинения в «пацифизме» и «алармизме». Впрочем, для них это было привычно. Даже Д. А. Гранин с присущей ему хитрецой немного охолодил своего соавтора по «Блокадной книге»: «Адамович тащит меня на край пропасти. Нарисовал жуткую картину конца света, а тут еще Карякин добавил — и говорят: работай! А я не могу работать на краю пропасти».
Среди участников конференции было немало интересных людей, и прежде всего, конечно, Василь Быков. Могучая личность, сильная воля и детская открытость.
А после конференции мы поехали в Хатынь. Повесть Адамовича «Я из огненной деревни» обожгла в свое время многих. Но увидеть Хатынь, страшный мемориал, своими глазами, узнать, прочувствовать, что 209 городов Белоруссии было уничтожено, 9200 деревень сожжено, из них 628 — вместе со всеми жителями, что каждого четвертого белоруса унесла война, убил фашизм, — это было потрясение.
Приехали в мемориальный комплекс. Уже на подъезде я увидела огромную скульптуру — «Непокоренный человек». Темная фигура старика с телом мертвого мальчика на руках. Нам рассказали, что сожгли всех, а тех, кто выбегал из горящего сарая, добивали из автомата. Уцелел деревенский кузнец. Обгоревший и раненый, он пришел в сознание ночью, когда каратели ушли. А сын его, смертельно раненный в живот, скончался у него на руках.
Двадцать шесть символических пепельно-бетонных обелисков с колоколом наверху. И перед каждым из сожженных домов — открытая калитка. И «Кладбище деревень», на котором символически похоронены 185 белорусских деревень, разделивших судьбу Хатыни.
Но, может быть, самым сильным памятником Хатыни стала книга «Я из огненной деревни». Что сделал Алесь Адамович со своими товарищами и соавторами — Янкой Брылем и Владимиром Колесником? За три года (1970-1973) они объездили 147 белорусских деревень и записали на магнитофон рассказы чудом уцелевших свидетелей трагедий. «Мы такую правду на себя обрушили, что не до литературы стало, — написал тогда Адамович. — Есть, оказывается, правда, необходимая, большая, которую литература, однако, не в силах не только выразить вполне, но и просто вобрать, удержать. Сознаешь себя не столько "художником", а тем более "поэтом", сколько летописцем, свидетелем и еще проповедником».
Так родилась в Белоруссии, вышла из-под пера белорусского писателя «сверхлитература». А потом эта «сверхлитература» пришла в Россию.
Блокадная книга
В грязи, во мраке, в голоде, в печали,
где смерть, как тень, тащилась по пятам,
такими мы счастливыми бывали,
такой свободой бурною дышали,
что внуки позавидовали б нам...
Ольга Берггольц
Адамович задумал книгу памяти о погибших в блокаду ленинградцах. Ясно было — осуществить такое ему одному не по плечу. Да и не пустит его с магнитофоном работать в «свой» город ленинградское партийное начальство во главе с Романовым. Против начальства надо было выставить очень авторитетного человека. Таким писателем-тяжеловесом мог стать только Даниил Александрович Гранин.
В июле 1941 года двадцатидвухлетний ленинградец Даниил Герман (Гранин — его псевдоним) добровольно вступил в ряды народного ополчения. Первую блокадную зиму отвоевал простым рядовым пехоты. Потом — танковое училище, и оттуда уже офицером-танкистом был направлен на фронт. Дважды ранен, награжден орденом Красной Звезды. В партию вступил в первые дни войны.
В семидесятых годах он был уже известным писателем. Роман «Иду на грозу» (1962) принес ему огромную известность, повести и рассказы «Собственное мнение», «Кто-то должен», «Выбор цели» (о Курчатове) и другие обсуждались не только среди интеллигенции, но и среди широкой читающей аудитории. Он был уже лауреатом Государственной премии (1976) и первым секретарем Ленинградского отделения Союза писателей. Вот и поехал наш «неугомонный овод» (так его называл Карякин) к Гранину, с предложением совместной работы. Но уговорить его оказалось не так просто.
Даниил Александрович, как он сам рассказал спустя годы, считал, что хорошо знает, что такое блокада. Но Алесь Адамович предложил записывать рассказы блокадников. Гранин отказался. Несколько дней шли переговоры. Наконец Алесь уговорил его хотя бы поехать послушать рассказ одной его знакомой блокадницы. И, слушая рассказы блокадников, Гранин, по его словам, вдруг понял, что «существовала во время блокады неизвестная ему внутрисемейная и внутридушевная жизнь людей, она состояла из подробностей, деталей, трогательных и страшных, необычных».
Началась работа, трудная, казалось неподъемная, но очень интересная. Партизан Адамович и офицер Гранин хорошо понимали друг друга, потому что духовно и творчески были близкими людьми. Ни у того ни у другого было и ноты высокомерия, но было понимание смысла и назначения литературы, которая должна менять что-то в нашей жизни.
В городе было еще много блокадников, и они «передавали» писателей друг другу. Сначала Даниил Александрович и Алесь вместе ходили из дома в дом, из квартиры в квартиру, выслушивали, записывали на магнитофон. Потом разделились, чтобы охватить больше людей. У каждого из переживших блокаду была своя трагедия, своя история, свои смерти. Люди и голодали и умирали по-разному.
Гранин был поражен, увидев в каких ужасных условиях жили люди. Столько претерпев в блокаду, они и через тридцать лет после войны оставались в многонаселенных коммуналках.
Скоро оба автора поняли, что напечатать книгу будет невозможно, ведь в официальной пропаганде блокада подавалась исключительно как героическая эпопея, как подвиг ленинградцев. Ни одно ленинградское издательство не решилось взять рукопись не только по идеологическим соображениям, но и по приказу первого секретаря Романова.
Поехали в Москву. В журнале «Новый мир» главный редактор Сергей Наровчатов, сам фронтовик, воевавший на Ленинградском фронте, взял рукопись, прекрасно понимая, что будет трудно. С купюрами, отбившись от цензуры, напечатали в «Новом мире», в декабрьской книжке за 1977 год, главы из «Блокадной книги». Цензура потребовала снять все о людоедстве, о мародерстве, о злоупотреблениях с карточками, о том, что в голоде были отчасти виновны власти, в частности Жданов. Конечно, обо всем донесли главному партийному идеологу, члену ЦК Суслову.
Пришлось авторам идти на уступки. И все равно на них после публикации отдельных глав книги обрушилась критика партийных историков и обвинение в том, что они «разрушают героический образ Ленинградской эпопеи». Но одновременно в журнал стали приходить сотни писем блокадников, которые требовали большей правды.
В те дни Карякин написал письмо Д. А. Гранину. Сам он бредил тогда дневником Юры Рябинкина (из «Блокадной книги»), читал его со своими учениками в школе, заставлял читать всех своих друзей и, конечно, меня. Читать было страшно. А письмо (цитирую частично по машинописной копии) было такое:
