Читаем Медичи. Владыки Флоренции онлайн бесплатно

Matteo Strukul

I MEDICI: UNA DINASTIA AL POTERE

Copyright © Newton Compton editori s.r.l., 2016

I MEDICI: UN UOMO AL POTERE

Copyright © Newton Compton editori s.r.l., 2016

All rights reserved

Печатается с разрешения автора и литературного агентства BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

Издательство выражает благодарность литературному агентству Nova Littera за содействие в приобретении прав.

© С. Б. Воловик, перевод, 2026

© И. М. Аванесян, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

От автора

Написание исторической тетралогии, такой как эта, предполагает, как легко можно понять, безумное и отчаяннейшее, как сказал бы Джакомо Леопарди, изучение материала, потому что каждая деталь, каждая сцена, каждая характерная черточка и традиция той эпохи должны быть изучены, обдуманы и реконструированы задолго до того, как их можно будет облечь в слова.

Не будет излишним напомнить, что рассказ о деяниях Медичи влечет за собой, учитывая временные рамки, повествование о периоде, включающем в себя почти три сотни лет: с начала XV века и до XVIII века; и это только то, что касается эпохи, когда Медичи правили во Флоренции, иначе хронологические рамки были бы намного шире.

Этот факт определил неизбежный выбор: первый роман посвящен фигуре Козимо Старшего (Cosimo il Vecchio), второй – Лоренцо Великолепному, третий – Катерине Медичи, королеве Франции, четвертый – Марии Медичи, первой королеве-консорте Франции.

Придерживаясь подобного подхода к рассмотрению событий, я счел уместным избрать форму повествования, разбитую на картины. Это показалось мне единственной возможностью, позволяющей охватить большой промежуток времени, не опасаясь потерять нить изложения.

Сюжетная линия этой серии книг строилась на внимательном и неоднократном прочтении «Истории Флоренции» Никколо Макиавелли («Istorie Fiorentine» di Niccolo Machiavelli) и «Истории Италии» Франческо Гвиччардини («Storia d’Italia» di Francesco Guicciardini). Выбор был продиктован желанием придерживаться летописей, позволяющих максимально приближенно передать язык, настроение и дух времени. К этому послужившему отправной точкой подходу я добавил, чтобы подкрепить и оживить мои рассуждения видами площадей и куполов, соборов и дворцов, несколько «паломничеств» во Флоренцию – потому что это место и есть История.

И к слову о куполах: только первая глава, в которой речь идет о строительстве чуда ренессансной архитектуры, купола Санта-Мария дель Фьоре, работы над которым возглавлял Филиппо Брунеллески, потребовала тщательнейшего и глубокого изучения. Среди многочисленных монографий, к которым я обращался, упомяну работы Эудженио Баттисти «Филиппо Брунеллески» (Нью-Йорк, 1981) и Росса Кинга «Собор Брунеллески. История великого флорентийского собора» (Нью-Йорк, 2000).

То же самое я мог бы сказать и о сражении при Ангьяри, еще один безусловно важный отрывок, описанный в первой книге, посвященной восхождению к власти Медичи. Признаюсь, я позволил себе здесь некоторую свободу, и вам при желании не составит труда узнать, в чем она состояла; это, наверное, единственная вольность, допущенная мною по отношению к истории. С другой стороны, автор должен же и придумывать что-то, и именно в этой смеси правдоподобия иinventio[1] заключается совершенно особенная магия, свойственная историческому роману.

В любом случае военные техники и некоторые батальные сцены битвы при Ангьяри реконструированы автором очень тщательно и в строгом соответствии с источниками. Среди монографий, к которым я обращался, хотелось бы отметить Массимо Предонацци «Ангьяри 29 июня 1440 года. Сражение, иконография, наемные войска, геральдика» (Сан-Марино, 2010).

Еще одним ключевым вопросом было изучение наемных войск и особых отношений, связывающих в эпоху Возрождения господ и наемных капитанов. Военное ремесло, цитируя Эрманно Олми, было широко распространенным и прибыльным в то время, по крайней мере для тех, кто обладал достаточной смелостью и беспринципностью, меняя хозяев. И в этом отношении для меня имела фундаментальное значение книга Гимела Адара «Истории о мерсенариях и капитанах удачи» (Женева, 1972).

Кроме того, должен подчеркнуть, что вряд ли бы мне удались дуэльные и батальные сцены без изучения учебников по историческому фехтованию и в особенности книги Джакомо ди Грасси «Принципы безопасного использования оружия как для атаки, так и для нападения; использование приемов фехтования и методов самостоятельной тренировки для обретения силы, умения принимать верные решения, ловкости и быстроты» (Венеция, 1570) и Франческо ди Сандро Альтони «Дуэль. Трактат об искусстве фехтования» (ред. Алессандро Ваттистини, Марко Рубболи, Якопо Винни; Сан-Марино, 2007). Что не помешало мне добавить к традиции немного современных ноток, поэтому термины использованы не всегда в своем привычном значении. Надеюсь на ваше снисхождение и прощение.

Также и в части того, что касается временной последовательности моей подачи: я предпочел прибегнуть к приемуcosmesi[2] , жертвуя иногда точностью для облегчения чтения и понимания… однако, надеюсь, читатель простит мне эти небольшие огрехи.

Книга 1. Вхождение во власть [3] Сильвии Февраль 1429 1. Санта-Мария дель Фьоре Он устремил взор в небо. Казалось, там рассыпали лазуритовую пыль. На мгновение ощутил, как мысли начинает вытеснять стремительно подступающее головокружение. Опустил голову, огляделся. Его внимание привлекли каменщики: они готовили раствор для кладки, смешивая известь с белым песком реки Арно. Некоторые, примостившись на устроенных между внутренним и внешним сводами перегородках, на скорую руку завтракали. Трудились на износ, от зари до зари, нередко мастерам случалось проводить на стройке дни и недели напролет и спать посреди строительных лесов, мраморных плит, кирпичей и кусков штукатурки. Более чем в сотне локтей от земли. На деревянных мостках, похожих на черные острые зубы сказочного чудовища, Козимо появился неожиданно. Передвигался он осторожно, внимательно следя за тем, чтобы не оступиться. Когда-то, в самом начале работ, этот непривычный вид сверху на такой знакомый город завораживал его, ошеломлял. Он медленно приблизился к основанию строящегося купола – барабану, как его называли архитекторы и старшие над мастерами. Окинул взглядом площадь у собора: собравшиеся там жители Флоренции, вытаращив от изумления глаза, разглядывали Санта-Мария дель Фьоре. Чесальщики, торговцы, мясники, крестьяне, женщины легкого поведения, трактирщики, странствующий люд – все они словно застыли, вознося в небеса немую молитву, дабы проект Филиппо Брунеллески наконец воплотился. Долгожданный купол уже начинал обретать форму, и преуспеть в этом, наверное, мог лишь этот безумный золотых дел мастер с залысинами, гнилыми зубами и взрывным темпераментом. Козимо увидел его: тот, словно неприкаянный, бродил среди нагромождений строительных материалов и сложенных столбиком кирпичей – погруженный в свои мысли, с почти отсутствующим взглядом, однако на самом деле во власти никому неведомых вычислений и расчетов. Лицо его лучилось: глаза были такие светлые, что походили на капли алебастра, искрившиеся на белой, забрызганной краской и строительной крошкой коже. Из этого часто случавшегося состояния отрешенности зодчего вывела песнь молотков. Это не покладая рук трудились кузнецы. Отовсюду доносились голоса, раздающие советы и указания. Козимо глубоко вдохнул, перевел взгляд вниз, к основанию восьмиугольной конструкции. Там, не останавливаясь, крутилась вокруг своей оси придуманная Филиппо Брунеллески гигантская лебедка. Приводили ее в движение два вола на цепи. Ведомые молоденьким подмастерьем, они флегматично и беззвучно шествовали по кругу и этим вращательным движением запускали в действие зубчатые колеса и шестеренки, что находились в центральной части лебедки, и таким образом отрывали от земли тяжеленные каменные плиты, поднимая их на такую высоту, куда иным способом доставить их было бы совершенно немыслимо. Брунеллески изобрел удивительные машины, спроектировал их, пригласил лучших мастеров и, не давая им отдыха, получил целый арсенал невиданных доселе механизмов, благодаря которым можно было поднимать и перемещать в точно заданные места мраморные плиты, части деревянных ребер и «цепей» для устройства поперечных колец, десятки мешков с песком и известковым раствором. Козимо, наблюдавшему за размахом и слаженностью работ, хотелось крикнуть во всю мощь легких – дать выход радости и удовлетворению. Никто прежде и помыслить не мог о подобном восьмигранном куполе, никто! Перекрыть пространство длиною в шестьдесят два локтя уже казалось чудом, а здесь пролет, над которым возводили спроектированную Филиппо конструкцию, был еще больше, да и к тому же не имел каких-либо видимых опор. Никаких внешних контрфорсов, ни встроенного деревянного каркаса, как предлагал его предшественник Нери Фьораванти. В Опера-дель-Дуомо [4] , заказавшей строительство купола, увидев проект, от изумления открыли рты. Брунеллески был гением или безумцем. Хотя, может, и то и другое. А Медичи приняли с распростертыми объятиями и его гениальность, и его безумие! И первым – Козимо. Он улыбнулся при мысли об этой своей отчаянной смелости и подумал, что возведение сего величественного свода станет значимым событием не только для города, а и лично для него. И, судя по тому, что происходило наверху, было от чего прийти в безудержный восторг, особенно наблюдая, как с каждым днем восьмигранная громада тянется ввысь, – что-то вроде сошедшей с ума Вавилонской башни, меж платформ и помостов которой суетилось бесчисленное множество мастеров: возчики, каменщики, канатчики, плотники, кузнецы, а еще трактирщики, что подвозили вино, и даже повар: он выпекал здесь же свежий хлеб – его раздавали во время коротких перерывов рабочим. Некоторые сейчас взбирались по подвесным деревянным лесам, другие трудились на плетеных ивовых платформах, которые, возвышаясь над крышами окрестных домов, казались птичьими гнездами – словно люди просили аистов помочь им воплотить в жизнь сие грандиозное творение. – Что скажете, мессер Козимо? Тонкий, но твердый голос принадлежал Филиппо. Козимо почти рывком обернулся и оказался лицом к лицу с худым, похожим на призрак Брунеллески. Глаза его лихорадочно блестели; из одежды – только красная туника. Взгляд беспокойный – смесь гордости и враждебности, свидетельствующие о бунтарском и взрывном характере, – который тотчас же смягчался, как только гениальный зодчий видел перед собой человека выдающегося ума. Козимо не знал, относил ли его самого Брунеллески к этой когорте, однако то, что он являлся старшим сыном Джованни Медичи, родоначальника семьи, которая без каких-либо условий поспособствовала финансированию и строительству купола и более других благоволила кандидатуре зодчего, сомнению не подлежало. – Хочу внести ясность: до завершения еще далеко. Самое главное, мессер, – дабы мне было дозволено работать. – Пока среди главных меценатов этого чудо-купола будут Медичи, тебе ничего не грозит. Вот тебе мое слово, Филиппо. Вместе начали, вместе и закончим. Брунеллески кивнул: – А я уж постараюсь выполнить купол как предусмотрено проектом – согласно классическим архитектурным канонам. – Не сомневаюсь, друг мой. Взгляд Филиппо, пока он разговаривал с Козимо, блуждал по сторонам: с каменщиков, которые готовили раствор и укладывали один на другой кирпичи, переходил на кузнецов, чьи молотки стучали без устали; даже возчики, что внизу, на площади перед собором, перевозили на телегах мешки с известью, не ускользали от его внимания. В левой руке зодчий сжимал листок пергамента с одним из многочисленных подготовительных чертежей. В правой руке – долото. Кто знает зачем и что у него на уме. Но таков уж он был. Брунеллески, кивнув на прощание, так же внезапно, как появился, скрылся между деревянными балками и внутренним куполом, словно это колоссальное и беспокойное творение, пышущее жизнью и фонтанирующее энергией, поглотило его. А Козимо теперь мог видеть лишь внушительных размеров деревянные арки и слышать голоса, сопровождавшие подъем очередного груза лебедкой. Вдруг за его спиной раздался резкий, срывающийся от волнения голос: – Козимо! Он, опершись об опоры помоста, обернулся и увидел, как к нему приближается его брат Лоренцо. Козимо не успел даже поздороваться с ним. – Козимо, наш отец умирает. 2. Смерть Джованни де Медичи Едва он переступил порог комнаты – к нему, со следами слез на прекрасных темных глазах, устремилась Контессина. На ней было надето простое черное платье и тонкая, почти невесомая вуаль. – Козимо… – прошептала она, оборвав фразу на полуслове, словно все силы ей приходилось употреблять, чтобы сдерживать плач. Ей хотелось быть сильной для любимого супруга. И у нее это получилось. Козимо обнял ее. Через мгновение она высвободилась из объятий. – Иди к нему, – произнесла, – он тебя ждет. Козимо повернулся к Лоренцо и, первый раз за день, посмотрел ему прямо в лицо. С той минуты, как они спустились по строительным лесам к основанию собора Санта-Мария дель Фьоре и потом стремглав неслись к Виа Ларга, где над окрестными домами гордо возвышалась крыша палаццо Медичи, брат находился рядом. Лоренцо кусал белоснежными зубами губы. Козимо видел, как он подавлен. И как невероятно хорош собой: казалось, обстоятельства не властны над его красотой, однако сейчас лицо брата омрачала печать страдания, а под бездонными зелеными глазами залегли темные круги. Ему не мешало бы отдохнуть, пронеслось в голове у Козимо. В последние дни, когда отец занемог, Лоренцо, не щадя сил и времени, взвалил на себя все заботы о банке. Человек деловой и прагматичный, не очень расположенный к искусствам и философии, однако с умом, бесспорно, живым и находчивым, при любой нужде он, нимало не колеблясь, брал на себя все семейные заботы и хлопоты. Козимо же, вместе с Опера-дель-Дуомо целиком посвятил себя куполу, возводимому над собором Санта-Мария дель Фьоре: следил за строительством и ходом работ. В семье ему отводилась роль стратега и политика; и в том и в другом он в полной мере проявлял себя щедрым меценатом и ценителем искусств. И хотя заказ на сооружение купола был совместным и, строго говоря, относился к ведению сугубо Опера-дель-Дуомо, вряд ли во Флоренции нашелся бы хотя один житель, который не знал, с каким жаром Козимо поддержал, а потом и всячески содействовал победившему в конкурсе Филиппо Брунеллески. Именно Козимо щедро выделял семейные средства, дабы финансировать сие совершающееся на глазах у всех чудо зодчества. Козимо обнял брата. Вошел в опочивальню. Стены комнаты были обиты темной парчой. Тяжелые шторы на окнах задернули, так что контуры предметов едва различались в слабом и тусклом свете. Лишь блики от золотых подсвечников выделялись яркими пятнами. В воздухе стоял удушливый запах оплавившихся свечей. Увидев потухший взгляд отца, его затуманенные смертью глаза, Козимо ясно осознал, что поправить уже ничего нельзя. Джованни де Медичи, человек, благодаря которому семья оказалась на самой высокой ступени в городской иерархии, покидал этот мир. Его лицо, всегда такое решительное и непреклонное, казалось, внезапно накрыла серая, невесомая пелена слабости – бесплотная тень осознанного смирения, делавшая Джованни совсем непохожим на того властного человека, каким его знали. Именно это поразило Козимо более всего. Он не мог поверить в то, что лихорадка могла так скоротечно и с такой жестокостью поразить всего несколько дней назад сильного и полного решимости отца. Посмотрел на мать: она сидела рядом с умирающим, держа его за руку. И хотя страдание наложило отпечаток на ее неброскую миловидность, Пиккарда была по-прежнему хороша собой: длинные черные ресницы с переливающимися на них, будто жемчужинки, слезами, плотно сжатые, алые, словно окровавленное лезвие кинжала, губы. Она прошептала его имя и умолкла – такими бесполезными казались ей любые слова. Козимо перевел взгляд на отца и вновь задумался о настигшей того так внезапно и без какой-либо видимой причины болезни. А блуждающий взор Джованни остановился наконец на сыне, словно он только сейчас заметил его присутствие; в глазах мелькнули непокорные искорки. Даже ослабленный недугом, отец не желал сдаваться. Именно в это мгновение отличавшая его твердость духа придала ему, пусть даже в последний раз, сил. Опершись на локти и тяжело дыша, Джованни приподнялся и сел на постели, откинувшись на пуховые подушки, которые заботливо подоткнула ему под спину Пиккарда. Козимо, давший себе клятву быть сильным, когда подойдет роковой час, не смог сдержать слез. Однако, устыдившись своей слабости, вытер глаза тыльной стороной ладони. Приблизился к отцу. Перед тем как оставить этот мир, Джованни хотел дать последний наказ. Он почти вплотную придвинулся к Козимо. Старший Медичи не сводил темных глаз с сына. В бликах дрожащего света свечей погруженной в полумрак комнаты они сверкали, будто пуговицы из оникса. Голос патриарха, когда он заговорил, звучал глухо и мрачно, словно тревожные раскаты далекого грома: – Сын мой, обещай, что не посрамишь меня на политическом ристалище. Что жить будешь в сдержанности. Как простой житель Флоренции. Однако что в нужный час тебе достанет твердости действовать, как должно. Слова слились в единый поток, и все же Джованни, собрав оставшиеся в эти последние мгновения земной жизни силы, произнес их отчетливо и ясно. Козимо посмотрел в глаза отца, утонув в его темных, сверкающих зрачках. – Обещай мне, – теряя силы, настойчиво повторил Джованни. Его пронизывающие насквозь глаза, казалось, хотели подчинить взгляд сына, а изгибы плотно сжатых губ подчеркивали исполненное решимости и серьезности выражение его лица. – Обещаю, отец, – прерывающимся от волнения голосом без тени колебаний ответил Козимо. – Теперь я могу умереть с миром. Вымолвив последние слова, Джованни закрыл глаза. Скорбные складки на лице наконец разгладились – слишком долго длился этот поединок со смертью, пока он ждал своего обожаемого сына, дабы передать ему свой наказ. В котором заключалось все, чем он жил и дышал: преданность своему городу и народу, умеренность и сдержанность в быту – богатств и возможностей безграничных напоказ не выставлял – и, конечно же, упрямая, а порой безжалостная решимость. Рука его сделалась холодной; а Пиккарда разразилась рыданиями. Джованни де Медичи оставил этот бренный мир. Козимо обнял мать. Почувствовал, как она слаба и беззащитна. По лицу его покатились слезы. Потом, нашептывая ей тихонько слова поддержки, разомкнул объятия, приблизился к отцу и закрыл ему глаза, навечно погасив еще недавно пламенеющий, полный жизни взгляд. Лоренцо послал за священником, дабы тот совершил последний обряд. Потом, увидев, что Козимо выходит, последовал за ним. Казалось, он никак не мог решиться заговорить с братом: боялся побеспокоить, однако Козимо сам кивнул ему, показывая, что готов выслушать. – Говори, что за неотложные дела у тебя? – По правде говоря, речь идет о нашем отце. Козимо удивленно поднял брови. – Я подозреваю, что его отравили, – так, чтобы никто из окружающих не услышал, произнес Лоренцо. Это внезапное откровение поразило Козимо, словно удар молотом. – Что? Как ты смеешь утверждать такое? – схватив Лоренцо за ворот, произнес он. Тот, предвидя подобную реакцию, сжал его руки. – Не здесь, – произнес он, понизив голос. Козимо тотчас сообразил. Он вел себя словно незрелый юнец. Отпустил брата. – Выйдем, – бросил коротко. 3. In cauda venenum [5] Воздух в саду был еще прохладным. На календаре – двадцатое февраля, и, хотя уже близилась весна, казалось, что небо не желало расставаться со своим мрачным нарядом, а в порывах стылого ветра над палаццо Медичи ощущалось дыхание смерти. Из фонтана, устроенного в самом центре hortus conclusus [6] , били струи студеной воды: они отскакивали серебристым бисером от бортиков, а на поверхности чаши тут и там появлялась ледяная корочка. – Ты понимаешь, о чем говоришь? Козимо был в ярости. Он только что потерял отца, а сейчас вынужден выслушивать нелепые инсинуации о заговоре. Хотя чему удивляться? Отец обладал огромным влиянием, да и врагов себе нажил немало; а Флоренция, всем известно, являла собой гремучую смесь: квинтэссенция величия и власти, с одной стороны, и змеиное логово изменников – с другой, где семействам, имеющим значительные капиталы и влияние, не доставляло большой радости наблюдать за стремительным взлетом человека, которому за каких-то двадцать лет удалось создать целую финансовую империю, чьи банки-филиалы открывались не только во Флоренции, но и в Риме, и в Венеции. Раздражало завистников и то, что отец всегда гордился своим простым происхождением и не желал отказываться от корней; к тому же банк Медичи не только не вступал ни в какие альянсы с влиятельными и знатными семействами, но и предпочитал окружать себя людьми обычными, держась в стороне от политики и высоких должностей. Визиты Джованни в палаццо делла Синьория [7] можно было перечесть на пальцах одной руки. Козимо покачал головой. В глубине души он и сам понимал, что предположения брата не беспочвенны. Однако если все обстояло так, как утверждал Лоренцо, то кто мог совершить подобное злодейство? И самое главное, как случилось, что яд оказался на столе отца? Поискал взглядом светлые, живые глаза брата. Замер на долю секунды, словно позволяя тому прочесть в своих бездонных, черных глазах терзающие его сомнения и призывая говорить. – Не знаю, верно ли я поступил, поделившись с тобой, – все это по большей части лишь мои догадки, – начал Лоренцо. – И хотя у меня есть только одно доказательство, сомнения не оставляют меня – слишком уж внезапно и стремительно все произошло. – В этом ты полностью прав. Однако как такое могло случиться? – воскликнул Козимо. – Яд, о котором ты говоришь, в еду мог положить только кто-то из домашних! Отец в последнее время из дому не отлучался, а даже ежели бы и вышел, не стал бы есть или пить вне родных стен. – Да, я понимаю. Именно по сей причине, повторюсь, все это – лишь мои подозрения. А с другой стороны, врагов у Джованни было предостаточно. И еще: я в самом деле пытался убедить себя, что мои домыслы – сплошное безумие, плод разыгравшегося воображения, однако вот что я нашел. Лоренцо держал в руках гроздь темных ягод. Крупные, блестящие, они походили на черные жемчужины – соблазнительные и притягательные. Козимо недоуменно взглянул на брата. – Красавка, – произнес Лоренцо. – Растение с темными цветками и ядовитыми плодами. Растет в полях, часто рядом с древними развалинами. Однако, как это ни странно, сию гроздь я нашел здесь, в нашем доме. Открытие потрясло Козимо. – Ты понимаешь, что означают твои слова? Ведь если это так, получается, человек, вхожий в наш дом, строит козни против семьи Медичи. – Еще одна причина, дабы держать подозрения при себе. – Да уж, – согласился Козимо, – возразить нечего, однако сие все равно не помешает нам докопаться до истины, даже если истина окажется невыносимо жестокой. Уповаю на то, что подозрения наши несостоятельны, потому как иначе, клянусь, Лоренцо, я своими руками покараю того, кто повинен в смерти отца. Козимо вздохнул. Ощутил, как нелепо звучат эти пустые угрозы и к тому же порождают в нем столь острое чувство беспомощности и потерянности, что ему едва удавалось с ним справляться. – Не думаю, что во Флоренции сложно раздобыть подобного рода яд. Ты так не считаешь? – В словах Козимо звучала обеспокоенность, потому как было горько признать, что в их городе лишить кого-то жизни не составляло труда. А учитывая огромное состояние, наследником которого он являлся, впредь ему следовало вести себя вдвойне осторожно. – У любого мало-мальски толкового аптекаря имеются в запасе ядовитые травки, и приготовить из них снадобье или отвар – пустяковое дело. Козимо обвел взглядом внутренний двор. Серый, пустынный – совсем как это зимнее утро. Вьющиеся по стенам растения напоминали мрачную, трепещущую на ветру паутину. – Хорошо, – произнес после недолгого раздумья, – поступим так. Ты проверишь, справедливы ли наши догадки касаемо отравления. Домашних посвящать не будем. Надлежит истребить всякую тень подозрений, либо облечь их достоверность в форму. Если же и впрямь отец умер не своей смертью, я желаю взглянуть в глаза человеку, лишившему его жизни. – Непременно, брат, я не успокоюсь, покуда этот аспид с человеческим лицом не получит имя. – Да будет так. Однако надо возвращаться – нас, наверное, уже заждались. Лоренцо кивнул, и они вошли в дом. А на сердце тяжелым камнем давило мрачное предчувствие. 4. Последняя воля Во дворце для прощания с покойным и чтения молитв устроили зал. Отдать последнюю дань Джованни приходили представители самых влиятельных семей Флоренции. Даже те, кто при жизни считал его заклятым врагом. Среди последних, конечно, Альбицци, негласные хозяева города. Лицо Ринальдо [8] , как всегда, выражало презрительное высокомерие. И все же избежать прощального визита он не мог. Два дня в палаццо Медичи тянулся непрерывный поток людей из самых именитых и уважаемых семейств города. После того как все закончилось и торжественно, но без излишней помпы, отслужили похоронную мессу, Козимо, Лоренцо и их супруги собрались в одном из залов дворца, дабы выслушать последнюю волю отца. Иларионе де Барди, поверенный семьи и близкий друг и душеприказчик Джованни, только что вскрыл печати на свитке и готовился огласить последнюю волю усопшего. Лоренцо выглядел озабоченным. Казалось, его одолевали какие-то мрачные мысли. Наверняка ему что-то удалось узнать, подумал Козимо. Очень скоро они обсудят, как продвигается дело. А тем временем Иларионе начал читать: – Дети мои, единственные мои наследники, посланием сим извещаю вас, что решил я не составлять завещания, потому как уже давно поставил вас себе в помощь на руководство банком, поручив вам дела, касаемые управления оным и всякой иной деятельностью. Знаю, что время, означенное мне волей Господа нашего в день появления моего на свет, истекло, и не покривлю душой, если скажу, что умираю в спокойствии, потому как вас оставляю в здравии, достатке и благополучии, а также в силах и возможностях жить во Флоренции достойно и честно, как и приличествует вам, в кругу друзей и при полной их поддержке. Чувствую, что могу сказать – смерть меня не страшит, потому как понимание имею твердое и ясное о том, что не обидел никого при жизни, а и паче того, по мере возможностей моих, дела благие вершил и нуждающимся помощь оказывал. Посему призываю и вас поступать так же. И коли жить вы желаете в уважении и без страха – надобно блюсти законы, не отбирать у ближнего принадлежащего ему по праву, и тогда зависть людская и опасности обойдут вас стороной. Говорю сие, дабы запомнили вы крепко-накрепко: там, где начинается свобода других, ваша – заканчивается, а и потому еще, что ненавидит человек не за то, чего ему не дадено, а за то, что у него отнято. Посему пекитесь о своих делах – и воздастся вам за труды, да во сто крат боле, нежели тем алчным и до чужого добра охочим, что состоянья свои на ветер пускают, а под конец жизни существованье влачат жалкое и безрадостное. Уверен я, что лишь в соблюдении сих простых правил здравого смысла мне удалось – вопреки проискам недругов, поражениям и разочарованиям, омрачающим порою нашу жизнь, – не только сохранить репутацию мою в этом городе незапятнанной, а и даже укрепить ее. Не сомневаюсь я, что, следуя сим советам, сохраните вы и умножите вашу. А коли предпочтете вести себя иным манером, так с той же уверенностью скажу, что конец вас ожидает печальный, и схож он будет с концом тех, кто и свою жизнь погубил, и на близких своих навлек все мыслимые несчастья. Благословляю вас, дети мои. Иларионе замолчал. По лицу Пиккарды текли слезы. Плакала она беззвучно, только на щеках оставались влажные дорожки. Достала платок из тончайшего льна, вытерла глаза. Она не вымолвила ни единого слова: ей хотелось, чтоб воля и слова Джованни подольше оставались в воздухе, чтоб отпечатались в памяти и стали для сыновей непреложным кодексом поведения. После недолгой паузы Иларионе задал, казалось бы, очевидный, однако совершенно справедливый вопрос: – Теперь, когда воля Джованни исполнена, я спрашиваю вас: как мы поступим с банком? Слово взял Козимо. – Для начала созовем всех факторов [9] – пусть они прибудут во Флоренцию с докладом о том, как обстоят дела в наших филиалах в Италии. Заняться этим я прошу тебя, Иларионе. Поверенный семьи Медичи с достоинством кивнул. После чего откланялся и покинул зал. Пиккарда, ожидавшая Козимо в домашней библиотеке, встретила его пристальным и твердым взглядом; обычно это означало, что она собирается сообщить что-то важное. Мать сидела в изящном, обитом бархатом кресле. В камине потрескивали раскаленные докрасна угли, и время от времени к кессонному потолку, словно мятежные светлячки, устремлялись искорки. Длинные, теплого каштанового цвета волосы Пиккарды поддерживал расшитый, отделанный по краю жемчугом чепец; ниспадающий на плечи капюшон переливался золотыми нитями и драгоценными каменьями. Подбитая мехом чоппа [10] цвета лазурита – близкого к насыщенному индиго, – выгодно оттенявшая ее темные глаза, была туго повязана великолепным серебряным поясом. Ей приходилось придерживать руками тяжелые складки наряда – сей невольный жест со всей очевидностью указывал на впечатляющее количество роскошной ткани, пошедшей на изготовление платья. Манжеты длинных, расширяющихся в локте и тем напоминающих формой птичий зоб рукавов, как и пояс, были украшены серебряным шитьем и имели разрез, через который проглядывали узкие рукава гамурры [11] из серого тисненого бархата, на изготовление которых, без сомнений, потребовалось немало долгих часов кропотливейшего труда. Даже несмотря на тяжесть и горечь утраты, Пиккарда была прекрасна и полна решимости поговорить с сыном – дабы увериться, что он в полной мере осознаёт, какая ответственность ложится теперь на его плечи. Конечно, Козимо неглуп, однако для человека, которому надлежало распоряжаться огромным наследством, страстное увлечение искусствами и художниками могло стать, по ее мнению, помехой. А потому Пиккарда не могла позволить, чтобы меж ней и сыном оставались недомолвки или недопонимания. Она желала убедиться – Козимо осознаёт, что его ожидает. – Сын мой, – начала она, – сказать яснее и с большей любовью, нежели сделал твой отец, невозможно. И все же уверена я, что, находясь на смертном одре, дал он тебе и другие наказы. Флоренция – она как своенравный племенной жеребец: при всем своем великолепии нуждается в твердой руке. Каждый день. И на пути своем ты встретишь не только тех, кто готов помочь и поддержать твои начинания, но и бездельников и негодяев, готовых без колебаний перерезать тебе горло, а еще и врагов: хитрых, изощренных, которые попытаются воспользоваться твоей честностью и добрым сердцем. – Я не так неискушен, матушка, – возразил Козимо, подумав о том, как недалеки от истины ее слова. – Позволь мне продолжить. Знаю, что ты не таков и что стараний для процветания семьи приложил немало, однако со смертью Джованни все усложняется, сын мой. Не сомневаюсь, ты найдешь свою дорогу и сумеешь пройти по ней, не поступившись убеждениями и не нарушив отцовской воли. Я лишь прошу тебя не сворачивать с верного пути, а для того в поступках и деяниях своих взять за пример стоиков, сие означает – стремиться к общему благу, соблюдать во всем умеренность, также не ставить себя выше рядовых граждан и не кичиться тем, что имеешь. Знай, что отныне я всегда буду рядом, и главнейшей моей заботой станет – следить, дабы семья наша тебе во всем поддержку оказывала. Однако помни: хоть банк наш и процветает, а род Медичи уважаем и влиятелен, – коварных врагов у нас много. В особенности говорю я о Ринальдо дельи Альбицци. Остерегайся иметь с ним дело, от интриг его политических держись подальше. Помни – человек он безжалостный и в средствах неразборчивый. Амбициям его границы неведомы, и я уверена – он ничем не погнушается, лишь бы тебе навредить. – Я буду настороже, матушка, и сумею постоять за себя. – Разумеется, можешь во всем положиться на брата. Я всегда считала, что характеры ваши и душевный склад удивительно дополняют друг друга. Он – стремительный, порывистый; ты – рассудительный, взвешенный. Там, где Лоренцо действует, ты размышляешь и лишь затем, имея перед собой полную картину, предпринимаешь что-либо, – сия замечательная и полезная черта очень пригодится в жизни. Будьте всегда рядом, слушайте и уважайте мнение друг друга. Возвращаясь к тому, что тебя ожидает: старайся заниматься своими делами, однако помни – важно предвидеть шаги противника. Джованни всегда с невероятным упорством избегал участия в политической жизни города, я же, напротив, была с ним в этом не согласна. Полагаю, следует придерживаться золотой середины – оставаясь близким к народу, нашему давнему союзнику, не отказываться в то же время от политических должностей и ролей общественных: так и простому люду посодействуешь, и заботы сословия благородного уважишь, и поддержку влиятельных семей сохранишь. В общем, сын мой, хочу сказать, что, дабы поддержку себе обеспечить удвоенную, отстраняться более от политики нельзя. Козимо прекрасно понимал: советы матери мудры и справедливы. Почтительно кивнул. Однако Пиккарда еще не закончила. – Не мне тебе рассказывать, что Джусто Ландини, подстрекаемый, как говорят, Джованни ди Контуджи, поднял восстание в Вольтерре. И причины того кроются в Кадастре [12] , который приняли при поддержке твоего отца. Говорю сие, потому как мы не можем оставаться в стороне и должны сделать выбор. Рвение, с коим ты отдаешься работам по возведению купола, достойно всяческих похвал, однако и отстраняться от жизни политической долее нельзя – сие может дорого нам обойтись. Посему подумай и об этом. Я не прошу тебя уйти с головой в политику – такой внезапный интерес к делам общественным крайне насторожил бы Ринальдо дельи Альбицци, однако ж и позволить ему и его семье принимать все важные для города решения мы тоже не можем. Флоренция стоит на пороге войны с Вольтеррой, и наша позиция должна быть ясной. – С другой стороны, предать пополанов [13] и плебс [14] мы тоже не можем, – заметил Козимо. – Кадастр, горячо поддержанный нашим отцом, помог именно простым жителям Флоренции: ведь основное бремя налогов возложили на знать. – Однако Ринальдо дельи Альбицци так и не простил этого отцу. И сейчас мы не можем пойти против него – вот что я пытаюсь сказать тебе. – Знаю. Ринальдо расправляется с несогласными, потому пошел со своими людьми и Паллой Строцци против Джусто Ландини. – Именно. Твой отец встал бы на сторону нобилей [15] , однако сделал бы это, не принимая слишком категоричную позицию. И сделал бы правильно. Дать понять, на чьей мы стороне, – вот что сейчас важно. Говорю сие, дабы донести: ты более не можешь позволить себе жить по своей охоте, не держась ясной политической линии, а и тем паче разглашая свои намерения. А значит, не отрекаясь от того, о чем имел радение отец, тебе должно поддержать Флоренцию. Ведь Джованни стремился подчинить то, чем владеешь, – а значит, и то, чем жертвуешь на общее благо, – принципам пропорции, и в том не было ничего дурного. А посему я не вижу противоречия в том, чтоб поддерживать сей принцип и воспротивиться мятежу в восставшем против Флоренции городе. – Это мне известно, – вздохнул Козимо, – думаю, что – дабы не возникло ощущения, будто я в такой час желаю выделиться без меры, – все же примкну к знатным семействам, однако сохраняя в то же время наше положение защитников народа и всякого простого люда. Ведь если мы потеряем доверие обычных жителей, все, о чем радел отец, пойдет прахом. Пиккарда согласно кивнула. Козимо рассуждал здраво и взвешенно. Лицо ее озарила – пусть и проникнутая горечью утраты – улыбка. Однако не успела она вымолвить и слова, как в библиотеку ворвалась Контессина. Глаза ее были широко распахнуты, – казалось, в нее вселился дьявол. – Джусто Ландини… – закричала она срывающимся голосом. – Джусто Ландини мертв: убит Арколано и его приспешниками! [16] 5. Ринальдо дельи Альбицци – Наконец-то старик отдал богу душу, Медичи теперь не скоро оправятся. Ринальдо дельи Альбицци ликовал. В нарядном фарсетто [17] из зеленой парчи и кальцабраке [18] того же цвета он сидел в трактире небольшого постоялого двора. Палла Строцци поглядывал на него искоса: – К чему это ты ведешь? Полагаешь, сейчас самое время нанести удар по этим проклятым ростовщикам? Ринальдо, словно не слыша вопроса, поправил каштановые кудри. Снял кожаные перчатки и бросил их на деревянный стол. Он не сводил хищно блестевших глаз с приближавшейся к ним прекрасной трактирщицы. Так и не удостоив ответом Паллу. Ринальдо нравилось заставлять ждать. Таков был его излюбленный способ подчеркнуть существовавшее меж ними, несмотря ни на что, различие. Семья Строцци влиятельная, слов нет, однако не настолько, как Альбицци. Да и сам Палла – всего лишь жалкий гуманист, бумагомаратель, пусть и не без способностей, однако совершенно никчемный. Дабы чего-то достичь, требовались напор и жажда крови, – а он напрочь лишен и того и другого. – Принеси-ка нам ногу ягненка, – обратился он к прекрасной трактирщице, – а еще хлеба и красного вина. Да поторопись – голодны мы после сражений изнурительных. Пока женщина, шурша подолом юбки, шла на кухню, Ринальдо нет-нет да и поглядывал на нее. Открытое лицо, длинные черные волосы, карие глаза с золотистыми крапинками. Что-то неуловимое в ее формах будоражило ему кровь. – Забавно видеть, как ты похваляешься воинскими подвигами, когда мы и пальцем не пошевелили… Полагаю, это составляет часть твоего сомнительного способа сражать наповал простолюдинок, – заметил Палла Строцци, в голосе которого звучали обиженные нотки. Он не выносил эту манеру Альбицци не отвечать. А случалось такое чаще, чем ему бы того хотелось. Вместо ответа Ринальдо улыбнулся. Перевел взгляд на сидящего напротив Паллу. – Мой славный Палла, – заговорил он, – начну издалека. Разве Совет Десяти [19] не поручил нам встать во главе войска в походе на Вольтерру, дабы подавить восстание, и разве не наладилось все без нашего вмешательства? Ведь ты же видел ее – голову Джусто Ландини, насаженную на кол! И помнишь, что подвигло Джусто восстать против Флоренции, разве нет? – Еще бы! – воскликнул Строцци. – Все из-за новых налогов, взимаемых по Кадастру. – Предложенному кем?.. – подначивал Ринальдо дельи Альбицци. – Джованни де Медичи. – Именно. – Однако расплата за неслыханную дерзость пришла Джусто от его же сограждан. Арколано со своими приспешниками отрубили ему голову. – Позволю себе добавить, что таким образом, как верно ты подметил, они избавили от грязной работы нас. Совесть наша чиста, как майское небо в ясный день, и к тому же мы увенчаны славой, потому как вернули Вольтерру под надежное крыло Флоренции. – Даже не шевельнув пальцем, – заключил Палла Строцци. – Точней не скажешь. Идем дальше, – продолжил Ринальдо. – Не секрет, что Никколо Фортебраччо прозябает в Фучеккьо, – сие так же верно, как и то, что именно Джованни Медичи более остальных во Флоренции ратовал за мир, и сей факт привел к тому, что Никколо оказался не у дел. Тебе есть что возразить? – Я же не безумец, – раздраженно отозвался Строцци, – однако не надо со мной играть, Альбицци. – Я и не думаю, ты сам скоро все поймешь. Итак: то, что восставшую Вольтерру благодаря хитроумно разыгранному мессером Арколано плану вернули Флоренции, obtorto collo [20] , сомнений не вызывает. – Если убийство Джусто Ландини позволительно именовать хитроумно разыгранным планом. Ринальдо раздраженно отмахнулся. Он не выносил притворного правдолюбия Паллы – к чему подчеркивать столь незначительные детали? – Глупости, – возразил он, – вряд ли мы вправе рассчитывать, что Флоренция станет нашей, если даже крови не готовы пролить. – Ну за этим-то дело не станет, Альбицци, я лишь предпочитаю называть вещи своими именами. – Палла прекрасно понимал, что, настаивая на своем, выведет собеседника из себя, и делал это намеренно. В конце концов, разве он не ровня Ринальдо: ни в чем ему не уступает. – Друг мой, давай не вдаваться в излишние тонкости. Прибереги свои уловки для других. Вернемся к нашим делам: Никколо Фортебраччо только и ждет повода, дабы вновь начать опустошать города и насиловать женщин… – И как с ним не согласиться? – прервал его Палла, пожирая глазами прекрасную трактирщицу, которая принесла ароматный хлеб, кувшин черного, как смертный грех, вина и два деревянных кубка. Она наклонилась над столом, и глубокий вырез ее простого платья открыл взору собеседников белоснежную упругую грудь. Палла даже щелкнул языком – так, словно отведал изысканнейшее лакомство. Женщина, казалось, не обратила на это внимания и, провожаемая взглядом Строцци, вернулась на кухню. – Ты бы не за трактирщицами волочился, а слушал меня да не прерывал, старый греховодник, – не преминул упрекнуть его Альбицци. – Вижу, и ты разделяешь неуемные аппетиты Фортебраччо, однако речь сейчас не о том! – А о чем, ради всего святого? – спросил, разливая вино, Строцци и тут же осушил свой бокал, ощутив, как живительный нектар приятным теплом разливается по телу. – О том, что хочу тебе втолковать: славно бы развязать войну. Только втянув город в очередное кровавое противостояние, мы ввергнем его в полный хаос, а значит, и без труда станем в нем хозяевами. – Ты так в самом деле считаешь? – Лицо Паллы выражало недоумение, и потому он засыпал Ринальдо вопросами. – В самом деле уверен, что подобная стратегия наилучшая? Правильно ли я понял: ты намереваешься вступить в тайный сговор с Фортебраччо и, воспользовавшись обидой, которую он затаил против жителей Флоренции, подвигнуть его на войну с Республикой, а потом благодаря, если можно так выразиться, пролитой им крови и посеянному ужасу завладеть городом? – Ну да, замысел мой таков, к тому же и война, в общем-то, ненастоящая. Поубивает Фортебраччо мелких людишек, глядишь, под горячую руку и Козимо со всем семейством подвернется, и вот тогда вступим мы: остановим грабежи и убийства – таков ведь уговор – и с легкостью, не замарав рук, захватим власть. Ты так не считаешь? Палла покачал головой. – Совсем меня не убедил, – произнес неуверенно. – Не лучше ли подождать более подходящего случая? Ты ведь знаешь, что Никколо да Уццано дружен с Медичи, и коли придет на помощь Козимо, одолеть его и завладеть городом будет не так просто, как ты говоришь. – И что ты тогда предлагаешь?! – взорвался Альбицци. – Джованни де Медичи умер, его состояние и бразды правления семейными делами перейдут в руки сыновей. Лоренцо предсказуем, Козимо же не так прост. Он не раз доказывал свое умение достойно выходить из сложных ситуаций. Купол главного собора города – Санта-Мария дель Фьоре – возводится при его поддержке, и всем известно об отношении к нему Святого престола. Конечно, он прикидывается великим меценатом и делает вид, будто держится в стороне от распрей и дрязг, однако на самом деле изворотлив и безжалостен, как отец, а может, и поболе. Правда заключается в том, что он – ростовщик и готов подкупить любого и, ежели мы его не остановим, не только нас подомнет, а и всю Республику к рукам приберет. Палла раздраженно фыркнул: – Да уж, а ведь учитывая, что заказчиком этого грандиозного сооружения выступила Опера-дель-Дуомо, купол Санта-Мария дель Фьоре – это не только дело Медичи и этого выскочки Филиппо Брунеллески, который, насколько я осведомлен, разошелся не на шутку… – Это уж слишком! – оборвал его на этот раз Ринальдо. – Да, слишком, – с готовностью согласился Палла, – и что еще хуже: оттеснил Лоренцо Гиберти, а ведь его, как и Филиппо, назначили следить за строительством! – Да, да, знаю – тебе это словно кость в горле, однако придется смириться, разглагольствования о культуре наших проблем не разрешат! – снова вскипел Ринальдо, с трудом выносивший постоянные отклонения собеседника от темы, да еще и касаемые материи, совершенно ему чуждой и далекой, – искусства. – В любом случае, – продолжил Строцци, – не вижу, какую выгоду мы извлечем, разорив наш город лишь для того, чтобы прикончить Козимо. Проще нанять пару убийц. Разве не разумней отдать на растерзание Фортебраччо не Флоренцию, а другой город? И возможно, даже заручиться поддержкой Совета Десяти? В воздухе еще звучали заманчивые, полные намеков слова, когда трактирщица вынесла деревянный поднос; на огромном блюде дымилась разрезанная пополам нога ягненка. От двух небольших мисок шел аромат томленой чечевицы. – Восхитительно, – невольно вырвалось у Ринальдо, когда кушанья оказались на столе. – Что ты говорил? – Говорил, что, полагаю, нам более повезет, ежели мы сумеем убедить Фортебраччо направить свои кровавые интересы в сторону Лукки. – И какая нам от того выгода? – А такая, что под предлогом расширения территорий мы узаконим новую войну, однако при этом нам не придется пособничать нападению на наш город. Ибо сие представляется мне чистым безумием. Скажу больше. В первой части твой план безупречен: набить карманы Фортебраччо, дабы пробудить его воинственный дух. Только вот натравил бы я его на Лукку. Ты ведь сам говорил, что ему до смерти наскучила однообразная жизнь в Фучеккьо, что он опасен и неуправляем, – разве сие не является прекрасным оправданием того, что, желая утолить кровавые аппетиты Фортебраччо, мы направим его против города Паоло Гвиниджи. Я вхожу в Совет Десяти, у нас обоих есть верные союзники – потому, полагаю, мы без труда убедим верховную магистратуру высказаться в поддержку военной кампании, дабы раз и навсегда утвердить в Лукке наше господство. В точности как случилось с Вольтеррой. Фортебраччо нападет на город и возьмет его в осаду. И в очередной раз именно мы, посланники Флоренции, принесем мир и спокойствие в побежденную и разоренную Лукку, обеспечив себе тем самым поддержку тощих пополанов и простых жителей Флоренции, да к тому же укрепим наши позиции в городе против Медичи, ведь мы – спасем Республику. Альбицци размышлял. Идея казалась не такой и плохой, однако Палла слишком уж витиевато излагал мысли. Не произнеся ни слова, Ринальдо взял ногу ягненка, ухватил зубами и оторвал кусок сочного мяса от белой косточки. Они только что одержали верх над Вольтеррой, однако останавливаться нельзя, в этом он был согласен с Паллой, а мысль еще более усилить свою власть и политическое влияние посредством военного превосходства и расширения флорентийского господства казалась ему очень неглупым ходом, дабы свести почти на нет роль Козимо де Медичи. Да и потом, на войне всякое может случиться: кинжал в спину, фатальный взмах шпаги… Смерть таилась повсюду, и Ринальдо намеревался сам решать, когда, как и с кем это произойдет. Роль наблюдателя его не устраивала. – Ну что ж, решено, война так война, – произнес он, подняв кубок. Палла Строцци последовал его примеру, поддержав тост. – Заставим замолчать этого проклятого отпрыска дома Медичи. – Ринальдо осушил кубок. Вино, оставшееся на губах, в желтом свете свечей казалось запекшейся кровью. Зловеще хмыкнул. – Дни Козимо сочтены, – добавил, понизив голос. 6. Парфюмерша В том, что касалось ядов, Лоренцо нельзя было назвать новичком. Страсть к травам и порошкам, унаследованная от матери, являлась одним из его многих достоинств. Он не учился аптекарскому ремеслу, не владел передающимися из поколения в поколение секретами алхимии, и все же кое-что из материнского увлечения не прошло для него бесследно – по крайней мере, он знал, кто из аптекарей во Флоренции мог без особого труда раздобыть ядовитые порошки и травы. Не сказать, что сие знание очень облегчало задачу, однако в любом случае могло служить отправной точкой; ведь, говоря начистоту, он почти не сомневался, что отец умер не своей смертью. Что-то подсказывало ему: у такой внезапной и скоротечной болезни имелся пособник. Кем он являлся и зачем на это пошел – Лоренцо пока не знал. Вопросы роились в его голове, а вероятные ответы лишь множили их. Потому он решил подойти к делу без излишней спешки, следуя – надо сказать, довольно разумно – надежному и испытанному методу: добраться до истоков преступного замысла, начав с последнего дня жизни Джованни. Потому сразу после похорон Лоренцо приступил к исполнению плана: несколько дней с пристрастием, переходящим временами границы дозволенного, допрашивал аптекарей, которые, на его взгляд, могли дать полезную информацию. Конечно, он рисковал и пару раз переусердствовал, однако, с другой стороны, все знали, кем он являлся и, что еще важнее, кого представлял. Потому даже те, с кем уж и вовсе не миндальничали, поостереглись жаловаться – иметь такого врага, как Медичи, небезопасно. Однако приходилось признать, что все это ни к чему не привело – Лоренцо не продвинулся ни на шаг. В то же самое время он вместе с Козимо приглядывал за всеми, кто находился в услужении в палаццо Медичи. Задача была не из легких, однако в конце концов подозрения сосредоточились на молоденькой, недавно нанятой служанке с волосами цвета воронова крыла. Она приходила пару раз в неделю помогать постоянной прислуге. Лоренцо навел справки на ее счет и выяснил, что раньше она держала во Флоренции парфюмерную лавку. Звали ее Лаура Риччи. Потому братья решили, что уж если кто и знал толк в колдовских снадобьях и прочей бесовщине, то точно она. Разумеется, чтобы не вызвать подозрений, действовали они с величайшей осторожностью. Лоренцо взялся проследить за ней, чтобы выяснить, где она живет, и попытаться поговорить. Действовать надлежало аккуратно и осторожно. В сущности, никаких доказательств ее причастности к отравлению не существовало. Однако, несомненно, более остальных подозрения вызывала она. Именно поэтому в эту минуту Лоренцо тайком следовал за прекрасной парфюмершей. Ему пришлось довольно долго идти за ней по темным, грязным, покрытым коркой засохшей крови и обрезками забитых животных улочкам города. Горячие споры, касающиеся мясников, являлись vexata quaestio [21] в городе, потому как телеги и тачки с тушами животных, беспрерывно снующие взад-вперед, почти всегда оставляли после себя на центральных улицах кровавые следы и мясные обрезки. От исходившего от них тошнотворного запаха, к которому, ко всему прочему, примешивался какой-то приторно-сладковатый душок, выворачивало наизнанку. Совет Двухсот [22] неоднократно поднимал этот вопрос, однако ни одна городская институция, в компетенцию которой это входило, так и не решила, что делать. Кто-то даже предложил перенести все мясные лавки Флоренции на Понте Веккьо, но в итоге так ничего и не предприняли. В общем, Лоренцо неотступно следовал за женщиной: после Меркато-делла-Палья прошел по Понте Веккьо и оказался в Ольтрарно. Здесь парфюмерша, миновав Оспицио-пер-и-Вьянданти [23] , проследовала в сторону моста Санта-Тринита, потом свернула в переулок с левой стороны улицы и остановилась перед дверью, за которой, по всей видимости, находилась ее лавка. Достала ключи, вставила один в замочную скважину. Прежде чем открыть, посмотрела по сторонам – во взгляде сквозило с трудом скрываемое беспокойство: она словно чувствовала, что за ней следят. Убедившись, что поблизости никого нет, вошла. Помещение освещалось скудно – всего четыре свечи в железной люстре под потолком. Чтобы комната не казалась такой мрачной, Лаура открыла сундук и достала оттуда несколько сальных свечек. Воткнула их в трехрожковый серебряный канделябр и поставила его на загроможденном стеклянными колбами с травами и разноцветными порошками прилавке. Внутри стало светлее, однако едва она, проверив, плотно ли закрыты ставни, облегченно выдохнула, как ее заставил вздрогнуть неожиданно раздавшийся голос. В углу, в обитом бархатом кресле, сидел мужчина. Выглядел он для здешних мест необычно. Бездонные голубые глаза, длинные рыжие волосы. Полностью черная одежда придавала его наружности мрачности и тревожности. Усиливала впечатление спадающая с одного плеча такого же цвета накидка. Надетый поверх костюма фарсетто с металлическими пластинками свидетельствовал о его принадлежности к военным, на это же указывали и крепившиеся к поясу небольшие ножны для кинжала, который сейчас он держал в руках. Как и разрезанное – очевидно, этим самым кинжалом – на четыре части яблоко, которое он уже успел надкусить, а потому лицо его выражало нескрываемое удовлетворение. – Явилась, значит, mein Kätzchen? [24] Голос у него оказался неприятный: резкий и колючий, словно лезвие ножа, к тому же постоянно срывался – казалось, что ему с трудом удавалось сохранять выбранную интонацию. В некотором смысле этот голос существовал сам по себе: то походил на хрип, то становился писклявым – мужчина почти не мог с ним совладать. Во всяком случае, так, как бы ему того хотелось. – Боже мой, Шварц, – произнесла Лаура, – ты меня напугал. Швейцарский наемник молчал и, не отводя глаз, долго смотрел на нее. Увидел, как она вздрогнула под его леденящим душу взглядом. – Ты меня боишься? – спросил. – Да. – Правильно. Они что-то заподозрили? – Да. – Я так и думал. А впрочем, ты сделала то, что должна была. Даже если они и догадались о чем-то, уже слишком поздно. – Что ты имеешь в виду? – Подойди ко мне. Она не шевельнулась. Он ни за что бы не признался, однако именно это возбуждало его еще больше. Ему нравились темпераментные женщины. И уж кто-кто, а Лаура на отсутствие темперамента пожаловаться не могла. Задержал – чуть дольше чем следовало, – пристальный взгляд на ее удивительной красоты лице, обрамленном копной черных, блестящих волос. Даже в дрожащем свете свечей гладкая, оливковая кожа женщины сияла, – и, забывшись на мгновение, он словно утонул в ее зеленых, как цветущий летний сад, глазах. Хотя, возможно, виной тому был аромат – это он похитил его душу: интригующий, соблазнительный, с нотками мяты и крапивы, заполнивший, словно чарующая музыка, комнату. – Почему ты закрыла лавку? – поменял тему гость. – Дела шли неважно, однако это тебя никоим образом не касается. – Хорошо, хорошо, – он поднял руки, показывая, что сдается. И в свете свечей блеснуло лезвие кинжала. – Ты наконец соизволишь сообщить мне причины своего визита? – Я пришел, чтобы спасти тебя. – В самом деле? – Полагаю, Медичи обо всем догадались. А то, что Лоренцо за тобой следил, подтверждает мою правоту. Он и сейчас поджидает тебя на улице. Я его видел. – Боже мой! – Лаура вздрогнула. – Я не заметила! Ты боишься его? – Ничуть. – А следовало бы. – И почему же? – Ты хотя бы представляешь, кто они? По всей видимости, нет. – Подойди ко мне, – снова позвал он. – А если я не желаю? – Не заставляй меня повторять. Я сегодня не в том настроении, чтобы принимать отказ в небольшом одолжении из уст женщины, которая во мне нуждается. Лаура на мгновение замолчала – обдумывала слова Шварца. Потом произнесла два слова. – Красивой женщины, – сказала с полуулыбкой, однако твердо и внятно. – Слишком красивой для такого, как ты, Шварц! – Да уж, – он решил пошутить, – как ни крути, а красотки и красавки одного поля ягоды, так ведь? Только не строй из себя невесть что, не то – бог свидетель – вот этим кинжалом я так разукрашу твое личико, что на твою прелестную мордашку никто больше не позарится. Лауру охватило какое-то странное, необъяснимое чувство. Словно вдруг ожило что-то неразрывно связанное с далеким прошлым, воспоминание, которое она так надеялась стереть навсегда из памяти. Взгляд вспыхнул от переполнявшего и понятного лишь ей гнева. Однако длилось это всего лишь долю секунды – она тут же взяла себя в руки: не хотела, чтобы Шварц заметил. Подумала, что все случилось достаточно быстро и ей удалость не вызвать его подозрений. К тому же в этом мужчине было что-то необъяснимо притягательное. Шварц взял ее за волосы, вынуждая встать на колени. – На сей раз желаю, чтобы ты сполна выказала свою благодарность. – А что скажет… – Господин, которому мы служим? – оборвал он ее. – Пусть сей факт тебя не заботит, думай только об этом, – и с этими словами поднес к ее горлу острое лезвие. Лаура поняла. Без лишних слов опустилась на колени. Приспустила ему кальцабраку. Делала она это не спеша – томительное ожидание продлевает удовольствие. И не только Шварца. Уж она-то хорошо знала, как доставить наслаждение мужчине. Взяла его уже налитой и большой член руками. Слегка сжала. Появились первые, нетерпеливые капли. – Соси, – потребовал он, – не то поплатишься своей нежной шеей. Лаура взяла его в рот, и Шварц испытал такое блаженство, какого доселе ему не доводилось пережить. 7. Вера и оружие Козимо хотел побыть один. Слишком много всего навалилось в эти печальные и безумные дни. Смерть отца оставила в его сердце невосполнимую пустоту, а подозрение, что того могли отравить, бередило глубокую незаживающую рану и к тому же вынуждало задуматься о собственной уязвимости. Человек, вхожий в дом, строил против них козни. Не исключено, конечно, что все это являлось лишь плодом разыгравшегося воображения Лоренцо, однако Козимо, знавшему брата как человека, не склонного к фантазиям, подобное предположение казалось маловероятным. Состояние Джованни и впрямь слишком резко ухудшилось, да и настолько внезапная смерть тоже наводила на размышления. Ведь всего за несколько дней до болезни отец казался таким бодрым и полным сил. Разумеется, этого недостаточно. И доказательств у них раз-два и обчелся: ягоды красавки да подозрения насчет служанки, и все же… И все же ведь и Пиккарда говорила, что врагов у них много, – так к чему упорствовать, продолжая обманывать себя? Лоренцо проверил всю прислугу и назначил несколько новых дегустаторов. Поменял всех следящих за напитками и съестными припасами слуг. Когда мать попросила объяснений, Козимо, которому не хотел волновать ее прежде времени, пришлось все же сказать, что, учитывая некоторые, пусть и незначительные, нарекания, ему показалось справедливым заменить большую часть прислуги. Пиккарда посмотрела на него недоверчиво, однако углубляться не стала. Она доверится ему – как обещала. Козимо поднял голову, задумчиво разглядывая устремленный ввысь величественный купол. Сквозь лантерну и небольшие отверстия в основании ребер внутрь собора проникали, проливаясь ласковым дождем, бледные лучи зимнего солнца. Это завораживающее зрелище придало ему сил. Он подумал о Филиппо Брунеллески и его удивительных творениях, в которых таким благодатным образом слились гений и решимость. Этот одержимый, фанатично увлеченный архитектурой и декором, расчетами и вычислениями человек, изо дня в день отдающий всего себя без остатка работе, именно в этом причудливом сплетении – созидать, разрушая себя, – черпал силы и вдохновение; это было его гармонией, – гармонией противоположностей, как в его детище, капелле Сан-Лоренцо, где совершенная геометрия полукруглых арок сочеталась со строгими линиями основания, создавая безупречное единение прямых и окружностей. Козимо подумал, что ему хотелось бы быть таким: надежность и строгость прямых линий и дерзость, открытость новому, заключенные в окружностях. И разве не об этом, пусть и другими словами, говорил отец?.. Козимо в самом деле боялся не оправдать его ожиданий. Однако не управление банком беспокоило его. Он знал, как вести себя с факторами, и, кроме того, рядом всегда находился готовый прийти на помощь Лоренцо, – его тревожило непростое искусство политических интриг и компромиссов. Козимо всем сердцем желал сделать все возможное для блага семьи, желал помогать нуждающимся; однако чувствовал, как его втягивают в опасные игры за власть те недоброжелатели из Совета Десяти, которые только и ждут неверного шага или оплошности, чтобы при удобном случае воспользоваться его слабостью. И потом, его сыновья, Джованни и Пьеро. В особенности Козимо беспокоил Пьеро. Ему почти четырнадцать, он уже становится зрелым мужем, а недавно вдруг изъявил странное желание заняться боевыми науками, нанять учителя по фехтованию и обучиться владению оружием. Не то чтобы Козимо осуждал сына, – он и сам изучал начатки искусства дуэли и мог при нужде себя защитить, и все же профессиональным военным, конечно же, не являлся. Однако с того дня, как Альбицци начал разжигать огонь раздора, подстрекая напасть на восставшую Вольтерру, где потом сами же мятежники устроили заговор и расправились с главным вдохновителем, желание стать военным неотступно преследовало Пьеро. Козимо вздохнул. Закрыл глаза. Прислушался к тишине. В этом абсолютном покое было что-то мистическое. Не нужно ничего говорить, принимать чью-то сторону. Так благостно и безмятежно. Подумал, что прошло уже довольно много времени, как он находится в соборе. И что Лоренцо все еще не вернулся. Козимо гнал от себя поневоле закрадывавшиеся мысли, – от прекрасной парфюмерши можно было ожидать чего угодно, – не случилось ли какой беды с братом. Однако Лоренцо в таких делах разбирался лучше и при случае сумел бы найти выход из затруднительного положения. И все же он тревожился. Лоренцо так долго наблюдал за лавкой, что потерял ощущение времени, однако понимал, что уйти прекрасная парфюмерша не могла. И только дождавшись, когда она выйдет, он сумеет распутать тайну. Конечно, может, придется потратить целый день. Ничего, пусть так. Он не намеревался отказываться от своего плана. И уж точно в его намерения не входило вернуться домой с пустыми руками. Да и потом, он не из тех, кто сдается при первой трудности. Если уж что-то задумал – непременно доводил до конца. Как всегда учил отец. Зашло солнце, Лоренцо уже почти не надеялся на удачу, когда дверь наконец открылась. Вышла Лаура. Конечно, это была она: он узнал ее силуэт и длинные черные локоны, которые выбивались из-под капюшона, укрывавшего ее от посторонних глаз. Не раздумывая долго, бросился к ней. Действовал импульсивно, потому как не собирался позволить ей ускользнуть еще раз. Он был вне себя: нет сомнений, что за отравлением стояла она, да и показавшееся ему бесконечным ожидание не лучшим образом сказалось на его настроении. Схватил парфюмершу за руку. Сжал с такой яростью и так грубо, точно хотел вложить в этот жест все страхи и подозрения, которые мучали его в последние дни. И если для того, чтобы узнать правду, пришлось бы выкрутить ей руки и угрожать – он бы точно не стал колебаться. Однако до этого не дошло. – Лаура, – резко окликнул ее, – нам нужно поговорить. Тебе так не кажется? Она начала оборачиваться; однако едва он увидел ее бездонно-зеленые кошачьи глаза, как кто-то схватил его за плечо. Лоренцо показалось, что он попал в лапы дикого зверя. А уже через мгновение, подброшенный неведомой силой, он полетел на стену дома. Могучий удар пришелся в плечо – и боль стремительно растеклась по всему телу. Поднял голову – перед ним стоял внушительного вида мужчина. Высокий, крепкий и, судя по кинжалу на поясе, имевший отношение к военным. Вся его одежда, включая небрежно наброшенную на плечи накидку, была черного цвета. Держался он чрезвычайно уверенно, даже вызывающе, будто только и ждал, как бы поскорей затеять ссору. Лоренцо струхнул. – Кто вы такой? – спросил прерывающимся от яростного бессилия голосом, нащупывая рукой спрятанный в подкладке одежды стилет. – Du Schwein! [25] – вместо ответа презрительно бросил человек в черном. – Если вы полагаете, что вам удастся добраться до стилета прежде, чем я изменю до неузнаваемости ваше лицо, то вы – полнейший идиот. Точно как я и думал. Сверкнув в слабом свете факелов, которые освещали темную улочку, белыми зубами, он злорадно ухмыльнулся. Лоренцо, невзирая на угрозы, выхватил нож и бросился на незнакомца, пытаясь попасть ему в живот, однако тот, сделав обманный маневр, ловко увернулся и сбил Лоренцо с ног, так что он вновь распластался вниз лицом на пыльной брусчатке. – Значит, вы ничего не поняли! – Нет, – ответил Лоренцо, утирая кровь, которая тонкой струйкой текла из разбитой губы по подбородку. От похожего на угрожающий лай смешка, который вырвался у человека в черном, кровь стыла в жилах. – Ну разве вы, Медичи, – процедил он, – не стая глупцов? Полагаете, эта женщина отравила вашего отца? Вместо ответа Лоренцо, чье бессилие и уязвленное самолюбие казались очевидными, плюнул незнакомцу в лицо. Особенно горьким для него стал неприятный сюрприз, что противник на столько шагов опередил его. – Ха, вам бы следует придумать что-нибудь получше, если хотите меня напугать, – не унимался спутник Лауры. – И все равно вы так далеки от правды… Жалкие свиньи. – Он вложил в эти слова все презрение, на какое был способен. – А вы спрашивали себя, как вам удалось так скоро выйти на нее? – Прикончи его, – потребовала Лаура, показывая на Лоренцо. Глаза ее пылали холодным, расчетливым огнем, словно вероятное убийство являлось будничным занятием и не казалось ей чем-то противоестественным – скорее, просто надежный способ избавиться от неугодного свидетеля. – Ну уж нет, – бросил он. Посмотрел на Лоренцо и продолжил: – Вам это удалось, потому что мы вам это позволили. Не было никакого отравления, мессер. Мы заставили вас поверить в это, оставив ягоды красавки в опочивальне! Ваш отец умер своей смертью. А спектакль мы устроили с одной-единственной целью – предупредить. Показать вам, что мы в силах добраться до Медичи, когда и как только пожелаем, я ясно изъясняюсь? Будьте настороже, потому как, возможно, в следующий раз мы решим прикончить вас. Услышав это, Лоренцо вскочил и бросился на незнакомца. На сей раз сделал ложный выпад вперед и попытался нанести удар сбоку, который тот с легкостью отразил. Кинжал и стилет скрестились. Звякнули металлические клинки. Железо против железа. Наемник ловко вывернулся, и тотчас острое длинное лезвие очутилось у горла Лоренцо. – Не дергайтесь, – бросил он, – у вас нет никаких шансов в этом поединке. Сейчас мы уйдем, а вам не останется ничего, кроме как смотреть на наши удаляющиеся фигуры. Однако будьте уверены, Лоренцо Медичи, мы непременно встретимся. Молитесь только, чтоб не так скоро, потому как в следующий раз мне придется вас прикончить, и, поверьте, я это сделаю. С этими словами Шварц, не опуская направленного на Лоренцо кинжала, прижал к себе свободной рукой Лауру, которая, казалось, вовсе не гнушалась подобной близости. Парочка удалилась. А Лоренцо, который смотрел на их исчезающие в темноте силуэты, померещилось даже, что она довольно улыбалась. Август 1430 8. Важный разговор Лошади во весь опор мчались по проселочной дороге. Справа, насколько хватало взгляда, до самого горизонта простирались белые пшеничные поля. Слева, словно мрачные языки пламени, к небу цвета индиго гордо тянулись пышно-зеленые кроны кипарисов. Козимо чувствовал, как по лицу и шее сочится пот. Капли бежали без остановки: ворот сорочки промок и прилип к телу. Козимо пришпорил коня, тот вырвался вперед, и Лоренцо на своем кауром с трудом поспевал за ним. Нельзя было терять время – следовало добраться как можно скорее. Он знал, что Никколо да Уццано выступал против войны с Луккой и что сейчас, когда Франческо Сфорца со своим войском, сметая людей Фортебраччо, дошел почти до Валь-ди-Ньеволе, откладывать дольше решение было нельзя. Однако и сделаться врагом своего самого верного союзника он не желал. Никколо стар, одолеваем хворями и измотан нескончаемыми и пустыми баталиями. И в эти знойные летние дни, разочаровавшийся и уставший от нападок сторонников Альбицци, удалившись, почти как Цинциннат [26] , от дел, он уединился на своей вилле в окрестностях Монтеспертоли. Козимо пришпорил коня. Крепко сжал лоснящиеся бока своего красавца-гнедого. Улыбнулся: как великолепны флорентийские пейзажи и этот теплый, ласкающий лицо ветерок. От бешеной скачки длинные волосы Козимо, словно чернильное пятно, развевались в прозрачно-голубом воздухе. Время от времени посреди пасторального благолепия попадалось какое-нибудь поместье; наконец, Козимо свернул на узкую дорогу и очутился перед мрачными воротами, подле которых несли службу два караульных: в кожаных доспехах с металлическими шипами и громоздких сапогах. В руках каждый держал длинное копье, а при взгляде на их лица казалось, что они вот-вот расплавятся под палящим солнцем. Козимо резко остановил коня; от неожиданности тот взвился на дыбы и с такой силой ударил передними копытами оземь, что поднявшееся облако пыли еще долго клубилось в воздухе. – Кто? – спросил караульный, лениво направив копье в сторону всадников. Козимо – чей скакун, пуская белую пену, громко фыркал – бросил испепеляющий взгляд на солдата. – Что значит «кто»? – Старшего Медичи переполняло негодование. – Не признал цвета Медичи? – рявкнул он, указывая на роскошную упряжь своего коня с изображением фамильного герба: шесть красных шаров на золотом фоне. Второй караульный помотал головой, словно извиняясь. Провел рукой по густым каштановым усам. – Не гневайтесь, мессер Козимо. Хозяин наш и господин Никколо да Уццано очень вас ожидали. Потому визит ваш, полагаю, им вдвойне приятен. Пожалуйте, милостивые господа, держитесь все время мощеной дорожки. Козимо немедля пришпорил коня и погнал его во весь опор по ведущей к дому аллее. Лоренцо не отставал. Оглашая округу цокотом копыт, они скакали среди растущих вдоль дороги миртов, лавров и иссушенных солнцем зарослей тутовника. Добравшись до большого особняка, Козимо спешился и передал коня местному слуге. – Не забудь дать овса и воды нашим скакунам. Они того заслужили. В дверях братьев встретил другой слуга, который и проводил их к Никколо. – Козимо, прошу, постарайся понять. Война с Луккой не принесет никакой пользы нашей любимой Флоренции. Ринальдо дельи Альбицци так упорствует, потому как его воинственная натура видит лишь один путь: вооружить алчущего наживы Никколо Фортебраччо. Ринальдо и Палла Строцци давно строят козни, чтобы завладеть Луккой. Однако поверь мне – процветания и мира такой ценой не достичь. Кому, как не нам, сражавшимся с Миланом, известно, как ненавистны чужой произвол и попирание прав. Война, которая стоила нам несметного количества флоринов, не привела ни к чему, кроме горьких потерь: на полях сражений полегли самые молодые и храбрые из наших людей. Что нам за выгода нападать на Лукку? Я уже не говорю, что против Фортебраччо сейчас направляется Франческо Сфорца. А тебе известно, как безжалостен и жесток этот человек. Словно устав от долгой тирады, старый Никколо да Уццано бессильно опустил руки. За него словно продолжали говорить серебристые пряди волос, выбивавшиеся из-под капюшона, – свидетели его мудрости и опыта. Никколо расхаживал взад-вперед по комнате, а наброшенная на плечи лилового цвета накидка раскачивалась в такт шагов. Козимо обратился в слух. Ему более других было известно, как страстно стремился к долгожданному миру во Флоренции Уццано и как Альбицци, напротив, делал все, лишь бы втянуть город в очередной конфликт. Сначала Вольтерра, потом Лукка, – казалось, Ринальдо живет только для того, чтобы воевать. Правда, рискует при этом чужими жизнями. Козимо и Лоренцо переглянулись. Они прибыли к Уццано в строжайшей тайне, потому как вести переговоры с какой-либо партией представлялось крайне неблагоразумным: то, что поддержать Альбицци означало выступить за войну, а поддержать Уццано – за мир, во Флоренции знали все. С другой стороны, Козимо мог лишь передать решение Совета Десяти. Решение, на которое именно он повлиял через своих доверенных людей. – Мы сделали все, что могли, Никколо. В любом случае Совет Десяти вынес вердикт. Не без участия моей партии, разумеется; и пренебрегать решением, коего нам удалось добиться и гарантом которого я выступаю, нельзя. Времена сейчас тяжелые, к тому же всем известно, что Паоло Гвиниджи позволяет себе слишком много вольностей. И слов нет, ты прав: нападать на Лукку, особенно сейчас, когда на их сторону встал Сфорца, было бы неразумно; но неужто тогда получается, что мы должны отказаться от расширения нашего влияния? Тебе известно о неприязни, которую я питаю к Ринальдо дельи Альбицци, однако же и вмешательствам Милана нельзя попустительствовать, – так, глядишь, и нас в недалеком будущем загонят в угол и принудят униженно бить поклоны, лишь бы дозволили оставаться в нашем городе. Глаза Никколо сверкнули. От него не ускользнул скрытый смысл сказанного. Козимо походил на своего отца и к тому же, казалось, вовсе не брезгал двуличием: с одной стороны, заявлял себя сторонником мира, а с другой – призывал к войне. – Погоди, Козимо. Соображения твои мне понятны, и я не утверждаю, что слова твои лишены смысла, однако помни: нельзя сидеть меж двух стульев – или я, или Альбицци, а потому подумай хорошенько, прежде чем выбрать, чью сторону принять. В словах старого и умудренного жизнью Уццано сквозило раздражение, и Козимо это ясно уловил. Он прекрасно понимал, что следовало успокоить Никколо, объяснить, как он намеревался поступить и почему. Да и не мог он держать его в неведении относительно выбранной стратегии. – Никколо, твои рассуждения мне понятны, и поверь, Медичи – твои союзники и защитники мира. Однако не секрет и то, какой опасности подвергает нас присутствие Франческо Сфорца в непосредственной близости от Флоренции. Мы помним уроки прошлого и знаем, на что способен Милан, потому позволить ему захватить Лукку было бы непростительной ошибкой. А то, что это произойдет и Сфорца освободит осажденный Фортебраччо город, не вызывает никаких сомнений. У него больше людей, и они гораздо лучше вооружены; может, пока мы здесь ведем беседы, он уже идет триумфальным маршем по Лукке. – Сей факт, признаюсь, и у меня не вызывает сомнений, силы их неравны, да и, ежели слухи верны, Фортебраччо вот-вот отстранят от командования. Козимо ничего об этом не знал, однако на то, что он намеревался сообщить, это никак не влияло. – Мое глубокое убеждение, Никколо, и в этом со мной согласен Совет Десяти, что мы могли бы избавиться от угрозы, исходящей от Франческо Сфорца, не обнажив ни одной шпаги, я понятно изъясняюсь? – Ты же согласишься, что сие позволило бы нам иметь огромные преимущества, разве нет? – не удержался Лоренцо: он не хотел прерывать брата и все же счел нужным подчеркнуть благоприятность решения, которое они собирались предложить. Уццано удивленно поднял брови. Козимо продолжил. – Не думаю, что у кого-то вызывает сомнение, какую цель преследуют эти изголодавшиеся гончие, стоящие во главе наемных войск. Истинная проблема состоит в том, что все мы – все до единого, – отказавшись от изучения воинского искусства, позволили ему стать ремеслом, за которое, ко всему прочему, еще и хорошо платят. Сие и есть то, что я намереваюсь сделать. – Платить наемникам? – продолжил его мысль Никколо. – Как я добьюсь того, чтобы Сфорца повернул назад, – это уже мое дело. Однако хочу, чтобы ты понял: я тоже страстно желаю мира и хочу избежать бессмысленных кровопролитий. Тем более если сражаться предстоит с людьми, для которых война – их ремесло. Таковы мои убеждения, и теперь, не сомневаясь в прозорливости нашего старинного союзника, жду твоего вердикта. Старый Никколо да Уццано вздохнул. – Да будет так, благословляю тебя! Губы Лоренцо тронула улыбка. – Но помни, – сразу же продолжил Никколо, – когда приступишь к выполнению своего плана, ни одна шпага не должна быть вынута из ножен. – Вот тебе мое слово. Во имя дружбы, которая связывает семьи Медичи и Уццано. Никколо кивнул. – Тогда так и порешим, – заключил он, как показалось Козимо, чрезвычайно довольным тоном, – а вам, полагаю, разумней переночевать здесь: отужинать и набраться сил перед обратной дорогой. Я уже и комнаты распорядился приготовить, а ежели повезет, и нашего паштета из куропатки отведаете; уверяю вас – яство сие отменный вкус имеет. Лоренцо не заставил себя долго упрашивать. – Разумеется, – согласился он с готовностью, – я страшно проголодался после долгой дороги. – Однако прежде, друзья мои, желаю, дабы вы помнили. Договориться со Сфорца – задача непростая, и вмиг с ней не управиться. Аппетиты этого человека неуемны, а амбиции не имеют границ. И должно вам знать – на выгодные для Флоренции условия он не согласится. – Я понимаю, с кем мы имеем дело, – не в моих правилах недооценивать соперника, если ты это имеешь в виду, – подчеркнул Козимо. – И правильно делаешь – нельзя терять бдительности. Иначе сохрани нас Господь. Слова Никколо да Уццано прозвучали мрачно и угрожающе. 9. Поле боя Голубоватый домок от ружейных выстрелов поднимался к небу. Нери увидел, как прямо на него, сметая все на своем пути, несется в атаку отряд кавалеристов Франческо Сфорца. Их не останавливали даже снаряды, которые с безостановочным грохотом выпускали из бомбард, – большая часть головорезов стремительно приближалась, и это означало конец. Он приготовился к бою. Увидел перед собой лошадиную морду с пеной у рта, потом блеснувший над головой клинок. Ухватившись обеими руками за свой цвайхендер , двуручный меч, замахнулся. От скрестившегося оружия полетели голубоватые искры, однако Нери устоял на ногах. Увидел, как вокруг падают сраженные неприятелем соратники. Атаковавший его всадник продолжил движение, однако потом остановил своего красавца-скакуна с блестящей шкурой цвета корицы. Конь встал на дыбы, перебирая, как мельница, передними ногами в воздухе, потом развернулся и опять направился в сторону Нери. Он не знал, что делать. Его охватил неописуемый, леденящий душу ужас. Почувствовал, как брызнувшая липкая урина промочила кальцабраку. Всадник, оказавшийся в нескольких шагах от него, внезапно остановился, выверенным и ловким движением приподнялся в седле и, хотя конь еще какое-то время продолжал движение, вынул ногу из стремени и спрыгнул на землю, подняв облако коричневой пыли. Сверкнул клинок. Движение – простое и плавное – привело Нери в панику. Вытаращив глаза и ухватившись двумя руками за шпагу, он приготовился к защите и с горем пополам отразил удар. Однако ярость напора и тяжесть оружия нападавшего были настолько велики, что юноша не удержался на ногах и покатился по земле. На зубах у него заскрипела пыль. И все же, понимая, что нельзя терять время, он тут же вскочил на ноги, едва успев защититься от посыпавшегося на него града ударов. Шпага кавалериста казалась Нери сущим проклятием, а нападавший будто играл с юношей: ему словно доставляло удовольствие дожидаться, когда Нери ошибется, чтобы немедля проткнуть его своим клинком, насадив, словно перепела на вертел. Юноша с трудом представлял себе, как ему удастся выбраться из этого ада, из этого смертельного клубка, где тесно сплелись доспехи, железо и кожа. Почувствовал, как кто-то ударил его в плечо. А противник тем временем вновь атаковал. Нери, пригнувшись, отразил удар и попытался перейти в контратаку, однако кавалерист увернулся, отскочил в сторону и нанес юноше стремительный и мощный удар шпагой по ногам. Нери ощутил жгучую боль. Левая нога внезапно перестала его слушаться. Почувствовал, как в бедре что-то распухает. Посмотрел на ногу, увидел, как серая кальцабрака делается темной, будто ее захлестнула вышедшая из берегов река, воды которой на жемчужно-серого цвета одежде казались разлитым вином. Он рухнул на колени. Рана на бедре, из которой фонтаном била кровь, была такой глубокой, что, глядя на нее, Нери не мог понять, как это нога еще не отделилась от тела. Кровь хлестала не переставая. От боли у него полились слезы. И, беспомощно сидя там, на пропитанной потом и кровью земле, он увидел, как кавалерист занес над ним шпагу, а потом, как в день Страшного суда, опустил ее. Франческо Сфорца нанес мощный удар наискосок: справа налево. Шпага вонзилась в плоть, – отсеченная голова солдата отлетела и потом еще несколько шагов катилась по земле. Из обезглавленного тела хлынул фонтан крови. И то, что еще мгновение назад было флорентийским воином, с глухим стуком рухнуло на землю Луниджаны. Сфорца поднял забрало шлема. Вокруг, куда ни глянь, терпели сокрушительное поражение солдаты Никколо Фортебраччо. Пехота и кавалерия бежали с поля боя, пытаясь спастись от сокрушительного напора его, Франческо Сфорца, людей. Сплюнул. Война эта была грязной. Он знал это лучше других. Почестей за нее не получишь, только деньги, – да и разве те жалкие крохи, за которые они уговорились с герцогом Миланским и Гвиниджи ди Лукка, стоили лишений, которые они принуждены терпеть, дабы взять город? Однако ничего не поделаешь: приказ есть приказ, да и договоренности требуется блюсти, иначе придется Франческо новую работенку искать. Бросил на землю шлем, подставил ветру мокрые от пота каштановые волосы. Флоренция, должно быть, находилась на пределе сил, коли сражаться отправляли желторотых юнцов, с горечью подумал он. Убитому только что солдату наверняка было немногим более шестнадцати лет. Да и в том, что тот ничего не смыслил в военном деле, Сфорца тоже мог бы поклясться. И потому участь воина была предрешена в то мгновение, когда под нещадно палящим солнцем он попытался неумело сопротивляться его натиску, неуклюже размахивая длинным, больше его роста, мечом. Франческо задыхался в этой проклятой кольчуге. Жара не спадала, пот лился ручьями, оставляя на уставшем после тяжелого дня лице мутноватые капли. Да, времена, никакого уважения, подумалось ему. И к тому же он устал, дьявольски устал. Уже даже не помнил, когда последний раз мылся, и ему хотелось оказаться под освежающими струями воды. Попробовал посмотреть на это с положительной стороны: теперь, по крайней мере, он войдет в Лукку как герой, и Гвиниджи примет его с полагающимися почестями. Наестся до отвала, потом заберется на какую-нибудь пышнотелую крестьянку, а может, и не на одну. Губы его тронула улыбка. Огляделся: к нему, с трудом передвигая ноги и распихивая у себя на пути мертвых, чьей кровью было пропитано поле битвы, приближался Бартоломео д’Альвиано – ближайший соратник и правая рука Франческо. – Мой капитан [27] , – прошептал Бартоломео: после сражения ему не хватало дыхания, и голос его прерывался, – враг разбит. – Я и сам вижу, мой славный д’Альвиано, и, позволь добавить, – мы хорошо потрудились сегодня, – отозвался Сфорца. – Полагаю, это собачье отродье Никколо Фортебраччо не скоро сюда сунется, – не скрывая удовлетворения, произнес он. – Не сомневаюсь, мой капитан. Д’Альвиано попытался изобразить улыбку, открыв ряд черных гнилых зубов – следствие его нерадивого к ним отношения и невоздержанности в вине. – Ты-то хотя бы не пострадал? – Ерунда: парочка царапин, ничего серьезного. Надо сказать, Фортебраччо не очень-то силен в защите. – Твоя правда, мой старый друг. Знал бы раньше – даже кольчугу надевать не стал бы, – пошутил Сфорца. – Да уж, жара адская, – вздохнул д’Альвиано. – Как бы то ни было, и это сражение за нами. А скажи-ка мне, скольких людей мы потеряли? – Точного подсчета пока нет, мой господин, однако с уверенностью могу утверждать – победу мы одержали полнейшую и неприятеля разгромили вчистую. – Я держусь того же мнения. Вели предать наших воинов земле, а с неприятеля снять все ценное. Во всяком случае, то, что осталось. А я отправлюсь в авангарде к воротам Лукки. Расположусь там лагерем и буду дожидаться твоего прибытия, чтоб вместе войти в город. Бартоломео д’Альвиано кивнул и, попрощавшись с Франческо, отправился исполнять полученный приказ. Сфорца подозвал своего цвета корицы коня, вскочил на него. Ему вдруг пришло в голову, что жизнь, в общем-то, не так уж плоха. И если удача от него не отвернется, через пару дней он будет спать на чистой постели. 10. Происхождение обязывает – Я желаю сражаться, понимаешь? – А обо мне ты подумал? Сфорца идет с войском на Фортебраччо и скоро освободит Лукку. Говорят, что всякий, кто встает у него на пути, падает, как осенняя листва. Пьеро посмотрел на мать. Глаза Контессины покраснели. По лицу, словно драгоценные камни, катились крупные слезы. Прекрасные алые губы дрожали от страха и обиды. Неужели она и впрямь не понимает? Он должен сражаться! Желает показать отцу и всей Флоренции, из какого теста сделан! – Я – Медичи, как мой отец, как отец моего отца, ты это понимаешь? Однако нет во мне наклонностей ни к политике, ни к коммерции, – не таков я, матушка, как они! Подсчетов вести не умею, талантами к искусствам и политическим играм не наделен. У меня есть лишь мои руки и сердце, которое бьется для нашего народа. Контессина, обхватив лицо руками, сидела на кровати с роскошным балдахином и горько всхлипывала. Пьеро повернулся к ней спиной. Ему было больно видеть слезы матери, однако он не намеревался менять своего решения. Взгляд его задержался на оранжево-красном пламени свечей. Их отблески, словно горящие язычки, затрепетали в зрачках Пьеро. Он знал, что характерами они с отцом не схожи. Как и с дядей Лоренцо. И эта мысль не давала ему покоя. Он желал доказать всем: он – Медичи. А война предоставляла такую редкую возможность. И он не мог ее упустить. Ни при каких обстоятельствах. В конце концов, в их семье никто не пошел по военной стезе. И почему бы тогда ему не выбрать этот путь? Конечно, сложение он имел довольно хлипкое, да и ремеслу ратному не обучался, однако неплохо владел шпагой. Размышления его прервала вошедшая в опочивальню бабушка Пиккарда. Контессина, завидев ее, казалось, оживилась. Подняла голову, выпрямилась, словно к ней вновь вернулось присутствие духа. Окна в комнаты были открыты, и теплый ветерок доносил разлитые в воздухе пряные и тягучие ароматы августовского вечера. Пиккарда посмотрела на внука, потом – на красавицу-невестку, чьи покрасневшие глаза были еще полны слез. – Что происходит? – недоуменно спросила она. – О, мадонна Пиккарда, – начала Контессина, которая не могла упустить такой оказии и решила воспользоваться неожиданным приходом свекрови. – Пьеро не слушает меня. Он намеревается покинуть нас и отправиться сражаться со Сфорца. Однако что в том толку, спрашиваю я, коли участь Фортебраччо уже предрешена? – Значит, по-твоему, мы должны стоять в стороне и наблюдать, как Милан захватит Лукку, а потом, глядишь, и до нас доберется? В голосе Пьеро звучало невыразимое отчаяние. Пиккарда глянула на внука так, будто хотела глазами метнуть в него невидимые стрелы. – Так ли это, Пьеро? – Что? – Что ты желаешь завербоваться в солдаты к Фортебраччо? – Я желаю сражаться за мой город, – произнес он твердо, и на сей раз в его словах слышался с трудом сдерживаемый гнев. Пиккарда даже бровью не повела. – А ты знаешь, что произошло? Пьеро понятия не имел, о чем речь. – Франческо Сфорца дошел до Валь-ди-Ньеволе и продвигается вперед, не встречая на своем пути почти никакого сопротивления. А несколько дней назад он расположился лагерем в Луниджане. Полагаю, нет нужды говорить, что дни Фортебраччо сочтены? И именно потому твой отец и дядя покинули Флоренцию. От изумления Пьеро вытаращил глаза. – Тебя это удивляет? – Однако… И куда они направились? – только и смог вымолвить он. Пиккарда прищурилась, так что глаза ее превратились в две светлые щелочки. Пьеро еще многому надлежит научиться. Матери бы следовало быть с ним построже, однако если Контессина не справляется, так она и сама могла взяться за воспитание внука. – Козимо и Лоренцо отправились в Монтеспертоли к Никколо да Уццано, первейшему нашему союзнику в политических делах. Потому как надобно заручиться его поддержкой и растолковать ему, что у Медичи нет намерения поддерживать войну, однако же и позволить Сфорца дойти беспрепятственно до Лукки тоже никак нельзя. – И как они это сделают? – задала наивный вопрос Контессина, слушавшая свекровь с вниманием, какого могла бы удостоиться лишь мудрейшая из женщин. Пиккарда посмотрела ей прямо в глаза. Вздохнула. – Моя дорогая, они это сделают с помощью единственного убедительного для Сфорца средства – денег. Однако мы не знаем, сочтет ли он золотые монеты достаточно весомым аргументом. Вот почему, если им не повезет в Луниджане, Лоренцо отправится в Рим: не только проверить, хорошо ли управляют банком и какую прибыль он дает, но и чтобы при удобном случае попасть на прием к папе. По счастью, наша семья всегда пользовалась расположением понтифика, во всяком случае, с того дня, когда Джованни – очень дальновидно – решил помочь Бальтазару Коссе, впоследствии взошедшему на римский престол под именем Иоанн XXIII, а потом и нынешнему понтифику Мартину V. Удастся ли обойтись только лишь золотыми монетами? Я беспрестанно задаюсь этим вопросом и в глубине души надеюсь – да. Однако если вдруг плану Козимо не суждено осуществиться, то понтифик уж точно сможет повлиять на исход этой кровопролитной войны. – И значит?.. – нерешительно спросил Пьеро, который прекрасно знал, что спорить с бабушкой не имеет смысла. Последнее слово всегда оставалось за ней; и сейчас перед железным характером Пиккарды прежний пыл и горячность Пьеро, казалось, таяли, словно весенний снег в лучах яркого солнца. – И значит, мой обожаемый внук, ты разве не видишь, что все твои благородные порывы стали бы бессмысленной жертвой? Сражения выигрываются не на поле боя, а много раньше. Помни это всегда! Ты принадлежишь к семье банкиров, политиков, людей искусства, а не вояк. Употреби во благо воспитание, данное тебе отцом: не всем выпадает удача иметь в наставниках Карло Марсуппини [28] и Антонио Пачини [29] . Тебе должно быть благодарным родителю, что имеешь возможность науки и искусства постигать, а потому каждое мгновение жизни следует тратить с пользой, что означает – перенимать и изучать. Придет день, когда ответственность за семью Медичи ляжет на твои плечи, вот тогда ты, так много получивший, должен будешь и взамен что-то дать! Пиккарда – словно хотела, чтобы внук запомнил ее слова, – подняла для пущей выразительности указательный палец. Была в ней такая несгибаемая твердость характера и такая непререкаемая строгость, что она смогла во мгновение ока урезонить юношу. Контессину, молчавшую все это время, переполняло восхищение свекровью. Прошло всего несколько месяцев после смерти Джованни, однако, казалось, потеря любимого мужа не только не сломила Пиккарду, а напротив – с каждым днем она делалась все сильнее. – А сейчас займись вечерним туалетом и укладывайся спать, – произнесла она напоследок, обратившись к Пьеро. – А мы станет молиться Всевышнему, дабы переговоры твоего отца имели благоприятный исход. 11. Триумф Восседая на своем великолепном скакуне цвета корицы, Франческо Сфорца, гордо выпятив грудь, торжественно въезжал в Лукку. И хотя все тело его болело, да и усталость последних дней, проведенных в сражениях, давала о себе знать, капитан старался этого не показывать и буквально светился радостью. Его длинные, мокрые от пота волосы и сверкающие, богато украшенные чеканкой доспехи переливались в лучах нещадно палящего солнца. Как бы ему хотелось снять их и остаться в одной тунике: Франческо с трудом переносил жару. Однако ему хорошо заплатят. Военное ремесло требовало зрелищности, а победа – справедливо заслуживала пышности. А пышность принуждала к небольшим жертвам. Это триумфальное шествие было необходимо, а посему приходилось стискивать зубы… и потеть. По мнению Паоло Гвиниджи, единоличного властителя Лукки и человека, нанявшего Сфорца, именно зрелища страстно желал народ. И действительно: жители стекались вереницами по узким улочкам города, заполняли площади, толкались в тесных проулках, размахивали белыми и красными – цвета города – кусками материи; и, признаться, созерцание этой ликующей толпы пьянило и будоражило капитана. Гарцевавший во главе колонны рядом с Франческо Сфорца Бартоломео д’Альвиано смотрел по сторонам, не зная, на чем остановить взгляд. Из узких окошек домов-башень дамы благородного сословия кидали цветы и шептали едва слышно любовные призывы; пополанки, выставляя напоказ белые груди и бросая многообещающие взгляды, вопили, словно пышность шествия ударила им в голову; мужчины восторженно выкрикивали имя освободившего их от ига флорентийцев Сфорца. Дети, сидящие на плечах у отцов, с вытаращенными от изумления глазами разглядывали парадный наряд капитана, возглавляющего войско победителей. Если бы они знали, чем на самом деле ему приходилось заниматься, подумал Франческо. Хватать и убивать из-за спины – вот его ремесло. Играть грязно всегда и при любых обстоятельствах. На войне не существовало правил и приличий, только изворотливость и хитрость, дабы спасти свою шкуру. И капитан это прекрасно знал. С помощью подкупа и обмана он выиграл намного больше сражений, нежели меряясь силой в честном бою. Однако сейчас это не имело ровно никакого значения. Да и к тому же, когда доходило до рукопашной, он уж точно в кустах не прятался. По правде говоря, он вообще никогда не прятался и не отступал. Для него жители Флоренции и Лукки, Сиены и Пизы являли собой всего лишь стаю бешеных псов, единственной целью жизни которых было перегрызть друг другу глотки во имя какой-то самозваной гегемонии, которую ни одним, ни другим не удавалось навязать соседям. Восторженные крики толпы оглашали округу. Бело-красные, сморщенные от нестерпимой жары августовского дня штандарты Лукки застыли в неподвижном воздухе. В этом хаосе и неразберихе под нещадно палящим солнцем Франческо и Бартоломео, гордо выпятив грудь, проследовали во главе колонны по городу и наконец оказались у цитадели; неприступная крепость с двадцатью девятью башнями, ворота которой охраняли вооруженные стражники в бело-красных – цветах синьории Лукки – доспехах, высилась перед ними во всей своей мощи и величии. – Однако, – вырвалось у д’Альвиано, – весьма странно: правитель города, а прячется от своих жителей за высокими стенами. – Его дни уже сочтены, – тихо произнес Франческо Сфорца. – Знаешь, как его называют? – Нет, и как? – отозвался Бартоломео. – Женоубийца, – ответил Сфорца. – Любопытное прозвище… И почему же? – Потому, что за двадцать лет он сменил четырех жен: Мария Катерина дельи Антельминелли, выданная замуж в одиннадцать лет, умерла сразу после родов; Илария дель Карретто тоже оставила этот мир, родив второго сына; потом Пьячентина да Варано и Якопа Тринчи. – Господи всемогущий, прямо гекатомба [30] какая-то. – Так и есть. Теперь понимаешь, с кем приходится иметь дело? С ядовитым змеем, это я тебе говорю. Потому, мой славный друг, предоставь разговоры мне, – боюсь, что сражаться придется за каждый дукат. По этой причине ставлю тебя в известность, что сегодняшним же вечером на берег Серкьо в наш лагерь пожалуют посланники Флоренции. Они прибудут ко мне с предложениями. Потому еще раз прошу: будь нем, как рыба. – Посланники из Флоренции? – недоверчиво спросил д’Альвиано. – Козимо де Медичи. – Никак не меньше! – А ты как думал. С этими словами Франческо Сфорца направился к воротам цитадели. Д’Альвиано и его люди проследовали за ним, и вскорости все они скрылись за массивными крепостными воротами, которые тотчас же опустились за их спинами, оставив празднующих победу горожан и наполненный восторженными и ликующими криками воздух Лукки за толстыми, непроницаемыми стенами. – О, мои славные друзья, – обратился хозяин дома Паоло Гвиниджи к Франческо Сфорца и Бартоломео д’Альвиано, встречая их в зале синьории. Необычайная радость, звучавшая в голосе, вовсе не вязалась с нахмуренным лицом, которому кудрявая, заостренная борода еще более придавала схожести с хищным стервятником. Наряд его состоял из роскошной, короткой казакки [31] темно-синего цвета, богато украшенной серебряными лентами и тесьмой и повязанной в талии изысканным шелковым кушаком. Гвиниджи их ждал. – Мой драгоценнейший господин, как поживаете? – спросил Франческо Сфорца. – Хорошо, особенно когда имею честь принимать вас в моем скромном жилище. Полагаю, Флоренция теперь поумерит свой захватнический пыл и поостережется нападать на Лукку. – Полностью согласен, – подтвердил Сфорца. – Никколо Фортебраччо потерпел столь сокрушительное поражение в Луниджане, что теперь и близко не подойдет к городу, – по крайней мере, пока вас защищаю я. – Святая правда, – воскликнул Гвиниджи, устремив указательный палец к небу, будто на него только что снизошло божественное озарение, – именно в этом суть! Потому как, мой славный друг, я могу спать спокойно, только пока вы стоите на подступах к Лукке. Ведь, несмотря на воодушевление, какое вы имели возможность наблюдать, большой любовью народа я не пользуюсь! – Ужели это правда? – притворно удивившись, спросил Сфорца. Паоло Гвиниджи, казалось, не заметил довольной ухмылки, которую позволил себе капитан, и продолжил как ни в чем не бывало. – Неблагодарные! – с легким оттенком отвращения в голосе воскликнул он. – Я не покладая рук, днями и ночами тружусь на их благо, заказываю произведения искусства, построил эту неприступную крепость, дабы защитить их, и… вот благодарность! – Вы построили ее для них или для себя, мой господин? Сфорца не намеревался отказывать себе в удовольствии, а потому не преминул поддеть хозяина дома. Гвиниджи уловил иронию и, будучи человеком остроумным, не мог позволить, чтобы реплика Франческо осталась без ответа, а потому глубокомысленно и тонко подметил: – Бросьте, капитан: господин, народ – ну разве сие не одно и то же? – Разумеется, разумеется, – согласился Сфорца и перешел к сути. – Следовательно, вы могли бы, согласно нашим договоренностям и соглашениям, уплатить мне остаток в десять тысяч дукатов и добавить столько же в качестве задатка в счет моих будущих услуг? Я потерял по меньшей мере сотню из моих людей, а защита, как вам известно, дело весьма затратное. – Долг платежом красен, – незамедлительно отозвался Паоло Гвиниджи. Щелкнул пальцами, и в зале тотчас же появились двое мужчин: они внесли массивный сундук и поставили его перед капитаном наемников. – Мессеры, – торжественно начал правитель Лукки, – полюбуйтесь: десять тысяч золотых дукатов. Вы их заработали. Бартоломео д’Альвиано, увидев открытый сундук, доверху наполненный переливающимися на свету монетами, застыл, словно ослепленный сиянием. Однако не таков был Франческо Сфорца, чтобы довольствоваться крохами. – Хорошо. Мы в расчете. Однако же оплата касалась работы выполненной, а как мы поступим с нашими уговорами на будущее? – Что-что? – Вы отлично поняли. Лицо Гвиниджи скривилось в некоем подобии улыбки – скорей, в злобной ухмылке, которая вполне натурально выглядела бы на мордочке выслеживающей жертву куницы. – Десять тысяч дукатов в залог будущего спокойствия? Не вытащив пока даже шпаги из ножен? Бросьте, капитан, даже в прошлый раз вы не просили так много. Вам не кажется, что ваши требования непомерны? – Значит, вы намерены торговаться, подвергая опасности не только свою жизнь, но и жизнь вашего народа? Вам лучше меня известно: флорентийцы в скором времени оправятся от поражения и вернутся, дабы взять город. Возможно, пошлют не Фортебраччо, а кого-то другого. Однако то, что они найдут человека, способного возглавить кучку головорезов, готовых в обмен на пару золотых монет на все, сомнений не вызывает. Вы и вправду желаете подвергнуть себя такому риску? Паоло Гвиниджи вздохнул. Выражение его лица говорило лучше всяких слов, – наконец, с видом крайнего недовольства, процедил сквозь зубы: – Пять тысяч. И еще пятнадцать тысяч после того, как все будет кончено. Однако я более не желаю видеть ни одного флорентийца в окрестностях моего города. Сфорца наклонил голову, посмотрел исподлобья на хозяина дома. – Пять тысяч, конечно, лучше, чем ничего. Однако, повторюсь, этого слишком мало. Ну да ладно, придется пока как-то обойтись. – Уж не откажитесь, прошу покорнейше, а я на этом самом месте даю вам слово, что поднимаю ставку и при полном расчете уплачу еще двадцать тысяч дукатов. Вам известно, как глубока моя преданность герцогу Миланскому. – Глубока, как ваша казна, мой господин. – Говоря это, Франческо Сфорца обвел глазами зал: стены, покрытые яркими, сияющими фресками, изображающими времена года, парадные доспехи и шпаги, комоды и шкафы франко-фламандской работы, изящно инкрустированные гроздями винограда, с великолепной отделкой из кованого железа. Пара триптихов, выполненных на скрепленных петлями деревянных досках, и наконец, в самом центре зала, огромный, безупречно накрытый стол, уставленный фарфоровой посудой, с массивными столовыми приборами из золота, роскошными кубками, а вокруг стола – двенадцать резных, украшенных искусной росписью высоких стульев. Освещали зал изумительные, спускающиеся с потолочных балок люстры из кованого железа с двенадцатью свечами каждая. Признаться, для ненавидимого своим народом тирана Паоло Гвиниджи жил на широкую ногу. А все благодаря таким, как Сфорца, капитанам удачи, делающим за них всю грязную работу и рискующим на каждом шагу получить удар шпагой. – Не правда ли, эти фрески Приамо делла Кверчи [32] необычайно хороши? На них, как вы можете видеть, изображены времена года. – В медоточивом голосе Гвиниджи сквозили спесь и высокомерие. – А сейчас, пока мои люди подготовят, как мы и уговорились, пять тысяч дукатов, приглашаю вас отобедать. Надеюсь, вы не откажетесь составить мне компанию. Не дожидаясь ответа, Паоло Гвиниджи взял со стола маленький золотой колокольчик и потряс им с такой силой, словно хотел, чтобы тот разлетелся на куски. В ту же минуту в зал явились ключник, а с ним целый отряд смотрящих над напитками и съестными припасами: стольник, чтобы подавать блюда, подстолий – принимать их у прислуги, виночерпий – разливать вино, а еще совринтендант по винам и хранитель винных погребов. По очереди, как хорошо обученные псы, слуги подробнейшим образом доложили, какие блюда и, разумеется, вина будут подаваться; после нескончаемо долгих описаний разного сорта прошутто и салями, всевозможных яств с диковинными начинками и соусами, разнообразнейших пирожков, мяса, жареного на вертеле, томленого и запеченного, сыров, фруктов и сладостей, д’Альвиано готов был достать шпагу и отправить к праотцам весь этот трапезный секстет. Сфорца посмотрел на него с сочувствием и ободряюще кивнул, призывая держаться. Когда же наконец каждый из шести слуг закончил свой увлекательнейший рассказ о кулинарных изысках, которые предстояло отведать Паоло Гвиниджи и его сотрапезникам, правитель Лукки пригласил гостей к столу. Не заставивший себя ждать Франческо Сфорца, усаживаясь на стул, формой и размерами более напоминающий трон, подумал, что, если разобраться, вся эта поражающая воображение и так сладко обволакивающая роскошь – произведения искусства, наряды, обивка, мебель, люстры, фрески, изысканная еда и редкие вина, – несомненно, украшала существование, однако в то же время являлась ядом, от которого даже сильный человек мог разомлеть и превратиться в подобие хлебного мякиша, неспособного защитить ни себя, ни своих подданных, а Франческо такая перспектива вовсе не привлекала. А потому, приступив к великолепной трапезе, состоящей из нескончаемой перемены блюд, которые заботливо подносили господские слуги, испытал двойное удовлетворение. Кому, как не ему, было знать, что это пиршество – всего лишь приятная передышка перед важными переговорами, которые ему предстояли. Франческо мысленно пожелал себе удачи. Потому как, ежели бы Гвиниджи заподозрил его в двойной игре, добром бы это точно не кончилось. Разумеется, он не горел желанием перерезать горло своему Амфитриону [33] , однако, если бы Гвиниджи выкинул какой фортель, сделал бы это без колебаний. 12. Лагерь После кровавых сражений и захвата военных трофеев, после триумфального шествия по Лукке и встречи с развращенным Паоло Гвиниджи Франческо Сфорца решил без промедления покинуть город и вернуться в разбитый на левом берегу Серкьо в Колле-дель-Лупо, на подступах к Пеше, лагерь. День выдался непростой: все эти церемонные расшаркивания и нескончаемо долгая трапеза изнурили его до крайности, – подумалось даже, что предпочел бы вместо этого оказаться на поле боя. Так случалось почти всегда: в сражениях он мечтал о покое, а в мирное время – взять в руки шпагу. Правда состояла в том, что больше всего сил в ремесле, которым он занимался, отнимали нескончаемые встречи с правителями и герцогами, где ему приходилось принимать поручения и сговариваться о цене. Капитан не имел ничего против хорошего вознаграждения, однако предпочел бы тратить свое время на более приятные занятия и, главное, проводить его в другой компании. Потому как Гвиниджи, во всяком случае по его, Сфорца, разумению, умом не блистал, впрочем, как и его господин, Филиппо Мария Висконти, который тоже, признаться, семи пядей во лбу не имел. Да и к тому же, если разобраться, на что ему кровью и потом заработанные деньги, коли он не имел времени отправиться, к примеру, в какой-нибудь замок да поохотиться там вдоволь, или всласть позабавиться с юными прелестницами? Чтобы однажды выбрать наконец одну и сделать ее фавориткой, а может, глядишь, и любимой женой. И почему ему не дозволялось мечтать об этом, строить планов? Что с ним не так? И почему на месте Гвиниджи и Висконти не мог оказаться он?.. Чего ему недоставало? Вот именно – ничего, даже напротив – он не нуждался в защитниках и мог постоять за себя. Хотя, если подумать, пожалуй, все же политического чутья, любви к интригам и расчетливости ему не хватало. Союзники! Озарило его. Вот в ком он нуждался! В людях амбициозных и честолюбивых, которые поспособствуют ему в достижении целей и которым он даст взамен то, что в его силах. Погруженный в свои мысли Франческо вытянулся на жестком походном ложе, дожидаясь, когда ему приведут заслуженную премию. В одном из углов его просторного шатра стоял устроенный какой-то доброй душой столик с двумя флягами кьянти. И заслуженная награда наконец появилась. Они были как раз такими, как он просил: одна – высокая и пышнотелая молоденькая крестьянка с черными кудрявыми волосами и пухлыми губами, другая – светловолосая нордическая красотка, однако же не менее манящая и соблазнительная. Сгорающий от нетерпения Франческо, которого порядком утомили долгое ожидание и беспрестанные размышления, не стал терять времени и тотчас же накинулся на будоражащую кровь брюнетку. Схватил ее за большие, смуглые груди и принялся щипать ей своим крепкими пальцами соски – пока та не застонала от удовольствия. Потом прильнул к ним с жадностью голодного младенца и начал сосать. Девушка звонко и обольстительно рассмеялась. Ее живое участие и раскрепощенность делали наслаждение более полным, отметил про себя Сфорца. В то время как капитан приник к соскам смуглой крестьянки, вторая девушка приспустила ему кальцабраку. Взяла его член и, легонько щекоча ногтями мошонку, сжала его; изнывающий от желания Франческо застонал. А блондинка полными, влажными губами припала к его твердой плоти. Сфорца показалось, что он попал прямехонько в рай. Женщины и оружие – вот его страсть. Пока Франческо предавался плотским утехам, ему пришло в голову, что следовало бы почаще удовлетворять эти свои желания, потому как годы шли и ему вовсе не помешало бы подумать о заслуженной старости. Лоренцо и Козимо, конь которого нетерпеливо топтался на месте, остановились – впереди показалась Пеша. Медичи сопровождала дюжина недавно прибывших вооруженных всадников: в начищенных темных латах, с узкими забралами, – Флоренция прислала им в помощь своих лучших мерсенариев [34] . Неподалеку, на левом берегу Серкьо в Колле-дель-Лупо, около Пеши, расположился лагерем Франческо Сфорца. И дабы у капитана не возникло сомнений, Козимо и его люди держали в руках белые флаги, подтверждающие, что визит этот мирный и цель его – провести переговоры и прийти к соглашению. Две вороных были нагружены мешками, заполненными наполовину зерном, наполовину – золотыми флоринами. Причина путешествия была очевидной: встретиться со Сфорца, подкупить его и убедить оставить Лукку на растерзание Флоренции. Так, под нажимом Козимо, распорядился Совет Десяти, и сейчас, посвятив надлежащим образом Никколо да Уццано в детали, новый глава дома Медичи намеревался сделать все, чтобы избавиться от создающего помехи Республике присутствия миланских наемников на тосканской земле. Разумеется, становиться врагами с Филиппо Марией Висконти, отправившим сюда Франческо Сфорца, в его намерения не входило. Козимо хотел действовать наилучшим для обеих сторон образом – так, чтобы не нарушить сложившегося равновесия, которое могло бы пригодиться в будущем. Для процветания в делах необходим мир. А после смерти отца все пытались его нарушить. Альбицци и Строцци, неспособные управлять капиталами, как это делали Медичи со своим банком, извлекали доходы, плетя политические интриги, сея повсюду страх и раздоры. Размышляя об этом, Козимо подал знак своим людям следовать за ним. За черные спины холмов садилось солнце, заливая небо, словно шар расплавленной меди, красно-золотым светом. Нужно поспешить. Козимо пустил гнедого галопом, за ним последовали Лоренцо и остальные. Они въехали в хвойную рощу, густые заросли которой пересекала широкая тропа; мало-помалу деревья начали редеть, пока не исчезли вовсе. А вскоре конный отряд добрался до живописной равнины; и глазам всадников открылся лагерь Франческо Сфорца: беспорядочно разбросанные по полю палатки, несколько солдат, еле передвигая ноги, бредут к костру, на котором, судя по доносящемуся аппетитному запаху, жарится насаженная на вертел овечка. А на фоне сумеречного, словно залитого чернилами неба мелькают красные огоньки воткнутых в землю факелов и жаровен. Всадники, пустив лошадей шагом, приблизились к лагерю; дорогу им преградили двое дозорных. На подмогу к ним, видя большое число прибывших, подошли еще несколько солдат, однако Козимо немедля поднял кусок белой ткани, которую держал в руках, – то же сделали и его спутники. – Кто такие? – спросил хриплым – от вина и усталости – голосом часовой. В слабом свете факелов Козимо увидел его блестящие от большого количества выпитого глаза и жирные, прилипшие к вискам волосы, которые, словно лягушачья слизь, выбивались из-под забрала. – Мы прибыли с миром из Флоренции, и ожидает нас Франческо Сфорца, а потому будем безмерно признательны, если вы велите отвести нас туда, где расположился капитан. Солдат, согнувшись почти что пополам, зашелся в приступе кашля. Харкнул на землю, потом пришел в себя. Пошептался с напарником – Козимо показалось, целую вечность. К двум дозорным присоединился третий, который почти сразу удалился, направившись в сторону палаток. Ничего не происходило, пока он не вернулся и не переговорил коротко с первым караульным, кивая при этом в сторону прибывших. Наконец первый солдат, удостоверившись, что все понял, снова глянул на Козимо. «Ну почему мне всегда попадаются самые тугодумы?» – пришло в голову старшему Медичи. – Значит, говорите, из Флоренции будете? – Верней не скажешь. – Проезжайте, капитан Франческо Сфорца желают говорить с вами. – Именно так, – подтвердил Козимо, не сумевший скрыть легкого раздражения в голосе, и добавил: – Только давайте-ка поторопимся, а иначе как прибыли, так и назад поворотим, и господин ваш обеднеет на значительную сумму, а вас высекут розгами. Вы этого желаете? – Нет, конечно же. Мой товарищ проводит вас к шатру Франческо Сфорца. Только вас и поклажу! – приказал, указывая сначала на Козимо, а потом на двух нагруженных мешками лошадей. – Да как вы смеете? – возмутился Лоренцо, готовый обнажить кинжал, однако Козимо знаком руки остановил его. – Будь по-вашему, – спокойно произнес он, – поглядим, из какого теста сделан Франческо Сфорца. Только тогда стражник отошел наконец в сторону. 13. Козимо и Франческо Козимо приходилось признать – наружность Франческо Сфорца и впрямь имел примечательную. Открытое лицо, решимость и напор во взоре говорили о жизни, проведенной в баталиях. Пристальный, испытующий взгляд, казалось, пронизывал собеседника, внушая уважение, а при надобности – Козимо в этом ничуть не сомневался – и трепет: потому как, даже если на губах капитана и обозначилось что-то вроде улыбки, во властном выражении глаз читался леденящий душу холод и расчет. Довершали впечатление широкие, крепкие, как у быка, плечи, которые при немалом росте миланца придавали его облику еще больше внушительности. Однако заметил Козимо и тень усталости на лице Сфорца, и его мокрую от пота, видавшую виды и расползающуюся по швам, если не сказать заношенную до дыр, казакку цвета жухлого шалфея. Словно в конечном счете нескончаемые войны лишь изматывали капитана. Обстановка в шатре была спартанской: кровать, представляющая собой заурядную походную лежанку, маленький столик с двумя кубками вина и флягой да жаровня с раскаленными докрасна углями. В углу валялись доспехи: поцарапанные, покрытые пылью полей сражений. – Мой господин, – начал Сфорца, – я возношу хвалу небесам за то, что они привели вас ко мне в эту нестерпимо жаркую ночь. – Благодарю за то, что изъявили согласие принять меня, капитан, – произнес Козимо, – потому как, вынужден признать, ваше безупречное владение военным искусством поставило мою горячо любимую Флоренцию в весьма сложное положение. – Сожалею от всего сердца, мессер Козимо, однако, с другой стороны, не стану отрицать, что Паоло Гвиниджи ди Лукка щедро заплатил мне за службу, и, кроме того, сам Филиппо Мария Висконти приказал мне вмешаться, дабы обратить в бегство Фортебраччо. – Разумеется, мне известно об этом. Скажите, капитан, только честно, сколько вам заплатил Гвиниджи, дабы вы разгромили Никколо и его людей и не подпускали к городу флорентийских воинов? Сфорца, поколебавшись долю секунды, назвал цифру, о которой Козимо уже догадывался. – Двадцать пять тысяч дукатов: пять тысяч – задаток, и остальные двадцать – после того, как дело будет сделано. Козимо кивнул. – Цифра разумная, однако, признаюсь, не впечатляет; я полагал, что владетель Лукки щедрее, – произнес он с полуулыбкой, которую не смог сдержать. – Откровенно говоря, мне показалось, что он переживает не лучшие времена, мессер. Козимо удивленно поднял брови. – Вы так считаете? – Он укрылся за семью замками в своей цитадели, где бродят, выплескивая на него свои затаенные обиды, фантазмы четырех его жен; да и Лукка, по моему мнению, готова восстать против него, говорю вам сие с уверенностью – не далее как сегодня нас с д’Альвиано принимали в городе как героев. – И что вынуждает вас так полагать? – А то, что у настоящего правителя нет причин бояться своего народа. Возьмем вас, мессер Козимо, мы все понимаем, зачем вы пришли сюда; и я не сомневаюсь, что благодаря искусству компромисса и политическому таланту вам удастся получить желаемое, ведь вас поддерживает Совет Десяти, потому как, давайте уж скажем прямо, Флоренция – это вы. У Козимо на лице не дрогнул ни один мускул. Польстило ему сказанное или нет – понять было сложно. Тем не менее он кивнул. – Я поражен, сколь глубоко ваше понимание сложившейся ситуации. – Я – человек военный, мой господин, и в конечном счете наемный: по моему разумению, знание – часть моего ремесла, – произнося эти слова, Франческо Сфорца ударил себя в грудь. – Не желаете кубок вина? – Благодарю вас, однако дело, по коему я прибыл, не терпит отлагательств. Капитан подошел к столику, налил себе красного вина. Пригубил его, а потом сразу же отхлебнул добрую часть содержимого кубка. Щелкнул от удовольствия языком и вытер рукой губы. – Я весь внимание. – Я прибыл к вам с предложением: пятьдесят тысяч флоринов в обмен на обещание и обязательство отдать Лукку Флоренции. Условия мои таковы и обсуждению не подлежат. Каков будет ваш ответ? Черные глаза Козимо буравили пристально смотрящего на него Франческо Сфорца. Казалось, ни тот, ни другой не желал отводить взгляд. Немало повидавший на своем веку капитан каждой клеточкой ощутил силу духа и решимость, которые исходили от стоящего перед ним человека. Что тут скажешь, Козимо Медичи унаследовал от отца не только благородную кровь, но и железную волю и несгибаемый характер. Ко всему прочему, сумма, которую предлагала Флоренция, намного превышала ту, что обещал капитану Паоло Гвиниджи, и Сфорца не видел никакой причины отказываться от выгодной сделки. Его люди получат приличное вознаграждение, а он наконец купит себе нового скакуна и – давно лелеемая мечта – замок, в стенах которого достойно встретит старость. Возможно, даже с одной прекрасной дамой. Или даже не с одной… А почему бы и нет? Мечтать надобно с размахом. Сфорца не сомневался: конечно же, он примет предложение, разве что имелось одно-единственное но, которое ему следовало прояснить. Не разобравшись с этим мелким моментом, он был связан по рукам и ногам. 14. Уговор – Я и готов бы принять ваши условия, – произнес капитан, – есть только одна проблема. Козимо пристально посмотрел на него, ожидая пояснений. – Моя репутация. – Выражайтесь яснее. – Видите ли, мессер Козимо, как бы странно сие ни звучало, однако и у нас, наемных солдат, в отношении того, кто нам заплатил, существуют обязательства, и оные не могут быть никоим образом нарушены. – Обязательства, препятствующие вам принять означенную мной сумму? – Вовсе нет. – Я так и думал, – многозначительно заметил Козимо. – Могу представить, что вы собираетесь сказать… – Вы и впрямь так думаете? – прервал его негласный правитель Флоренции. – Потому как сие не так-то просто. Выслушайте меня… – Он сделал глубокий вдох, словно собираясь с силами перед тем, как сказать то, что задумал, затем продолжил: – Я прекрасно понимаю, что взятые вами в отношении противной стороны обязательства не позволяют вам с легким сердцем принять мое предложение. Нет у меня также сомнений, что всякий капитан наемного войска имеет свои – пусть даже отличные от моих – принципы, кои накладывают отпечаток на его поведение, что, в свою очередь, вынуждает его вести себя определенным образом. Однако, с другой стороны, мне также ясно, что вы более чем готовы положить себе в карман эти пятьдесят тысяч флоринов. Так вот о чем я подумал: а что, ежели вместо того, чтобы отдать мне Лукку, вы ограничитесь тем, что покинете ее, а расправиться с Паоло Гвиниджи и его городом предоставите флорентийским клинкам; ну разве это не является прекрасным компромиссом и подходящим для всех решением, дабы каждый из нас мог бы извлечь причитающийся ему доход из сей ночной беседы? Не дожидаясь ответа, Козимо направился к выходу. Лошадей он привязал к деревянному шесту рядом с шатром, и ему не составило большого труда снять один из прикрепленных к седлу мешков. Затем вернулся в палатку. Франческо Сфорца внимательно наблюдал за гостем, пытаясь понять, что тот намеревался делать; Козимо вывернул содержимое мешка на стол. Сначала посыпались семена, а вслед за ними звонким дождем – золотые флорины. При виде сверкающих монет капитан – как ни пытался сдержаться – расплылся от удовольствия. Глаза его алчно сверкнули. – И каков ваш ответ? Около палатки стреножены два коня, а к их седлам прикреплены еще сорок девять таких же мешочков. Сфорца жадно сглотнул: то, что предложение вводило его в искушение, сомнений не вызывало. Капитан проглотил наживку – Козимо понял это по хищному, лихорадочному блеску в его глазах. Следовало лишь с осторожностью вести переговоры, не считать ничего само собой разумеющимся, потому как Сфорца вовсе не был наивным простаком. Напротив, по мере того как партия развивалась по задуманному им плану, Козимо все более утверждался в обратном, у него даже появилась новая идея. Почему бы в самом деле не завязать дружбу с капитаном, который, весьма вероятно, мог бы пригодиться в будущем? Потому решил поторопить собеседника: – Ну и?.. Вы потеряли дар речи, капитан? Франческо Сфорца сделал глубокий вдох, потом заговорил: – Что сказать, мой господин, слова ваши настолько же истинны, насколько мудры, и уж ежели начистоту: полагаю, предложенное вами решение не только блестяще, но и подтверждает то, что о вас говорят. – Значит, вы принимаете его? – Принимаю… – На моих условиях? – Козимо чувствовал, что Сфорца готов пойти на уступки, и не намеревался упустить эту возможность. Обещанная сумма являлась более чем щедрой, и потому он хотел получить гарантии. – И каковы они, ваши условия? – Главным образом, следующие: завтра поутру вы свернете лагерь и без промедления покинете Колле-дель-Лупо. Разумеется, вам не следует утруждаться и сообщать об этом Гвиниджи; затем вы отправитесь куда вам будет угодно – лишь бы подальше отсюда. Что касается Флоренции: вы никоим образом не станете препятствовать или создавать помех действиям, которые мы сочтем нужным предпринять. А я, дабы немедля завершить нашу сделку к обоюдной выгоде, вручаю вам от имени Республики пятьдесят тысяч флоринов, мешочки с ними привязаны к крупам двоих вороных, что стоят у палатки. Этого достаточно? Вы в состоянии соблюсти вышеупомянутые условия? Франческо Сфорца обдумывал ответ, однако весь вид его говорил о том, что он уже принял решение. – Мой господин, – произнес он наконец, – я не только принимаю ваши требования, а и добавлю, что совершенно убежден: союз, заключенный меж нами сегодня, продлится долго и приведет к обоюдной выгоде. – Полностью разделяю вашу убежденность, – подчеркнул Козимо, – однако верно ли я понял, что мои условия будут соблюдены вами и всеми вашими людьми? – Это так же верно, как и то, что я зовусь Франческо Сфорца. – Что ж, прекрасно. – Полагаю, достигнутое соглашение заслуживает рукопожатия, – протянул руку Козимо Медичи капитан. Правитель Флоренции, в свою очередь, сделал то же самое. Что-то внутри подсказывало, что ему не только удалось избежать взятия Флоренции Миланом, но и получить ценного союзника. Конечно, Сфорца не герцог Миланский, а Висконти влиятельны, связи их обширны, да и Филиппо Мария искушен и расчетлив. Однако, с другой стороны, этот капитан обладал не только храбростью и мужеством, но и политическим чутьем и деловой хваткой – качествами, которые, надлежащим образом направленные, позволили бы ему подняться на самые высокие ступени власти. Настолько высокие, надеялся Козимо, что Сфорца мог бы стать ему важным союзником и другом в делах грядущих. Сентябрь 1430 15. Чума Говорят, что если просыпаешься резко и в холодном поту, значит рядом прошла смерть. Тем утром Райнхардт Шварц подскочил оттого, что по всему телу пробежала дрожь. Почувствовал, как по его бледной, как лик Христа, коже течет ледяной пот. Наверное, было совсем рано – щели на ставнях оставались еще темными. Едва он открыл глаза, в нос ударил едкий и удушливый запах застарелого пота, который исходил от спавших рядом людей. Из-за большого количества выпитого накануне пива и без того спертый воздух стал невыносимо тяжелым, затхлым. Тем удивительнее были его дрожь и холодный пот. Швейцарцу давно уже не случалось ночевать с товарищами по оружию, однако Ринальдо дельи Альбицци велел ему поступить на службу к Гвидантонио да Монтефельтро, дабы помочь тому в осаде Лукки, которую защищали войска Никколо Пиччинино. Шварц подчинился. Вот так он и оказался прошлой ночью в этой хибаре после того, как вся компания допоздна кутила. Поручение не вселяло энтузиазма в швейцарского наемника: ему порядком недоставало недавних интриг, за которые так хорошо платили, – однако поскольку Альбицци не поскупился, да и сама миссия обещала быть недолгой, он завербовался в ряды флорентийцев, чтобы докладывать своему хозяину обо всем, что произойдет во время осады Лукки после того, как Франческо Сфорца с пятьюдесятью тысячами флоринов, полученных от Козимо де Медичи, покинет Валь-ди-Ньеволе. К тому же Шварц подозревал, что неблагодарная работенка соглядатая свалилась ему на голову вовсе не случайно, а потому, что Альбицци узнал о его романе с Лаурой Риччи. По правде говоря, не вызывало сомнений, что тот отправил Райнхардта сюда гнить в наказание, – до тех пор, пока его хозяин не насладится сполна вендеттой. Лаура Риччи принадлежала Ринальдо дельи Альбицци и никому другому. Или, во всяком случае, так считал этот надутый индюк. То, что Шварц работал на него, вовсе не означало, что он боялся Альбицци или должен был всегда и везде играть по его правилам. Конечно, Райнхардт мог бы отказаться, однако он не только находил удовольствие в гнусных поручениях Альбицци, а даже нуждался в них, потому как найти нового хозяина в такие времена не так-то просто. Владение шпагой не являлось редким даром, и хотя все знали, что швейцарец подходил к своему ремеслу с особой тщательностью, в наемниках, готовых предложить такого рода услуги, не было недостатка. Посему Шварц убедил себя, что стоило потерпеть это небольшое унижение и довести возложенную на него миссию до конца. Через две недели он вернется в палаццо Альбицци с новостями с полей боев и будет дожидаться новых указаний. Однако, как бы то ни было, лишать себя общества очаровательной Лауры Риччи он не намеревался. Эта женщина привязала его к себе крепко-накрепко. Следовало проявлять осторожность и не позволять ей слишком уж натягивать поводок, иначе – ясно как божий день – этот самый поводок мог бы его задушить. После подобных раздумий Райнхардт поймал себя на мысли, что хочет выбраться из этого набитого потными, лежащими вповалку людьми свинарника и выпить свежей колодезной воды. Открыл дверь – давно не смазанные петли скрипнули – и вышел, прикрыв ее за собой. Сентябрьский воздух показался ему еще более жарким и влажным, чем внутри сеновала. Небо покрывалось золочеными кракелюрами и красноватыми фризами – предвестниками восхода. Шварц распахнул черную накидку. По телу снова пробежала дрожь; затем направился к колодцу. Оказавшись подле него, поднял деревянное ведро, которое стояло рядом, и бросил его внутрь. Потом принялся крутить ручку ворота, наматывая на него толстую веревку; ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем ведро наконец поднялось. Он взял его в руки и увидел, как на поверхности воды отражается начинающее светлеть предрассветное небо. Опустил голову в ведро, а когда вынул – по горячему лицу стекали капли. Теплая, точно напитанная болезнью и лихорадкой жидкость вызвала в нем такой силы отвращение, что он еле устоял на ногах. Казалось, вода вобрала в себя всю грязь и нечистоты этой ночи и, едва Шварц погрузил в нее лицо, выплеснула их на него. Ничего подобного он не ожидал. Кое-как обтерся имевшимся у него куском сукна. Потом зачерпнул походной ложкой воды и, преодолевая тошноту, выпил. Ощутил, что, как бы то ни было, тело пробуждается, и попытался получить от этого удовольствие. Невероятно, как война с ее лишениями вынуждала ценить самые простые и обыденные вещи. Он размышлял о том, где бы раздобыть еды – хорошо бы яиц – на завтрак, когда увидел, что к нему направляется какой-то человек. По виду тот походил на солдата. Только изорванная одежда висела на нем клочьями, и был он бледнее смерти. По мере того как незнакомец приближался, Шварц смог разглядеть его глаза: небесно-голубые, водянистые и полные невыразимой муки. На поясе, точно черпак для адской похлебки, болталась шпага. Одежда висела на нем мешком, а невидящий взгляд на изможденном, обтянутом кожей лице придавал ему схожесть со скелетом. Впечатление усиливала просторная накидка, капюшон которой солдат накинул на голову, так что видны были только неестественно блестящие зрачки. Шварц хотел спросить, откуда тот пришел, однако от того, что предстало его взору, перехватило дыхание, и слова застряли в горле. Незнакомец повернулся к нему, открыв на обозрение бледную шею. И Райнхардт заметил то, что пожелал себе никогда более не увидеть в своей жизни. На светлой коже незнакомца вздулся жуткого вида лилово-фиолетовый бубон размером с куриное яйцо. Он распух и пульсировал, – казалось, что в нем притаилась сама смерть. Шварц, ноги которого стали вдруг ватными, отступил назад. Однако солдат не останавливался. Приблизился к швейцарцу и рухнул на колени, устремив на него исполненный демонической боли и страдания взгляд. Потом, не проронив ни слова, распахнул накидку. Шварц увидел его грудь, покрытую огромными черными пузырями, которые казались чудовищными растениями, распустившимися на теле несчастного. – М-мес-сер, – прошептал тот дрожащим голосом, силясь выговаривать звуки, идущие, казалось, из преисподней. – П-п-рошу в-вас, уб-бейт-те м-ме-н-ня, – взмолился он, указывая на шпагу Шварца. Швейцарский наемник не знал, что делать. Однако просьба несчастного звучала дьявольски ясно. Солдат заплакал. Вынул из-под складок накидки руки: они превратились в покрытые язвами культи, сочащиеся темными сгустками крови. Потряс ими перед Шварцем, словно давая ему понять, что не может покончить с этой мукой без посторонней помощи. Тогда швейцарец, движимый неведомым ему состраданием, достал из ножен начищенную до блеска шпагу и, подойдя к солдату поближе – ровно настолько, сколько требовалось, – нанес удар, которым рассек ему грудь от плеча до бедра. Несчастный рухнул на землю и испустил дух. Шварц отошел на несколько шагов. Ощутил, как рот наполняется слюной, взгляд затуманивается. Грудь разрывало от накатывающих рвотных позывов. Колени подогнулись, и его вывернуло наизнанку принятыми накануне вечером водой и пищей. Едва оправившись, он поднялся и кинулся к стойлу, где стоял его конь. Хотел вскочить на него. Однако перед глазами все время возникал тот солдат, и ноги от сковавшего его ужаса плохо слушались. Наконец, путем неимоверных усилий, Шварцу все же удалось взобраться в седло. Он покинул стойло и, пустив галопом своего скакуна, направился в сторону Флоренции. Увиденное у колодца и бившая его дрожь всколыхнули в нем воспоминания о тех далеких, проклятых днях, когда он словно превратился в другого человека, днях, которые он так хотел навсегда стереть из памяти, но они по-прежнему время от времени всплывали в его голове. Шварц полагал, отчаянно надеялся, что ему удалось избавиться от тех страшных картин, однако непрекращающаяся дрожь, которая сотрясала тело, вернула его в то далекое прошлое, когда болезнь поразила и чуть было не свела в могилу его самого. Вытер со лба ледяной пот, обильные потоки которого хотели, казалось, утопить его. Мысли его вернулись к убитому солдату. Его образ преследовал швейцарца всю дорогу до Флоренции. Чума, думал Шварц, чума добралась и до них. 16. Повозки, полные смерти Чума набросилась на Флоренцию, как свора бешеных собак. Она кидалась на всех без разбора: мужчин, женщин, детей; она терзала их тела, уродовала конечности и погружала город во мрак ужаса и разложения. Дабы не заразиться, почти вся городская знать укрылась в загородных домах. Эпидемия распространялась с непостижимой скоростью, чему немало способствовали сентябрьский зной и нестерпимая духота. Флоренция погрузилась в горячечное беспамятство. Население стремительно сокращалось. Работы по возведению купола замедлились: смерть косила всех без разбору. Улицы превратились в сточные канавы под открытым небом, и, хотя жители делали все, что было в их силах, казалось, конец этому светопреставлению никогда не наступит. На площади Сан-Пулинари, которую словно накрыл ночной влажный саван, было многолюдно. Несмотря на поздний час и тот ад, что спустился на землю, на ней собралось столько людей, что Козимо предпочел держаться в сторонке. Хотя болезнь унесла несметное число жертв, горожане, точно привидения, кружили по темным улицам. Женщины легкого поведения отдавались своей работе с еще большей страстью. Могильщики подбирали мертвых и грузили их на повозки. Мерцали красные огоньки жаровен. Сваленные в кучи покойники образовывали черные зловонные штабеля: из-за влажности затхлый запах смерти делался еще сильнее. Городские стражники, одетые во все черное, группами обходили город. Их мрачные одежды добавляли ужаса загону блуждающих призраков, в который превратилась Флоренция. Сломленная междоусобицами и чумой, она казалась тенью некогда цветущего города. Повсюду – груды камней и кирпичей, привезенных для строительства купола и брошенных в ночной духоте дожидаться, когда возобновятся работы. Семья Медичи вот уже несколько дней, как покинула город и укрылась на Вилле-дель-Треббьо в Сан-Пьеро-а-Сьеве. Так распорядился Козимо. Сам же он вместе с Лоренцо остался, дабы завершить не терпящие отлагательств дела. Однако за часы, прошедшие после отъезда близких, он ясно осознал, сколь безрассудным было подобное решение. А потому и он решился покинуть Флоренцию. И все же прежде попытался поговорить с Филиппо Брунеллески в надежде убедить того отправиться вместе с ним. Однако повлиять на этого безумца ему не удалось – тот ни в какую не соглашался прервать работы и оставить свое детище, свой купол. Даже несмотря на то, что с каждым днем рабочие мерли как мухи: чума не щадила никого. Козимо испробовал все доводы. Говорил зодчему, что, если тот умрет, кто тогда закончит этот проклятущий купол? Просил, умолял, угрожал. А Филиппо смотрел на него своими горящими безумной решимостью глазами и неизменно отвергал всякую возможность бегства. Потому и Козимо все еще оставался там. Вместе с чернью, пополанами и прочими людьми незнатного сословия, которым, кроме собственных домов или проклятых улиц этого города, походившего на гигантский круг ада, податься было некуда. Он чувствовал, как за темными окнами и закрытыми на засовы дверьми, скорбно сложив руки, неимущий люд целыми семьями молится и просит о сострадании. На некоторых домах стояли размашистые белые кресты – так стражники помечали жилища пораженных чумой. Разутые покойники валялись вдоль улиц: их ночные сорочки были насквозь пропитаны чумной жидкостью и черной запекшейся кровью, которую жадно слизывали голодные бродячие собаки. Козимо обвел взглядом площадь Сан-Пулинари; свет факела, который он всегда носил с собой, выхватил возвышающуюся неподалеку, на Пьяцца дель Дуомо, величественную громаду собора Санта-Мария дель Фьоре. Козимо направился к нему и вскоре очутился на площади, однако и там всюду – трупы, повозки, могильщики. И черные, пошатывающиеся фигуры, которые словно не могли решить, чем им заняться. Несколько негодяев избивали какого-то старика, которого, наверное, сочли повинным в распространении болезни. Тот задыхался – сыпавшиеся градом удары перемалывали ему кости. Мир сошел с ума. Эпидемия принесла с собой ненависть и опустошение. Сначала на спины простого люда непосильной ношей легли новые налоги, введенные из-за войны с Луккой, а сейчас чума обирала их подчистую, унося жизни. И правда заключалась в том, что надежды не было. Потому как в этом первобытном хаосе просто выйти из дому уже становилось опасным. Пользуясь беспорядком, в который погрузился город, наемные солдаты и худшие из мерзавцев, уверенные в своей безнаказанности и в том, что городские стражники не в силах исполнять привычный обход, бесчинствовали, не зная удержу: они рыскали по темным улочкам, врывались в дома, нападали и грабили, унося все, что могли. Размышляя об этом, Козимо направился в сторону Виа Ларга, однако едва он пересек Пьяцца дель Дуомо, как – словно кто-то прочел его мысли – дорогу ему перегородили два вооруженных человека. Он не имел представления, кто это, однако, судя по одежде, к лучшим представителям рода человеческого они не принадлежали. – Мессер, – вкрадчивым и тихим голосом произнес один из них, – какая удача встретить вас таким чудесным вечером, – продолжил он, извлекая заткнутый за пояс острый кинжал. Один глаз незнакомца прикрывала повязка, а одежда состояла из кожаных лохмотьев, бывших когда-то курткой. Из-под нее выглядывала рваная сорочка, которая, очевидно, в лучшие времена была белой. Его сообщник – лысый, с желтыми глазами и в заношенной до дыр тунике – молчал, однако Козимо увидел, как в свете факела блеснул стилет, который тот держал в руке. Козимо не знал, что делать. Отступил назад. Его дом находился недалеко, и если бы ему удалось отвлечь нападавших или застать их врасплох, то он мог бы, петляя по узким, знакомым улочкам, оторваться от них. Первый, с вкрадчивым голосом, подходил все ближе, сокращая разделявшее их расстояние, второй, сохраняя молчание, следовал за ним. Козимо не носил с собой оружия. И пока он задавался вопросом, что же ему предпринять, случилось нечто совершенно неожиданное. Кто-то выкрикнул его имя и, бросившись на того, что с лысиной, повалил его на землю. Мужчина, ударившись о брусчатку, рассек лицо, и из глубокой раны хлынула фонтаном кровь. Первый, застигнутый неожиданным нападением врасплох, замер в нерешительности. Это секундное промедление стало для него фатальным. Козимо, воспользовавшись заминкой, кинулся вперед, целясь факелом одноглазому в грудь. Тот поднял руку, в которой держал кинжал, пытаясь отразить удар, однако не сумел – факел ткнулся в него, и нападавший завыл от боли. – Быстрей – крикнул спаситель, – уходим отсюда. Узнавший голос брата Козимо, не оглядываясь, побежал прочь. Свернул в переулок, оттуда – в другой. Он ощущал только, как его туфли касаются брусчатки, как из-за бега перехватывает дыхание. И присутствие Лоренцо, все время находившегося рядом. Только когда перед ними показалось палаццо семьи Медичи, братья перевели наконец дух и осознали, что их никто более не преследует. Дома Лоренцо пристально посмотрел на Козимо. – Слава богу, что я пошел искать тебя, – произнес он. – Надеюсь, сейчас ты вряд ли откажешься поехать со мной в Сан-Пьеро-а-Сьеве; мы могли бы побыть там, по крайней мере, до тех пор, пока эпидемия не пойдет на спад. Оставаться в изнывающей от жары охваченной чумой Флоренции – полнейшее безумие. – Мы уже это обсуждали, – отрезал Козимо. – Да, однако, по всей видимости, я тебя не убедил. – Важно, что мы справились. – Да уж, – в голосе звучал вызов Лоренцо, – ты что же думаешь, эти двое оказались там безо всякой причины? Козимо посмотрел на него в недоумении. – Что ты хочешь этим сказать? – спросил недоверчиво. – А то, что встреча эта вовсе не была случайной. Хочешь верь, хочешь нет, дорогой мой брат, однако за тобой кто-то следит, и сегодня ночью тебя пытались убить. 17. Ночная беседа Ринальдо дельи Альбицци не верил своим ушам. – Что? Вам и на сей раз не удалось прикончить этого ростовщика? Оба наемника стояли перед ним. У того, что с повязкой на глазу, рука была обмотана тряпками. У второго после падения на каменную брусчатку распухло лицо. Первый попытался оправдаться. – Поверьте мне, мессер, нашей вины здесь нет. Он был почти у нас в руках, однако неожиданно кто-то пришел ему на помощь. Его сообщник поспешно кивнул. Ринальдо улыбнулся, однако выражение лица его не предвещало ничего хорошего. – Ну разумеется, немой согласен. Однако! Нечего сказать – отлично поработали! Я уже начинаю думать, что сия задача под силу только одному человеку, – и перевел взгляд на необыкновенной красоты девушку, которая стояла справа от него, у большого окна, и смотрела на улицу. Наряд ее состоял из роскошного изумрудно-зеленого платья, богато отделанного жемчугом и серебром. Глубокий вырез подчеркивал великолепные изгибы пышной груди. Она рассмеялась веселым, звонким смехом. – По моему разумению, – продолжил Ринальдо, – видно, будет лучше так и сделать. Вы показали себя ни на что не годными. – Но… ваше превосходительство, – хныкающим голосом попытался возразить наемник, – мы не ожидали, что их будет двое. – А могли бы! Хороша парочка! Идиоты! Вам разве неизвестно, что они братья? Где один, там всегда и второй. Могли бы прихватить с собой какого-нибудь дружка. Глядишь, и справились бы с таким простым заданием. Одному Богу известно, когда еще случится эдакого масштаба эпидемия! Произнося последние слова, Ринальдо уже кричал. Хотел выплеснуть все свое раздражение. Да и, если разобраться, разве же он не прав? Чума погрузила город в полнейший хаос. Когда еще выпадет столь удачная оказия? А эти два идиота ее упустили. Альбицци устал от никчемных бездарей. Как он мог рассчитывать справиться с Медичи, имея дело с такими ничтожествами? Проклятому Козимо удалось обвести вокруг пальца Совет Десяти, убедив их подкупить Сфорца, дабы положить конец войне с Луккой, которую он всегда поддерживал. На его счастье, все закончилось тем, что после смерти Паоло Гвиниджи флорентийцы вновь взяли в осаду непокорный город. Однако новый капитан флорентийцев, Гвидантонио да Монтефельтро, как оказалось, не обладал выдающимися полководческими талантами, и его противник, Никколо Пиччинино, одерживал над ним верх во всех сражениях. По крайней мере, так ему доложил Шварц, которого чума вынудила покинуть лагерь под Луккой раньше времени. И сейчас, когда выпала такая редкая возможность, эти два безмозглых идиота упустили ее. Ринальдо был в ярости. Пока он размышлял о постигших его в последнее время неудачах, в дверь постучали. – Войдите! – раздраженно отозвался он. Завидев Шварца, не так давно вернувшегося с полей сражений, не без удивления отметил, что, в то время как свирепствующая повсюду чума поставила Флоренцию на колени, тот, несмотря ни на что, был в отличной форме. Видимо, из-за германских корней, подумал Альбицци. Черный цвет одежды, бледное лицо, длинные огненно-рыжие волосы и светлые глаза – все в наемнике вызывало смутную тревогу. Он походил более на пирата, нежели на наемного солдата. А впрочем, разница невелика. Ринальдо молча кивнул: мысли его занимали более важные дела. Однако потом подумал, что Райнхардт явился как нельзя кстати. Швейцарец подошел к столу. Сел. Взял с серебряного подноса яблоко и кинжалом, который всегда носил на поясе, начал срезать с него кожицу. Ринальдо дельи Альбицци задумчиво вздохнул. За промахи нужно платить – его люди должны это знать. Если наемники, которым он платит, уверятся в своей безнаказанности, они почувствуют себя вправе совершать ошибки. Тот, что с черной повязкой, казалось, понял, о чем думал хозяин. – Клянусь, мой господин, я больше не разочарую вас. – Вот тут ты не прав – это я тебе клянусь, что это последний раз, когда вы ошиблись. – Ч-что вы х-хотите сказать, мой господин… Однако голос его, превратившись в булькающий хрип, оборвался. Из рассеченного горла брызнула кровь, а в руке Шварца сверкнуло ставшее алым острое лезвие. Немой попытался удрать, однако кинжал швейцарского наемника настиг и его: первый удар пришелся в ногу – беглец начал спотыкаться, следующий попал ему в бок, и немой растянулся на полу. Шварц вскочил на него и, схватив за лоб, запрокинул ему голову. Последовавший удар – мощный и точный – перерезал сонную артерию. После чего швейцарец ослабил хватку, и голова убитого упала на пол в увеличивающуюся на глазах лужу крови. Ринальдо дельи Альбицци встал. – Отличная работа, – произнес, обернувшись к Шварцу, – грязная, конечно, однако кому-то и ее должно выполнять. Ступай, – добавил, – позови слуг и вели им прибрать этот свинарник. Потом подумаем, как избавиться от этих проклятых Медичи. Мне надоело довольствоваться по их вине крохами, однако никак не удается найти людей, способных довести до конца порученное им дело, хотя – следует признать – вы меня никогда не разочаровывали, – заключил он, указывая сначала на Шварца, затем на Лауру. – Как вам известно, я всегда и во всем в распоряжении вашей милости, – отозвалась Лаура, – любое ваше желание – для меня закон. – Тогда жду тебя этой ночью в опочивальне, – предупредил ее Альбицци, – да прихвати с собой какую-нибудь подружку. Апрель 1431 18. Нобили и плебеи Никколо да Уццано покачал головой. Поднял глаза к потолку – от того, что он слышал, делалось больно ушам. Совет Десяти собрался в палаццо делла Синьория. Из огромных окон лился теплый ласковый свет. Лучи преломлялись повсюду, и в ярких пучках света, словно в вихре танца, кружились крошечные, похожие на малюсенькие золотые монеты пылинки. Скудная, спартанская обстановка зала состояла из большого стола, вокруг которого сидели члены верховной военной магистратуры; на них с украшенного резьбой кессонного потолка с любопытством и надеждой взирали херувимы, точно ожидая решения благородных мужей, в чьих руках находилась судьба Республики. Слово взял Никколо Барбадоро: он хотел разъяснить присутствующим, сколь драматичным являлось положение дел. – Друзья, – начал он, – почитаю своим долгом указать глубокоуважаемому собранию, что времена, кои переживает наша Республика, до крайности отчаянные и сложные. Не секрет, что жители Лукки не только не разгромлены и не побеждены, а и как никогда в силе: Никколо Пиччинино, возглавивший их войско, только в прошлом месяце захватил Николу, Каррару, Монету, Ортоново и Фивиццано, – что составило общим числом сто восемнадцать замков, из которых пятьдесят четыре принадлежат флорентийцам, семье Фьески и местным гвельфам, а оставшиеся – семье Маласпина. Я утверждаю, что война эта велась позорно и необдуманно, а самым худшим деянием стал подкуп капитана наемных войск Франческо Сфорца, за что так ратовал Козимо Медичи. Сей шаг не только обошелся нам в пятьдесят тысяч флоринов, истощивших казну, но и ни к чему не привел, ибо с полей сражений наши люди так и не вернулись, и конца войне не видно. А ежели к этому прибавить чуму, то, полагаю, более мрачную картину сложно себе представить. Услышав это, Никколо да Уццано не смог смолчать. Несмотря на свой почтенный возраст, он желал – дабы избежать неосмотрительных и скоропалительных решений – высказать свое мнение. Сидевший рядом Лоренцо почтительно умолк, ожидая, что скажет их старинный союзник. – Я выслушал слова моего доброго друга Никколо Барбадоро, – произнес Уццано, – однако вынужден не согласиться с его утверждениями, потому как очевидно, что вина за то плачевное положение, в коем мы оказались, не может быть вменена Козимо Медичи или сидящему рядом со мной его брату Лоренцо. Ибо они не совершили ничего отличного от того, что им было поручено самой Высочайшей коллегией всего несколько месяцев тому назад. Слишком удобно сейчас обвинять их во всех несчастьях, – будто бы решение сие в свое время не пришлось по нраву всем нам и, признаюсь, мне в первую очередь. И именно Козимо с присутствующим здесь его братом Лоренцо приезжали ко мне с докладом. Скажу более: решение принималось также и для облегчения положения плебеев – того самого низшего сословия, к коему вы так презрительно относитесь и каковое все же являет собой важную часть этого города и в первых рядах терпит из-за войны тяготы и лишения, потому как не имеет средств и возможностей себя защитить. Упомянем вкупе с сим печальным фактом и чуму, которая унесла многие жизни: от нее тоже более всего страдают самые бедные слои населения, потому как им не выпало удачи укрыться вдалеке от Флоренции, а приходится гнить в городе, который превратился в ужасающий загон, попавший во власть адских миазмов. Никколо прервался. Длинные речи утомляли его. Он был уже немолод, и словесные баталии давались ему с большим трудом, чем раньше. В зале повисла тишина: к его мнению – всегда разумному, взвешенному, способному предвидеть не только последствия принимаемых решений, а и настроения в Республике, – прислушивались, отдавая дань уважения его почтенному возрасту и мудрости. Потому, пока Никколо снова не заговорил, остальные девять членов Совета благоговейно молчали. – По правде говоря, кажется мне, что гневные нападки на Медичи продиктованы скорее тем, что они более всех любимы народом, потому как с вниманием относятся к нуждам людей и помогают им с решением дел насущных. Нам известно, сколь сильно знатное сословие ненавидит изменения, связанные с Кадастром, которые предложил и поддержал именно Джованни Медичи; и все же нам следует уяснить, что без народа не существовало бы Республики. Помните это, друзья мои, и употребите во благо сие осознание. Что до чумы, то кажется мне – хватка ее слабеет. А значит, полагаю, настало время попытаться стать хотя бы немного ближе к беднейшим слоям. И избегание пустых и мелочных обвинений в отношении их любимца – к тому же в ошибках, не им совершенных, – видится мне первым шагом в этом направлении. Сказав это, Никколо да Уццано умолк, а присутствующие, у которых не вызывало сомнений, на чьей стороне находился сей достойнейший муж, погрузились в свои мысли. И Никколо Барбадоро, и Бернардо Гваданьи стало ясно, что одержать верх над Медичи будет не так-то просто. Пока Никколо да Уццано жив, братья имели в его лице влиятельного союзника; понимал это и Лоренцо, а потому предпочел ничего не говорить, наблюдая за всеми с заигравшей на лице полуулыбкой. Настал черед держать речь Паллы Строцци. Он понимал, что следует тщательно взвешивать каждое слово, однако же знал и места, которые являлись особо чувствительными для флорентийской знати, а потому продумал, куда нанести удар, – То, что говорит Никколо да Уццано, несомненно, правда, и было бы несправедливо с нашей стороны клеймить позором Козимо и Лоренцо Медичи лишь потому, что они выполнили то, что им поручила Высочайшая коллегия. Полагаю, истинная проблема состоит в том, как ведет себя Козимо в последнее время. Не секрет, что именно в эти тяжелые дни он заказал Филиппо Брунеллески проект нового палаццо Медичи, подобного которому Флоренция, говорят, доселе не видывала. Разумеется, желание построить дом для семьи – похвальное и критике не подлежит, коли соблюдены приличия и рамки дозволенного. Однако ж по тому, что дошло до меня, судя по масштабам палаццо и декору фасада, о которых идут разговоры, кажется, будто Козимо собирается скорее возвести дворец, полагающийся королю или принцу: неслыханной роскоши и величия, а главное – превосходящий высотою всякий другой дом во Флоренции. Лоренцо, услышав эти слова, хотел вмешаться, однако Никколо да Уццано остановил его, давая понять, что Палла Строцци еще не закончил. – Таковы же его непомерные амбиции и касаемо возведения купола Санта-Мария дель Фьоре: Козимо ведет себя так, словно он – единоличный заказчик работ: нисколько не заботясь о мнении других, полностью передал надзор за строительством Филиппо Брунеллески, забывая о том, что в самом начале Опера-дель-Дуомо поручила работы не только ему, но и Лоренцо Гиберти, которого на деле совершенно отстранили от участия. Лоренцо отдалили до такой степени, что он оказался совсем уж в подчиненной роли, и совершенно ясно, что за всем этим стоит Козимо Медичи. А потому я хочу сказать, и на сем закончить, вот что: за благородным желанием защитить пополанов и плебеев скрывается истинный Козимо Медичи, который, в отличие от отца его Джованни, человек отнюдь не скромный и воздержанный, а виртуознейше высокомерный, убежденный в том, что ему дозволено возвыситься над всеми нами; и поведение такое, по моему разумению, вовсе не идет на пользу Республике, потому как, друзья мои, превращает ее на деле в синьорию, синьорию Медичи. Едва Палла Строцци закончил, как поднялся целый хор изумленных и ошеломленных голосов: члены Совета никак не ожидали от него, человека всегда умеренного и осторожного как в выражениях, так и в поступках, подобной критики. Его поначалу сдержанные, однако сделавшиеся к концу обличительными слова попали в душу и сердце каждому. И слова эти не объединяли, но вносили раздор. И хотя не все присутствующие были с ним согласны, изложенная так тонко критика возымела действие. И звучала еще более удивительно из уст того, кто никогда прежде не выказывал подобной нетерпимости, так что большая часть членов Высочайшей коллегии уверилась, что чаша терпения и впрямь переполнилась, коли уж Палла пришлось дойти до такой крайности. Едва сдерживающий гнев Лоренцо, казалось, вот-вот взорвется: лицо его вспыхнуло, приблизившись по оттенку к его фарсетто цвета граната. Поднявшись со своего места, он с той же прямотой ответил Строцци, однако аргументы, словно потонув в море переполнявших младшего Медичи эмоций, звучали неубедительно. – Я потрясен подобной гнусной клеветой, – заявил он решительно, – к тому же из уст человека, коего мы полагали другом. Не говоря о том, что это именно вы и Альбицци подстрекали Фортебраччо напасть на Лукку, из-за чего Флоренция и оказалась в таком тяжелом положении. А сейчас вы осмеливаетесь обвинять Медичи в высокомерии и неуемном стремлении к власти… Вы разве не понимаете, что противоречите самому себе?.. Однако Лоренцо уже никто не слушал. Его слова лишь накалили царящую в зале атмосферу взаимных обид и непонимания. Всем стало ясно, что с той минуты пути соперничающих партий разошлись и примирить их уже вряд ли получится. Сей факт, конечно, не являлся ни для кого новостью, однако сейчас оппозиция превратилась в открытое и ожесточенное противостояние более, чем это случалось когда-либо прежде. Осознавший эту страшную правду Никколо да Уццано посмотрел на Лоренцо, который даже не утруждал себя более тем, чтобы скрывать гнев, и, положив ему на плечо руку, произнес: – Друг мой, сегодня печальный день для Республики. Признаюсь со всей прямотой: я боюсь за ее будущее. 19. Кошмар Контессина увидела высящуюся над ней громаду Санта-Мария дель Фьоре. На мгновение ей почудилось, что собор ожил: дрожит, даже дышит, словно первобытное существо; что по воле какого-то тайного колдовства он стал пульсирующим сердцем города. И хотя зрелище, открывшееся ее взору, внушало страх, она подняла голову. В воздухе огненным вихрем, расчерчивая багряные арки, кружились алые хлопья снега. Сердце Контессины билось так сильно, что она даже испугалось, что оно вот-вот выскочит из груди. Лоб покрылся испариной; она решила вытереть его и провела по нему рукой. Посмотрев на нее, обнаружила, что та перепачкана кровью. От ужаса сжалось горло. Перехватило дыхание. Контессина чувствовала, как внутри нее растет всепоглощающий страх, что он, как не знающий жалости ребенок, кусает ее чрево своими маленькими острыми зубами. Она пролила реки голубых слез, однако ничто не помогало. Видение продолжало мучить ее, пока наконец на строящемся куполе – черном, с неровными, изрезанными, словно зубья мрачной короны, предвещающей апокалипсис, краями – не увидела она своего любимого Козимо. Контессина не хотела верить своим глазам. Закричала в надежде, что он ее услышит, однако Козимо – любовь ее жизни, – казалось, забыл о ней и о том, что происходит вокруг. В отчаянии она бросилась к мужу. Ее длинные, каштановые волосы развевались в воздухе, словно неистовые волны темного, бушующего моря. Леденящий душу страх охватывал Контессину, завладевал каждой клеточкой ее тела, пытаясь парализовать ее. Однако слишком велика была ее любовь к Козимо, – потому, даже вопреки ужасу, она не останавливалась. Но сколько усилий ни прикладывала, сколько ни старалась добраться до восьмиугольного основания баптистерия, у нее ничего не получалось. Козимо по-прежнему оставался далеко, слишком далеко от нее. Она протягивала к нему руки в надежде коснуться его прекрасного лица, – его нежного и доброго лица с темными, умными, подернутыми черной пеленой и все же ослепительными, способными обворожить и пленить любого глазами. Однако, несмотря на все старания, Контессине никак не удавалось сократить казавшееся бесконечным расстояние между ними. Из-за безумной гонки она задыхалась. Болели ноги и руки. Сколько времени длился этот изнурительный бег? Она потеряла счет времени – и все равно не становилась ближе к Козимо; эта неспособность, недостаточность усилий и воли доводили Контессину до исступления и напоминали о ее вине: она неспособна защитить мужа. Она не годится для этой роли? Не заслуживает такого мужчину, как Козимо? Она боялась Флоренции и этого проклятого собора, что уносил жизни мужчин их любимого города, забирая их души раньше, чем отнимал у них жизнь. Вопросы роились в голове Контессины: они множились в мозгу, словно следовали тайному замыслу взорвать его. Однако, каким бы ни было колдовство, жертвой которого она стала, в одном Контессина не сомневалась – в своей беспомощности. Козимо посмотрел на нее издалека, однако ей опять показалось, что он не видит ее; словно безразличный к превратностям коварной судьбы или, скорее, раздавленный ее неумолимым ходом, смирившийся с предначертанной ему участью – стать крохотной песчинкой, презренной мишурой, маленькой жизнью, которая, лишившись воли и надежды, съежилась на этой невероятной громадине и позволяла ей поглотить себя. Она увидела, как он падает. Закричала. Но Козимо продолжал лететь вниз. Вниз, вниз, прямо на брусчатку. Контессина закрыла глаза. Когда она их вновь открыла, почувствовала, что лежит в луже пота. Ночная сорочка, словно вторая кожа, прилипла к телу. Длинные мокрые волосы разметались по подушке, которая, казалось, побывала на морском дне. Контессина поймала себя на том, что кричит: голос сел и звучал хрипло, а от сильной боли резало в горле. Козимо, ее Козимо, пытался успокоить ее. Ласково гладил по голове, шептал нежные слова. Она прильнула к нему, как ребенок, ищущий сильные и любящие руки, которые его укачают. Как всегда в трудные минуты, Козимо, велев слугам оставаться за дверью, предпочел позаботиться о жене самому. Контессина поблагодарила Бога, что он уберег ее и ночной кошмар не стал явью. – Я видела, как ты падал, – произнесла, – ты был так далеко от меня, и я никак не могла приблизиться к тебе. – Что ты говоришь, родная моя, разве не видишь: я здесь, у тебя в опочивальне. Видишь – я рядом. Что испугало тебя, любовь моя, ужели ты не знаешь, что я на все готов ради тебя, что ты – моя путеводная звездочка, свет очей моих? Самый лучезарный и яркий! Она крепко прижалась к нему. – Любовь моя, любовь моя… Что бы я делала без тебя? И все же этот кошмар казался таким явственным: что-то разделяло нас, а потом ты падал с купола Санта-Мария дель Фьоре, и я не знала, как спасти тебя. – Святые угодники, – Козимо улыбался, – да уж, коли бы я упал с высоты в сотню локтей, вряд ли бы можно было что-то сделать. В следующий раз, когда пойду к мессеру Брунеллески посмотреть, как продвигается работа, буду внимательнее. – Ты смеешься, однако в этом видении было что-то ужасное; мне страшно, Козимо, мне страшно, кажется, будто кто-то хочет забрать тебя, разделить нас. – Ничто не может разделить нас, любимая моя, успокойся – вот увидишь, ночные страхи и кошмары уйдут. С этими словами он взял ее в свои сильные руки и прижал к себе, словно воробышка. Он качал ее, как ребенка, осыпая поцелуями, а Контессина чувствовала себя защищенной и любимой. Прижавшись к большой и крепкой груди мужа, слушала, как громко-громко стучит его сердце; коснулась губами соска. Потом начала жадно целовать его, пока в конце концов не прикусила. Он заговорщицки улыбнулся. – Ну же, не останавливайся. Она ощутила, как его слова затуманивают ей слух. По коже, словно морская пена, побежали сладостно-томительные мурашки. Провела маленькими руками по его широкой груди. Козимо был хорош собой, силен, а аромат, который исходил от его тела, – будоражащий, с легкой горчинкой – пленял обоняние. Она забавлялась, рисуя пальцами невидимые круги на его коже. Высвободилась из объятий и страстно поцеловала его в губы. Потом еще раз, и еще, и еще много раз – пока ее язык, скользнув в приоткрытый рот мужа, не слился в чувственном порыве в единое целое с его языком. Потом принялась целовать его грудь, живот, а потом чуть ниже, и еще, еще… А он уже открывал самые сокровенные ее секреты. Его длинные, уверенные пальцы скользили в ней, почти лишая ее чувств и погружая в упоительное забытье. Словно в ней открылась восхитительная рана. Контессина почувствовала, как волна наслаждения захлестывает ее. Она отдалась ему и этому чудесному таинству, делающему ее соучастницей и рабой любви. Наклонилась вперед, голос от наслаждения стал хриплым. И когда Козимо вошел в нее, она уже дважды испытала оргазм. 20. Смерть Никколо да Уццано Когда весть об этом дошла до Козимо, в его сердце словно что-то оборвалось. После ухода отца Никколо входил в число немногих благородных мужей Флоренции, для которых слово «честь» не являлось пустым звуком. И потеря такого человека, – справедливого и неподкупного, чьей дружбой дорожили, а примеру достойного служения отечеству следовали, – стала настоящим ударом для всей Республики. Именно об этом размышлял Козимо, пересекая площадь перед Санта-Лючия деи Маньоли. Никколо, который долгое время проживал здесь, в Борго-Питильозо [35] , очень любили. Козимо прибыл в сопровождении матери, Контессины, Лоренцо, его жены Джиневры и своего сына Пьеро. Войдя в церковь, Медичи направились в главную капеллу, где выставили для прощания – перед тем, как назавтра отслужат похоронную мессу, – гроб с телом Никколо. Люди в церкви собирались небольшими группами: и большим числом представленные уважаемые граждане, и представители городской знати – все они пришли отдать дань этому выдающемуся человеку. Стены главной капеллы украшали фрески, выполненные при жизни покойного и по его поручению Лоренцо ди Биччи. Никколо в тунике цвета серебра, украшенной жемчугом и драгоценными каменьями, со скрещенными на груди руками и распятием на сердце лежал в сосновом, пахнущем хвоей гробу. Даже сейчас его властное лицо не утратило сдержанности, свойственной умудренным опытом людям. Он напомнил Лоренцо отца. Капелла освещалась красноватыми язычками пламени зажженных восковых свечей. В их дрожащем свете фрески Лоренцо ди Биччи казались написанными кровью. Пиккарда, Контессина и Джиневра, опершись коленями о деревянную приступку скамьи, позади которой стояли Лоренцо и Пьеро, молились; а Козимо пристально смотрел на того, кто, возможно, являлся их последним союзником среди местной знати. Всего несколько дней назад Уццано защищал их от несправедливых и гнусных нападок Паллы Строцци и Никколо Барбадоро, чьи обвинительные речи, прозвучавшие словно гром среди ясного неба в зале синьории, настроили против Медичи почти весь Совет Десяти. Козимо тряхнул головой. Они теряли союзников одного за другим, а ряды недругов делались все теснее, все ненасытнее становилось их желание расправиться с ним и его сторонниками. Даже недавний провал Филиппо Брунеллески – неудачная попытка затопить Лукку, закончившаяся огромными убытками для Флорентийской казны [36] , – и тот отнесли на их счет; и казалось, это еще подлило масла в огонь питаемой к ним ненависти и поставило жирную точку в вердикте о столь ожидаемом недругами конце Медичи. Козимо уже видел полные ненависти и затаенных обид взгляды Джованни Гвиччардини и Бернардо Гваданьи, которые словно только и ждали подходящего случая, дабы вонзить ему в спину нож. В последний раз коснулся губами лба Никколо, сделал знак головой матери, жене и остальным следовать за ним и направился к выходу. Пиккарда, осенив себя крестом, встала. Наряд ее, как всегда, был великолепен: подбитая мехом накидка, расшитая жемчугом и золотом черная чоппа, из-под которой виднелась темно-серая гамурра, – все выражало подобающую обстоятельствам скорбь. Мать всегда отличалась царственностью и недосягаемостью. Высокого роста, с гордой осанкой; рядом с ней преображались и Контессина с Джиневрой: от них словно начинал исходить какой-то особый свет. Казалось, Пиккарда своим присутствием подчеркивала утонченность и изысканность, выходившие за обычные рамки происхождения, родства или вошедшей в поговорки пышности, свойственной Медичи. Должно быть, это бросилось в глаза всем, кто находился в храме. Козимо показалось, что присутствующие держались с ним холодно и отстраненно, будто он не принадлежал к их кругу. Никто не подошел поздороваться, а когда они, выйдя из церкви, направились к ведущей на площадь лестнице, кто-то, почти намеренно, налетел на него, ударив с силой по плечу. В глубине души Козимо, видимо, ожидал чего-то подобного и потому нисколько не удивился. Хотел крикнуть Лоренцо, чтобы тот не переживал за него и отвел семью в безопасное место, однако не успел закончить фразу – раздался голос, обладателя которого нельзя было спутать ни с кем, – Ринальдо дельи Альбицци. В карминного цвета фарсетто и такого же оттенка накидке, брызжа желчью обид и зависти, он накинулся на Козимо, осыпая его упреками: – Зачем ты явился сюда? – Темные с красными прожилками глаза гневно сверкали и, казалось, вот-вот вспыхнут. А черная короткая бородка казалась росчерком дьявольского пера на его лице. Лоренцо, ослушавшийся брата, вернулся и принялся поглаживать рукой рукоятку кинжала, который с того дня, как швейцарский наемник чуть было не отправил его к праотцам, всегда носил при себе. Козимо глянул на брата. – Ты не слышал, что я тебе сказал? – Голос его дрожал от гнева. – Позаботься о нашей матери, Джиневре и Контессине! Потом обратился к Ринальдо: – Я пришел отдать дань уважения великому человеку; зачем еще, по-твоему, я мог прийти? Ринальдо сплюнул. – Это ты! – Он указывал на Козимо, как на прокаженного. – Ты принес в этот город разруху! И даже чуму! Ты мнишь себя лучше других, а на самом деле ты – никто, высокомерный безумец, выскочка, сын жалкого торговца шерстью из Муджелло! Проваливай туда, откуда пришел! Однако Козимо на сей раз не собирался молча сносить оскорбления. Он устал от бесконечных провокаций недругов и от их невыносимой, исполненной спеси манеры вести себя так, словно они являлись хранителями истины, которая принадлежала только им. – Знай, Альбицци, я не боюсь тебя! И никогда не боялся. Понимаю, это сводит тебя с ума, однако меня сей прискорбный факт не касается. Я продолжу жить так, как жил всегда, ибо стыдиться мне нечего. И смею утверждать, что поведение мое всегда отмечалось бескорыстием и соблюдением приличий. В это мгновение из церкви вышел Шварц, огромный швейцарский наемник с длинными сальными рыжими волосами и густыми усами. Даже в такой день поверх его темного фарсетто была надета куртка с металлическими пластинами. Он приблизился к Ринальдо. – Этот человек досаждает вам, ваше превосходительство? Альбицци кивнул. Швейцарец уже собирался обнажить пристегнутую к поясу шпагу, однако вмешалась Пиккарда: презрев опасность и нависшую угрозу, она встала между сыном и Шварцем. Глаза ее гневно пылали, а красивое, гордое лицо выражало безграничное презрение – казалось, ее нисколько не заботили не только жизни других, но и, прежде всего, собственная. – Эй вы, проклятые словоблуды! Вам самим-то не опостылели ваши угрозы и клевета! – Голос Пиккарды гремел на церковном дворе. – Коль скоро вы желаете достать из ножен ваши клинки, то тогда вам придется сделать это сейчас и расправиться сначала со мной, потому как вы – всего лишь трусливые псы! – Матушка!.. – вскричал Козимо, однако Пиккарда, казалось, не слышала его. Альбицци, изумленный, застигнутый врасплох, не смог сдержать довольной ухмылки. – А вот этого я никак не ожидал, – воскликнул он со смехом. – Да, господа, вот кому отваги не занимать! Вы двое… – обратился он к Козимо и Лоренцо, – ваши похороны пока откладываются. Благодарите эту женщину, потому как в ней больше смелости, нежели у вас обоих, вместе взятых. – Поосторожнее со словами, Альбицци! – Лоренцо дрожал от переполнявшего его гнева. – Ступайте, ступайте же отсюда! – властно произнес Ринальдо. – Ваш конец всего лишь отсрочен. Не произнеся более ни слова, Альбицци воротился в церковь. А Козимо с семьей, провожаемые пристальным ледяным взглядом Шварца, который, точно гончая, выслеживающая жертву, смотрел им в спины, направились к ожидающей их на площади карете. В это время к державшему руку на наполовину вынутой из ножен шпаге наемнику подошла Лаура Риччи. Она, как всегда, была ослепительно хороша, а роскошь наряда, подчеркивающая ее красоту, выходила за рамки дозволенного. Плечи укрывал меховой палантин из белой лисы. Длинное ярко-алое платье с головокружительно глубоким вырезом являло взору пышную грудь. А зеленые глаза драгоценными каменьями сверкали в холодном весеннем свете. – Кончится тем, что ты отправишь на тот свет обоих, – произнесла она с чувственной хрипотцой в голосе. – Хочешь верь, хочешь нет – сейчас ты видишь перед собой спины двух покойников. Апрель 1433 21. Последние слова Длинные волосы теплого каштанового цвета тронула, подобно серебряным нитям горных ручейков, седина; горделивая красота, еще оживлявшая ее лицо, отчасти померкла за этот последний год. И все же Пиккарда никогда не была так прекрасна, как в этот близкий к смерти час. Она сидела в библиотеке в своем любимом кресле. В том, что стояло у камина. Много лет отличавшаяся строгостью и умевшая находить радость в простых вещах Пиккарда наслаждалась приятным благодатным теплом, уютно устроившись с чашкой заботливо приготовленной прислугой настойки или хорошей книгой в руках. Она прожила насыщенную и достойную жизнь, и сейчас, когда время, отпущенное ей для земной жизни, подходило к концу, не испытывала ни грусти, ни сожалений, потому как получила много больше, чем могла бы пожелать: взять хотя бы мужа – Джованни боготворил ее и до последнего своего вздоха хранил пришедшие со временем на смену былой страсти любовь и уважение, которые в своей нежности и зрелости осознанного чувства давали ей не меньше радости. Потому, в благодарности и счастье, она была готова к последнему шагу. И, чувствуя, что час ее пробил, Пиккарда призвала к себе любимых сыновей, невесток, внуков, дабы глаза ее закрылись в кругу близких и дорогих людей. Обвела взором такой милый ее сердцу зал; пристально, словно прощаясь, посмотрела в глаза каждому. Все они: Козимо, Лоренцо, Контессина и Джиневра, Пьеро, Джованни, Франческо и Пьерфранческо – глядели на нее с бесконечной любовью и благодарностью; и Пиккарда в последний раз обратилась к ним: – Дети мои, ибо различий я не делаю и всех вас считаю таковыми: кто – кровь от крови моей, а кто выбрал эту кровь со смелостью и решимостью, еще более достойными восхищения, нежели если бы она текла в ваших жилах, – чувствую я, что время, отпущенное мне Господом, на исходе. Слов, что хочу сказать вам, немного, однако, надеюсь, те, что имеются, упадут в сердца ваши золотыми зернами. Так вот просьба моя к вам и последнее желание – держитесь всегда вместе, и тем самым осчастливите меня на небесах, куда я скоро отправлюсь, дабы встретиться с вашим отцом. Знайте, что в жизни нет ничего важнее семьи: она – колыбель самых нежных привязанностей и неисчерпаемый источник радости и удовлетворения, и мною, Господь тому свидетель, именно благодаря вам получено их было немало. Джованни, который, услышав эти слова, не сумел сдержаться, всхлипнул. По его маленькому лицу потекли соленые блестящие слезы. Он достал из кармана платок и утер кое-как глаза. Пиккарда с нежностью посмотрела на внука. – Не стыдись, Джованни, не утирай слез. Нет ничего предосудительного в выражении чувств, и ценю я сие не меньше, а то и больше тишины. Считается, что слезы – признак слабости, однако я полагаю, что следует опасаться мужчины, который боится растрогаться, ибо самая прекрасная часть жизни ему неведома, коли не умеет он сказать о своих чувствах. И мужчина такой, обожаемый мой внук, всего лишь жалкий трус. Джованни, приободренный словами бабушки, успокоился. Пиккарда благожелательно кивнула. – Семья – самое дорогое для нас, и ее прочность подвергается испытаниям ежедневно. Каждый день проводим мы вместе под этой крышей и каждый день сталкиваемся с взаимными страхами, тревогами, сомнениями, однако также и прежде всего с достижениями, успехами, радостями и прощением. И нет ничего более прекрасного, нежели жить вместе с тем, кто рожден от тебя или приходит к тебе не по принуждению или давлению, а по своей воле, дабы пройти с тобой рядом по жизненному пути – прекрасному и яркому, но где поджидают нас порою опасности и коварные соблазны. Старайтесь любить друг друга. Ты, Козимо, помни, что твоя обязанность – употребив ум, мудрость и дальновидность, быть семье защитой. Всегда смотри вперед и заботься о том, чтоб доброе имя Медичи в этом городе оставалось таким, каким ваш отец передал его тебе и брату, множь, сколь в силах твоих, авторитет его и влияние, ибо ежели оно по справедливости приложено – а значит, с мерой и рассудительностью, – то несет обществу благо. Ты, Лоренцо, легкий на подъем и скорый на решения, следи с должной прилежностью и усердием за делами банка: доходы увеличивай, филиалы наши, где можешь, открывай да заботься о том, чтоб семья жила без нужды, в благочестии и достатке. Любите и почитайте ваших красавиц-жен, делайте сие со всей страстью и нежностью, что есть в ваших сердцах, а вы, Контессина и Джиневра, умейте прощать и принимать слабости ваших мужей, будьте им надежной опорой, однако не забывайте требовать уважения и верности и, как самые близкие люди, никогда не бойтесь высказывать собственное мнение, ибо оно ценно и способно привести к неожиданным результатам. Пиккарда замолчала. Нагнулась к стоявшему перед ней маленькому столику и протянула руку за чашкой с розовой настойкой. Ей потребовалась целая вечность, чтобы взять ее, однако никто не осмелился ей помочь, потому как все знали: если бы она в том нуждалась, то попросила бы. Пиккарда поднесла чашку ко рту, сделала несколько глотков. В ее бездонных глазах блеснул огонек, и Козимо, наблюдавший за матерью, улыбнулся: в этой своей искренней, вызванной такой малостью радости она чем-то походила на довольного ребенка. С годами Пиккарда начала обращать внимание прежде всего на приятные мелочи и те простые и милые сюрпризы, коими жизнь в своем неумолимом беге пока еще могла одарить ее. Напившись вдосталь, отняла губы от чашки, однако не торопилась поставить ее на столик. От настойки поднимался голубоватый пар, и Пиккарда закрыла глаза, словно желая подольше сохранить внутри себя тонкий аромат, которым уже пропитался воздух комнаты. – И наконец вы, – продолжила она, – мои ненаглядные внуки. Слушайтесь и почитайте ваших родителей, не забывайте выказывать вашу благодарность и ваши чувства к ним, потому как даже от самого малого, пустякового жеста отцовское и материнское сердце переполняются любовью, – и было бы невыносимо жестоко отказывать им в безграничном утешении, кое может им дать всего одно ваше доброе слово. Научитесь познавать себя, используйте сполна и во благо все то, что семьей вашей по всем дням дается вам. Живите в чести и благополучии благодаря ежедневному труду ваших родителей, однако будьте того достойны, воздайте старанием, рвением, прилежанием за все, что имеете, так чтобы и вы вскорости могли стать незаменимыми для семьи. Теперь я сказала все и, полагаю, могу отдохнуть. Благодарю вас за внимательность, с коей выслушали меня. С этими словами Пиккарда закрыла глаза. Внукам позволили выйти, а Козимо, Лоренцо, Контессина и Джиневра остались подле нее. Сон Пиккарды был глубоким и безмятежным. Лицо стало таким умиротворенным и покойным в тишине, царившей в комнате, что, казалось, никакие слова не смогли бы сделать ее счастливее. Время спустя отправились в свои опочивальни Контессина и Джиневра. Шли часы. Козимо и Лоренцо неотлучно находились с матерью. Сидя по обе стороны от нее, они бережно держали ее слабеющие руки в своих крепких ладонях. Чувствовали, как постепенно тело ее делается холодным, словно мрамор. Потом лицо ее побелело и дыхание остановилось. Пиккарда отошла в мир иной. Козимо послал за священником, которому надлежало совершить последний обряд. Дожидаясь его прихода, братья молча смотрели друг на друга, и каждому на мгновение показалось, что из глаз другого на него глядит мать. 22. Филиппо Брунеллески После похорон Пиккарды – пышных, но без излишней роскоши – прошло уже несколько дней. Теперь мать Козимо покоилась рядом с Джованни в сакристии базилики Сан-Лоренцо. Они снова были вместе. Козимо подумал, что с двумя людьми, так любившими друг друга при жизни, не могло случиться ничего прекраснее. Пожелал себе, чтобы и к нему судьба оказалась так же благосклонна. Ему не хватало матери бесконечно: при одной мысли о ней сердце, словно острый нож, пронзала боль. Подумал, что со временем, чей неумолимый и безжалостный ход ему неподвластен, она притупится. И потому поклялся себе, что будет бережно хранить воспоминания о Пиккарде: привяжет их к себе золотыми нитями, которые невидимыми дорожками побегут к небесам. Вздохнул. Огляделся: он находился в мастерской Филиппо Брунеллески. И хотя Козимо довелось повидать немало всяких удивительных мест, он не мог припомнить ничего подобного тому, что предстало его глазам. Дух захватывало не столько от архитектуры здания, сколько от невероятного числа сваленных в беспорядке диковинных моделей, устройств, механизмов, самим своим присутствием свидетельствующих, что чудеса все-таки случаются, и оттого лишающих дара речи любого. Взгляд старшего Медичи блуждал меж великолепных бронзовых плит, капителей из светлого мрамора, каменных бюстов, скульптур римских богов, открытых книг, листы которых были испещрены выполненными углем набросками и образовывали что-то вроде пергаментного ковра на мраморном полу. Потом его взор скользнул по осколкам цветного стекла, удивительным фигуркам из резного дерева, частям станин, подготовительным рисункам будущих фресок или – кто знает – чего-то еще, резцам, охапкам кисточек, цветным, покрытым пылью глиняным сосудам и модели купола Санта-Мария дель Фьоре в миниатюре. Филиппо отдавался этому своему творению целиком, словно оно являлось единственным смыслом его жизни, а впрочем, наверное, так оно и было. У Козимо не укладывалось в голове, как человек может посвящать всего себя без остатка искусству: с таким исступлением служат Богу, отдаются религии, вере, любви. Что-то необъяснимое в этой фанатичной преданности пугало Козимо, в жизни которого подобной страсти не существовало. Филиппо представлялся ему unicum [37] , и, вероятно, именно неподчинение истинных творцов земным законам – дарованный им талант выходил за рамки постижимого и преходящего, словно тяжелый недуг, подхватив который уже нельзя излечиться, – делало настоящих художников таковыми. Филиппо не желал замечать смертельной опасности, которой он подвергался из-за чумы, – он словно сроднился с куполом, проводя наверху дни и месяцы напролет, спускаясь, как в эти дни, только лишь чтобы проверить свои расчеты. Потому что хотя вроде бы чудо-купол рос на глазах и строительство близилось к завершению, но требовала неотложного решения сложнейшая задача – закрытие купола. Как это сделать так, чтобы гигантская конструкция не обрушилась? Козимо не имел ни малейшего представления, как зодчий справится с этим; куда больше его сейчас беспокоило, что ему предстояло сообщить Филиппо о том, что задуманный проект нового палаццо Медичи на Виа Ларга не может быть реализован. Разговоры и досужие домыслы, которые буйным цветом расцвели вокруг его возможного возведения, подпитывали и без того накаленную и враждебную обстановку, вредившую семье. Альбицци и Строцци уже давно – и весьма успешно – распространяли слух, что новая резиденция Медичи, задуманная Брунеллески, великолепием и размахом не уступит, а глядишь, и превзойдет дворец, более полагающийся королю; и что иначе как вызовом и оскорбительным пренебрежением к неписаным правилам приличий и чувству меры, которые должны соблюдаться даже самыми знатными флорентийскими семьями, назвать такое нельзя. Козимо знал, что подобные доводы покажутся Филиппо чистым безумием, однако легче ему от этого не становилось. Размышляя обо всем этом и пытаясь найти нужные слова, он заметил зодчего: тот сидел на корточках на полу и при свете свечных огарков чертил в каком-то хаотичном, только ему ведомом порядке косые линии, назначение которых казалось непостижимым разуму простого смертного. Козимо положил ему на плечо руку, однако Филиппо, полностью поглощенный чертежом, словно ничего не замечал. Потом обернулся. От его взгляда – проницательного, но замутненного, будто даже хмельного, – по телу Козимо пробежал холодок. Брунеллески – изможденный до крайности – производил удручающее впечатление. Запавшие, иссушенные глаза; исхудавшее лицо; обтянутые кожей выступающие скулы. Он, похоже, еще потерял в весе. Козимо задавался вопросом, а ел ли вообще Филиппо. – Притрагивались ли вы сегодня к пище? – спросил его напрямик. – Я не располагал для этого временем, – невнятно пробормотал архитектор. Голос, по-видимому от долгого молчания, хриплый. – Могу ли я пригласить вас отобедать? – Я занят. – Хорошо. Будь по-вашему. – Что вам угодно? – Хотел узнать, все ли идет наилучшим образом. – И вы пришли ко мне за этим? Ступайте отсюда, не насмехайтесь надо мной, я бы этого не вынес. Во всяком случае, от вас. Козимо в очередной раз не знал, что сказать. Так случалось, когда он говорил с Филиппо Брунеллески: именно из-за фальшиво звучащих и потому усугубляющих истинное положение дел недомолвок и полуправды все неуклюжие попытки Брунеллески скрыть свою неспособность дать ответы всегда терпели фиаско. Надо бы положить этому конец. – Палаццо, – решительно произнес он. – Какое? – То, что вы должны были выстроить для меня. – А, это. – Разумеется, я уплачу вам за проект. Филиппо кивнул. На мгновение задумался. – Почему? – спросил. – Флорентийская знать полагает его сверх меры роскошным. – Это не так. – Вы правы. Однако, к сожалению, их суждение способно повлиять на мнение многих. – Включая вас? – Я обязан защищать семью. – Значит, вы уступаете? – Речь не идет об уступках… – Напротив, – прервал его Филиппо, – речь идет именно об этом. – На мне лежит ответственность. – Ложь, дабы оправдать компромисс. – Вы действительно так считаете? – Именно так. – И что же мне делать? – В голосе Козимо звучали нотки отчаяния. – То, что и намеревались. – Однако, ежели я так поступлю… – Тогда отменяем все, никаких проблем. Только позвольте вас спросить: зачем вы пришли, коли уже все решили? – Я еще не решил. – Вы снова лжете. Козимо выдохнул. Филиппо опять поймал его на слове. – Ладно, ваша правда, – признал он. – Никаких проблем. – Касательно чего? – Как чего – палаццо. И кстати: я не желаю, чтоб вы платили мне за проект. – Но это несправедливо. – Я предпочитаю так. – Я все равно вам заплачу. – Не вздумайте делать этого, – твердо сказал Филиппо, а в его глазах блеснул дикий огонек. Козимо вскинул руки: – Хорошо, хорошо… Коли таково ваше желание. – Мессер Медичи, вы не должны чувствовать себя обязанным мне. Заказчик – вы. И решать вам. Однако и у меня есть полное право отказаться от платы. Я чужой хлеб даром есть не собираюсь. – Я и в мыслях ничего подобного не имел. – Прекрасно, тогда уважайте мое решение. – Да будет так! – Что-то еще? – Нет. – Тогда, с вашего позволения, я бы вернулся к работе. Козимо понял, что сказать больше нечего. Брунеллески предлагал своему меценату самым элегантным из известных ему способов убраться. – Хорошо, – только и оставалось сказать Козимо, – хорошего дня. – И вам того же. Филиппо повернулся к нему спиной. И, словно не случилось этого разговора, склонился над своим чертежом. Потому как беседа эта являла собой всего лишь ничтожную песчинку в бескрайнем океане его беззаветного служения искусству, и места ей отводилось не более, чем какой-нибудь запятой, апострофу, шепотку. Настроение Козимо совершенно расстроилось. Однако, если разобраться, на что он мог рассчитывать? В конечном счете он сам отказал в работе Филиппо. Ощущение, что он предал зодчего, поставил предубеждения и выдуманные кем-то правила выше их дружбы, причиняло боль. «Ответственность» – так сказал он Брунеллески. А если тот прав? Если все эти натужные рассуждения о чувстве долга и уважении к порядкам всего лишь проявление слабости? Пойти на поводу у партии разжигателей войны и воров? Ему следовало бы сопротивляться? Опять? Козимо тряхнул головой. Он хотел думать, что сделал наилучший выбор, однако в глубине души что-то ему подсказывало, что это не так. Мастерскую Филиппо Брунеллески Козимо покинул в отвратительном расположении духа. Сентябрь 1433 23. Обвинение Козимо знал, что они вот-вот прибудут. В тот день, когда на Совете всплыло имя Бернардо Гваданьи и того избрали новым гонфалоньером справедливости [38] , он понял, что судьба его предрешена. Бернардо являлся человеком Ринальдо дельи Альбицци, и тот сделал все, чтобы привязать его к себе еще крепче. Ходили слухи, что даже уплатил за него в качестве благодарности за преданность налог в тысячу флоринов. Это было лишь вопросом времени, или даже ближайших часов. Козимо известил жену. Контессина поначалу испугалась, однако, оправившись, пришла в ярость. Говорила, что, пока жива, им не удастся заточить его в тюрьму, однако Козимо лишь качал головой. Именно потому, что они оба знали, что это неизбежно случится, им следовало приготовиться к худшему и попытаться найти выход… При условии, что он существует. Козимо не смирился – просто принял предначертанный свыше замысел. А чтобы разгадать его и бороться, следовало употребить иные средства, нежели грубая сила или ослепляющий разум гнев. Это чувство лишь затуманило бы рассудок и в конечном счете привело бы к выбору самой неразумной из возможных стратегией, чем не преминули бы воспользоваться его враги. Нет, предаваться гневу означало подписать своими руками смертный приговор, который так жаждал привести в исполнение Ринальдо дельи Альбицци. Козимо наблюдал за восходом солнца. Оно поднималось над горизонтом, окрашивая серо-голубое небо в золотисто-розовые тона. Этим утром он решил надеть подбитый шелком элегантный лиловый фарсетто: особенный цвет для особенного дня. Застегнул его на все пуговицы. Серебряные нити роскошной камчатной ткани отливали в первых лучах солнца; в пандан к нему старший Медичи надел такого же цвета короткие пышные браке. На свежевыбритое лицо спадали черные непослушные кудри. Головного убора на нем не было – там, куда ему предстояло отправиться, он вряд ли понадобится. Козимо попросил Лоренцо побыть с Контессиной, Джованни и Пьеро, а сам расположился в зале, где принимали гостей. Поднял голову, скользнул взглядом по величественному кессонному потолку с деревянными инкрустациями: глубокие ниши располагались в три ряда по шесть в каждом и были украшены листьями аканта. Зал сиял в свете свечей, зажженных на массивных люстрах из кованого железа. Утомленный долгим ожиданием Козимо нетерпеливо фыркнул. Сколько еще времени нужно Альбицци, чтобы добраться? Через распахнутые окна услышал шаги солдат на улице. Они звучали как колокольный звон – настойчивый, неумолимый, не ведающий сомнений. Что ж, коли таким способом они хотят внушить ему страх, – он лишит их удовольствия. Козимо вышел из зала и спустился по широкой мраморной лестнице. Направился ко входу. В эту минуту появилась Контессина: на ее бледном, искаженном страданием лице блестели дорожки слез. Рукава небрежно надетого платья спущены, ворот сбился, почти оголив грудь. Она не переставая всхлипывала. – К-козимо, – произнесла прерывающимся голосом, – что они хотят с тобой сделать? Он кинулся к жене, пытаясь ее успокоить: – Любовь моя, прошу тебя, ты должна быть сильной. Нам предстоят тяжелые дни, однако мы все преодолеем, и нас ждет чудесное будущее. Позаботься о Пьеро и Джованни. Контессина бросилась ему на шею, прильнула к груди и горько заплакала. Плакала оттого, что чувствовала себя без него потерянной, а еще оттого, что боялась никогда более его не увидеть. – Козимо, я не перенесу потери. Знай: если с тобой что-нибудь случится, я умру. Я не в силах даже помыслить, что можно жить без тебя. Он улыбнулся, ласково провел рукой по ее волосам. И, вложив в слова всю нежность, на какую был способен в это сентябрьское утро, обратился к ней: – Любовь моя, не бойся. Не пройдет и недели, как я вернусь домой. Мы вновь будем вместе, и все войдет в привычное русло. Нас ничто не разлучит. – Ты мне обещаешь? – Обещаю. В это время прислуга сообщила о визите, которого он так дожидался. Вошли стражники. Сопровождал их Ринальдо дельи Альбицци. Увидев Козимо, вперился в него взглядом. Жестокая, торжествующая улыбка морщинилась в уголках губ, придавая лицу звериное выражение. – Мессер Козимо де Медичи, – загремел голос капитана стражи, – по приказу гонфалоньера справедливости, вы арестованы по обвинению в попытке захвата власти в Республике и установления тирании. Преступления, в коих вы обвиняетесь, вам – в палаццо делла Синьория, куда вас сопроводят, – подробнейше изложит гонфалоньер справедливости, мессер Бернардо Гваданьи. – Однако, – злобно добавил Альбицци, в тоне которого звучала нескрываемая ненависть, – в виде особого исключения можем сообщить тебе, что город не намерен более выносить твоей непомерной заносчивости и твоего показного сострадания. Нам известно о новом палаццо, кое ты намереваешься выстроить, и не имеет значения, что ты поручишь сие не Филиппо Брунеллески, а Микелоццо, или, может, Донателло, или еще кому – благо список работающих на тебя творцов велик. Знаем и о твоих сговорах, принесших огромный ущерб Флоренции, а потому настал час расплаты за твои гнусные деяния. Должно быть, Альбицци долго ждал этой минуты. Он с таким пылом произносил свою речь, что аж брызгал, точно бешеный пес, слюной. Козимо молчал. Взглянул на Контессину, и глаза его по-особенному сверкнули – он просил ее быть как никогда сильной. Не хотел давать повода для злорадства этому ничтожеству Альбицци. Жена, поняв эту безмолвную просьбу, взяла себя в руки. Приблизилась к нему и, ободренная недавними словами мужа, запечатлела на его устах поцелуй. – Делайте то, что должно, – спокойно произнесла она. Не веря своим ушам, готовый взорваться от ярости Ринальдо дельи Альбицци сделал знак капитану стражников. Тот надел колодки на руки Козимо. И старшего Медичи вывели из дому. Идти по городу, по знакомым улицам в сопровождении конвоя, как преступник, казалось противоестественным. Козимо сохранял присутствие духа, однако явственно ощущал зловещую атмосферу, царящую во Флоренции. Часть жителей перед лицом такой вопиющей несправедливости недоумевала, другая, напротив, кидалась на него, выплескивая весь свой затаенный страх. На Пьяцца-делла-Синьория, где они вскоре очутились, было очень многолюдно. Торговля едой и вином у бродячих торговцев шла в этот час бойко. Сентябрьское утро выдалось по-летнему знойным. Палящее солнце в небе походило на металлический, раскаленный докрасна диск. Воздух казался напитанным влагой. От духоты у Козимо перехватывало дыхание; яркий свет слепил глаза. Переполненная людьми площадь гудела, дрожала, словно живое сверхсущество, чудовище, Левиафан, готовый поглотить собственных детей. Прямо перед Козимо возвышалось палаццо делла Синьория, над которым на бескрайнем лазурном небе выделялась Торре-ди-Арнольфо-ди-Камбио. В центре площади соорудили деревянный помост. На нем восседал Бернардо Гваданьи, дожидавшийся, как и собравшаяся вокруг толпа, когда приведут обвиняемого. Людское море бурлило: немало было тех, кто, изливая свою ярость и злобу, выкрикивал оскорбления. Воздух, казалось, раскалился от выплескивающихся через край страстей: ненависти, зависти, жажды наживы и власти. А ведь и он участник этого безумного представления, подумал Козимо. Оглядел внимательно присутствующих, однако не увидел в их глазах той непоколебимой решимости, которая требовалась, чтобы воткнуть стальной клинок в сердце врага. А впрочем, по меньшей мере в ближайшем будущем он может не опасаться за свою жизнь. Если бы нобили решили с ним расправиться, они бы не стали утруждаться и посылать за ним городскую стражу. И уж точно не стали бы этого делать днем, на виду у всех. Да и тем, кто неистовствовал и осыпал его обвинениями, давали яростный отпор его сторонники – не менее разгоряченные и готовые сражаться. Во всяком случае, на словах. И в то же время, наблюдая за перепалкой, с трудом сдерживаемой стражниками и усилиями гонфалоньера, который с распростертыми руками, словно взывая к людским душам, восседал на своем помосте, Козимо ощутил всю слабость агонизирующей системы власти, приведшей Республику на край пропасти. Решительно шагнул вперед, пытаясь стряхнуть с себя лавину противоречивых чувств, которые, будто дикий зверь, мечущийся в ловушке, казалось, вот-вот разорвут ему сердце. Кто-то плюнул в него. По одежде потекла желтоватая слизь. Увидел женщин в слезах и мужчин, клявшихся убить его. Увидел ясные лица детей с умными глазами, девиц легкого поведения с размазанными белилами на лице. Он шел, не останавливаясь, через кишащее телами, изнывающее под палящим солнцем людское море. А площадь тревожно гудела, словно готовая взорваться пороховая бочка. Наконец он оказался у помоста, и два стражника подвели его к Бернардо Гваданьи. Гонфалоньер даже не удостоил его взглядом, точно опасался подхватить заразу. Козимо, видя, с каким высокомерием развращенные властью и подкупом люди с ним обращались, с трудом сдерживал переполнявший его гнев. Заставил себя успокоиться, потому как выйти из себя в эту минуту стало бы непростительной, даже фатальной ошибкой. – Этот человек, – указывая на Козимо, начал Бернардо, – кознями своими и с помощью верных ему приспешников подстрекал народ против нобилитета Республики. И делал сие с полным осознанием и вредоносным умыслом, а также и с возмутительным лицемерием, потому как сам же в первых рядах заказал мессеру Филиппо Брунеллески выстроить своей семье новое палаццо, которое высотой превзошло бы любой другой дом во Флоренции. А почуяв вину, освободил Брунеллески от поручения и обратился к Микелоццо. Однако же не то предосудительно, кого он выбрал архитектором, а то, что упорствует он в стремлении возвыситься и почитать себя лучше других. Для собравшихся на площади плебеев, пополанов и нобилей слова гонфалоньера звучали как обвинение. – И потому, – продолжил он, – я, Бернардо Гваданьи, гонфалоньер справедливости Республики, пожелал призвать народ на Совет, дабы принять решение: виновен или нет Козимо де Медичи. А пока оный вердикт не будет вынесен, постановляю, дабы присутствующего здесь обвиняемого препроводили в палаццо делла Синьория и заточили в Альбергетто [39] , что в Торре-ди-Арнольфо, где ему предстоит дожидаться определения, кое означат ему городские институции. Так я решил, соблюдая интересы Флорентийской республики. Услышав это, толпа заревела. Посыпались проклятия и ругательства, ликующие крики и аплодисменты. Многие пришли в отчаяние, узнав, какая участь ожидает Козимо, однако же и недостатка в тех, кто злорадствовал и называл его изменником, тоже не было. А в то время как людские страсти извергались, словно потоки раскаленной лавы, Бернардо с довольным лицом глянул на него. Он, Альбицци, Содерини и Строцци уже давно предвкушали этот момент. – Сопроводите его в Альбергетто и держите там до тех пор, пока мы не вынесем окончательный вердикт, – обратился он к страже. Те кивнули и, схватив Козимо за закованные в колодки руки, повели его между двумя волнующимися лагерями, на которые разделилась толпа, в палаццо делла Синьория. 24. Контессина – Неужели у тебя совсем не осталось теплых чувств к твоему бедному брату? Голос Контессины дрожал от гнева. Глаза горели необыкновенным, воинственным блеском, и от этого лицо ее в ту минуту сделалось еще прекраснее. Длинные непослушные пряди растрепанных волос изгибались, будто наконечники темных алебард. Из-за учащенного дыхания платье собиралось в складки, грудь вздымалась, – казалось, сердце, которому было в ней тесно, вот-вот выпрыгнет. Сверкая бездонными темными глазами, она испытующе и как-то свысока – чего прежде не случалось – глядела на Лоренцо. Контессина походила на разъяренную фурию. Такой Лоренцо ее никогда не видел; однако очень быстро осознал, что, конечно же, смерть Пиккарды и заключение в тюрьму Козимо не могли не отразиться на его невестке. – Отвечай же! – не отступала Контессина. – Я пойду войной на Республику, – с жаром произнес Лоренцо, – призову друзей и всех тех, кто до сего дня поддерживал нас, и погружу Флоренцию в ад, а ежели понадобится, утоплю ее в крови… Однако она оборвала его. – Ну конечно: соберешь людей, обратишься к тем, кто нам предан, и начнешь войну с Альбицци. А дальше? Что, по-твоему, произойдет? Возможно ли, что ты этого не понимаешь? – Начнется война, моя дорогая невестка. – А что еще может случиться, по-твоему? И ты полагаешь, что так освободишь брата из тюрьмы?! Подумай как следует, Лоренцо! Ринальдо и его люди только того и ждут. – Какое мне до этого дело! Если только и ждут – тем хуже для них! Лучше будут сражаться. Честно, по крайней мере. Может, хотя бы раз посмотрят в лицо противнику, а не воткнут ему нож в спину. Контессина покачала головой. Как Лоренцо не понимает, что таким путем ничего не добиться? Должен же существовать другой выход, и она найдет его любой ценой. Сделает это для Козимо и его сыновей. Сделает во имя их любви. – Хорошо, – произнесла она, – поступим так: ты попробуешь прибегнуть к силе. А я попытаюсь применить иную стратегию и воспользоваться более тонким оружием. Лоренцо не верил своим ушам. Что еще за бредовые мысли у его невестки? – Что ты имеешь в виду? – недоуменно спросил он. – Полагаешь, эти люди способны внять каким-либо доводам? Ты видела Ринальдо дельи Альбицци? На похоронах Никколо да Уццано он поклялся, что сведет с нами счеты. И ежели ты не совсем потеряла рассудок, самое разумное, что можешь сейчас сделать, – это укрыться за городом и дожидаться развития событий… Пощечина была настолько сильной и неожиданной, что голова Лоренцо откинулась назад. Губам стало горячо. На щеках от стыда, что повысил голос на жену брата, полыхал румянец. Как он сожалел, что произнес эти слова. Однако было слишком поздно. – Не смей говорить мне, чтоб я укрылась за городом. Думаешь, я оставлю мужа гнить в Альбергетто, не сделав все, что в моих силах, чтобы помочь ему? Я люблю его более всего на свете, хотя бы это ты должен был понять за столько лет, что меня знаешь! И я не собираюсь прятаться вдали от Флоренции и дожидаться, что Козимо повесят. И наши сыновья, Пьеро и Джованни, тоже не совершат такой низости, в чем в чем, а в этом можешь быть уверен! Потом, смягчившись, продолжила: – Сделаем так: ты попытаешься собрать войско, чтобы выступить против Ринальдо дельи Альбицци и его сторонников, а я попробую подкупить Бернардо Гваданьи. Лоренцо не знал, что сказать. Значит, вот уже до чего они дошли? Козимо бросил взгляд на решетку. Альбергетто представляло собой тесную камеру десять на десять локтей. Свет в нее проникал через единственное окно с железными прутьями, а для сна приспособили грубо сколоченные нары. В углу стояло ведро для испражнений. Толстые, массивные стены Торре-ди-Арнольфо делали этот карцер неприступным. А тяжелая, железная дверь с огромным засовом исключала возможность побега. Козимо упал на нары. Жесткие деревяшки сразу же впились ему в спину. С улицы доносился рев возбужденной толпы на площади перед Синьорией. Он задумался над тем, что его ожидает, – дни шли, и нужно было скорее найти какой-нибудь выход. Впрочем, то, что Совет так ничего и не решил, могло означать, что ему все-таки не вынесут казавшийся очевидным смертный приговор. Однако, поскольку это являлось лишь предположением и никакой уверенности ни в чем, кроме атавистической ненависти Ринальдо дельи Альбицци, не существовало, следовало попытаться любым доступным способом повлиять на решение Бернардо Гваданьи, в руках которого находится его судьба. Он не представлял, что предпримет его семья. Не исключал, что Лоренцо решит прибегнуть к оружию. Жена, вероятнее всего, обратится к средствам более тонким и хитроумным. Контессина, безусловно, являла собой пример чистоты и добродетели, однако это не означало, что она была наивна. Вовсе нет. Напротив, – и именно с ней ему следовало поговорить. Подумал, что хорошо бы им поскорей увидеться. Он должен найти способ выбраться отсюда. Знал, что обвинение в стремлении захватить власть в Республике и тирании предполагало лишь два вероятных исхода: смерть или изгнание. Разумеется, никто не отменял оправдательный вердикт, однако по тому, как складывались обстоятельства, Козимо не очень верил в такую возможность. Мысли его вернулись к событиям последнего года и прежде всего к кончине матери – конечно, человек смертен, и такой исход не противоречил законам природы, однако сердце Козимо разрывалось на части. Потом чума и чуть было не ставшее для него фатальным покушение, когда спастись удалось лишь благодаря вмешательству брата; угрозы Альбицци в церкви Санта-Лючия деи Маньоли после похорон Никколо. И наконец, эта дьявольская парочка головорезов: наемный солдат и та женщина – соблазнительная и смертельно опасная. Его жизнь стала чередой покушений и опасностей. Козимо подумал, что недооценил Ринальдо дельи Альбицци. Не предполагал, что тот настолько одержим идеей его убить. Всегда считал – по-видимому, ошибочно, – что все споры можно будет уладить мирным путем. Однако Ринальдо жаждал крови. Так страстно, что подкупил гонфалоньера справедливости. Именно в эту минуту Козимо понял, как следует поступить. У него есть деньги. Есть люди и возможности. Нужно подкупить Бернардо. Продажный человек, каким является Гваданьи, уступив раз, способен поддаться искушению снова. Козимо увеличит сумму – какой бы она ни была, – предложенную Альбицци. Говорили, что Ринальдо уплатил за Бернардо налогов на тысячу флоринов. А он ему предложит две тысячи дукатов в обмен на снисходительный вердикт. Итак, жребий брошен, и сейчас нужно лишь известить жену и брата, дабы они обо всем позаботились. Возможно, еще не все потеряно. 25. Жестокая красота Она устала от нерешительности Ринальдо и его людей. Они использовали ее, чтобы внушить подозрения и припугнуть Медичи, а сейчас, по прошествии трех лет, когда у них имелась возможность избавиться от них, колебались? Значит, Ринальдо настолько слаб? Вопросы сводили ее с ума. Лаура не находила себе места. Единственное, что она знала наверняка, это то, что рисковала жизнью. В тысячный раз. Если бы Лоренцо в тот день удалось схватить ее, кто знает, чем бы все закончилось. В отличие от Козимо, казавшегося безобидным, или, во всяком случае, не таким взрывным, как брат, Лоренцо отличался твердостью и решительностью и к тому же затаил на нее обиду. Его следовало устранить. Когда все только начиналось, Лауре отвели роль пешки в большой и недоступной ее пониманию игре, и она приняла это. В особенности потому, что ее устраивал тот образ жизни, который гарантировал ей Ринальдо дельи Альбицци в обмен на ее услуги. Таковы были правила. Однако сейчас все зашло слишком далеко, и она оказалась в роли мишени. Потому заключение Козимо именно ее ставило в крайне затруднительное положение. И к тому же Лоренцо находился на свободе. И одному Богу известно, что ему взбредет на ум предпринять. Между этими двумя Медичи существовала какая-то невероятная связь. Разумеется, они были братьями, однако для них кровные узы, казалось, значили больше, нежели для всех тех, с кем ей доводилось когда-либо сталкиваться. Речь не шла об обычной привязанности. Каждый из них был готов умереть, лишь бы защитить другого. Ринальдо дельи Альбицци в очередной раз недооценивал их. Они представляли опасность не только из-за своего влияния, амбиций, денег или возможности подкупить всех и вся. Скорее, из-за того, что в них существовало что-то атавистическое. Медичи являли собой предателей, и их следовало наказать и уничтожить. Вырвать с корнем, как сорную траву. Лаура, сидевшая перед туалетным столиком, фыркнула. Очаровательно надула прекрасные алые губы. Посмотрела в зеркало. Вгляделась в свое прекрасное отражение. Смуглое, цвета корицы лицо обрамляла густая копна черных волос. Огромные зеленые глаза, бездонные и искрящиеся, по-кошачьи светились; а их миндалевидная форма, никак не уменьшая выдающегося размера, делала взгляд более томным. Однако глаза эти по временам вспыхивали таким беспощадным и жестоким светом, что красота Лауры становилась каменной и холодной, точно мрамор. Нос не назовешь маленьким, однако же он придавал естественной гармонии облику и еще более подчеркивал чувственность лица, соблазнительности которого немало способствовали бархатные, удивительно манкой формы губы. Между складок роскошного темно-зеленого платья взору открывались обнаженные соблазнительные плечи; из корсета словно рвалась наружу пышная, округлая грудь, являвшаяся, несомненно, излюбленным оружием Лауры. Она улыбнулась. Немногим мужчинам удавалось устоять против ее чар. Следовало бы ими воспользоваться. Сейчас более чем когда-либо. Иначе она рискует потерять все, что досталось ей с таким трудом. Не так просто было ей, вышедшей из самых низов, достичь нынешнего положения. Умение предавать и лгать являлось искусством, которое следовало оттачивать с надлежащей осторожностью и осмотрительностью, дабы овладеть им в совершенстве. И только Господь ведал, когда эти таланты не пригодились ей. Они гарантировали Лауре выживание в этом проклятом дьяволом городе, где на каждом шагу подстерегают западни и интриги, являвшие собой переплетение канвы, в которую вплетались нити подкупа и обмана. Однако, чтобы защитить себя, только ядов и изощренной лжи было недостаточно. Потому она и заключила тайный союз со Шварцем. Конечно, Лаура знала, что принадлежит Ринальдо дельи Альбицци, во всяком случае до тех пор, пока он обеспечивал ее всем, в чем она нуждалась. Никаким другим способом ей не удалось бы поселиться в таком роскошном палаццо в центре города, с прислугой и охраной. С другой стороны, pactum sceleris [40] , заключенный с таким человеком, как Альбицци, зависел от его переменчивого настроения, и сей факт делал ее уязвимой. Ринальдо, считавший Лауру не более чем обычным, всегда доступным инструментом для удовлетворения своих сексуальных желаний, имел в этом над ней преимущество. Шварц же, чье желание обладать ею было диким и необузданным, напротив, любил ее страстно и беззаветно. Разумеется, он не отличался изысканными манерами и хотел иметь над ней физическую власть, однако, убедившись, что получил желаемое, пошел бы ради нее на что угодно. Оттого, что она ему не безразлична. Лаура знала это. Погадала на картах Таро; а даже если бы и не прочла этого по выпавшим знакам, ее женская интуиция обмануться не могла. Убрала колоду с кромкой из червонного золота в ящик изящной консоли у стены. А вот с Ринальдо, по крайней мере сейчас, ей следовало употребить все свои чары, дабы обеспечить себе полную безопасность. Она хотела возбудить в нем такую ненависть, чтобы все его естество жаждало смерти обоих Медичи, хотела, чтобы он расправился с ними, или же предоставил ей охранную грамоту, которая позволила бы безнаказанно совершить задуманное. Возможно, в свое время, воспользовавшись услугами Шварца, она избавится и от Альбицци. Однако сейчас не время. Она с трудом терпела Ринальдо, но более всех не выносила Медичи. Ненавидела то, что они собой представляли: в отличие от Альбицци, не заботящемся о впечатлении, которое он производил, эти отвратительно и лицемерно из кожи вон лезли, дабы выглядеть благодетелями и меценатами. А если и правда жертвовали огромные суммы, помогая – конечно же, напоказ – тем, кто принадлежал к тощим пополанам или даже плебеям, и щедро финансировали создание изумительнейших произведений искусства, так же верно было и то, что единственной целью деяния эти имели – укрепить собственное положение и умножить политическое влияние в городе, а самое главное, скрыть, что они ничем не лучше, а даже хуже других. В таком поведении не было ни капли честности, и более того: в некотором смысле оно казалось Лауре более отвратительным и гнусным, нежели ее собственное; а уж тех, кому довелось иметь с ней дело и кто считал ее манеры по меньшей мере вызывающими и непристойными, имелось предостаточно. Однако осуждавшим ее поведение нобилям не довелось испытать лишения и голод: такого, когда сжимается желудок, а тело скручивает от боли. И вряд ли бы они могли представить себе тяжелую руку малодушного и вечно пьяного отца с его извращенной заботой. Он продал Лауру какому-то бродячему торговцу, как кусок мяса или ненужную вещь, едва ей исполнилось десять лет! И это стало лишь началом кошмара. Тот мужчина держал ее на цепи в крытой повозке, словно дикое животное. Она спала в стойле рядом со скотиной, посреди сгнившей соломы и навоза. И туда же, в стойло, приходили уродливые душой и глубоко порочные мужчины: богатые и бедные, трусливые и жестокие, лицемерные и ущербные, однако каждый – на свой, но одинаково противоестественный и отвратительный манер – являл собой такое чудовище, что от ужаса у нее перехватывало дыхание. Они платили, чтобы переспать с ней. Все без исключения. Однако в памяти более всего отпечатался, точно выжег каленым железом клеймо на ее жизни, один – мужчина с желтыми глазами. На самом деле они были зеленые, с тусклыми золотистыми прожилками, и в слабом свете повозки производили жуткое впечатление: казалось, их пожирала лихорадка. Когда Лаура увидела его, по ее телу пробежала дрожь. Мужчина был высоким, мускулистым, с юным лицом и светлой кожей. Он не взял ее, однако что такое страх и ужас, она поняла именно с ним. Он появился неизвестно откуда, едва на улице стало темнеть. Забрался в повозку, видимо в надежде что-то найти. Запыхался, изо рта текли слюни – точно за ним гналась стая собак. Лаура подумала, что это был вор, и, преодолевая ужас, внушаемый этими странными глазами, попросила освободить ее от цепей. Она молила его со слезами на глазах, однако тот не только не помог, но и избил ее до полусмерти: так сильно, что она подумала, что не выживет. А когда попыталась защититься, ранил ее кинжалом в ногу. Потом нанес еще удар, после которого Лаура упала ничком и больше не двигалась. Он перерыл всю повозку. Видом и поношенной одеждой мужчина с желтыми глазами походил на торговца, однако брошенная им на пол казакка была необычной: шесть красных шаров на золотом фоне. Он оставил ее там и ушел. Растворился в неизвестности, откуда, казалось, и возник. Хозяин пришел в ярость, когда, вернувшись из ближайшего городка, куда ходил за покупками, обнаружил, что в повозке все перевернуто вверх дном. А Лауре понадобилось два месяца, чтобы оправиться от побоев, и все это время ее не оставлял страх остаться хромой и изуродованной. Однако же день за днем, год за годом она взрослела и становилась все краше. Вопреки всему. Она даже себе не могла этого объяснить. Словно выпавшие на ее долю боль и страдания живительным нектаром питали ее красоту, удивительным образом отражаясь на всем ее облике. Однако ее гнев на несправедливую судьбу не унимался. Лаура холила, лелеяла, взращивала, вскармливала жгучую обиду, которая переполняла ее, как вышедшая из берегов река. А в памяти навсегда осталось то страшное, с годами размытое дьявольское воспоминание: шесть красных шаров на золотом фоне. Они стали ее кошмаром, наваждением, предупреждением, символом ужаса. Время шло. Лаура делалась день ото дня не только прекраснее, но и выше, сильнее, ее воля и твердость духа крепли. Власть стареющего хозяина над ней слабела. А ее постепенно черствевшее сердце превратилось в камень. Она до сих пор помнила первые травки, порошки и мухоморы: глянцевые, с красными или оранжевыми шляпками, усыпанные белоснежными крапинками, с мясистыми, пухлыми и ослепительно-белыми ножками. Они были так прекрасны и так опасны: однако ей приходилось, если она хотела убить растущих в ней младенцев, есть их. Потому как мужчины овладевали ею беспрестанно. Такие, как Медичи и как Альбицци. Мужчины, которые обрекали ее на нежеланное материнство, – и лучше было не дать детям родиться, чем растить их в аду. Она вспоминала случавшиеся после приема грибов галлюцинации, наваждения, безумие – еще одна сторона зла, нанизывающая кошмар на кошмар, ярость на страх. Эти два чувства не оставляли Лауру никогда, они срослись с ней настолько, что стали частью ее бытия, самыми верными спутниками ее жизни. Однако со временем она также поняла и то, что ее красота обладает невероятной силой и что этим можно пользоваться как оружием. А в один прекрасный день Лаура, став достаточно взрослой и сильной, накормила бродячего торговца мухоморами. Накрошила их такое количество в похлебку, что они разъели ему все внутренности. И той ночью, увидев, как изо рта у него идет белая пена, а выпученные глаза молят о помощи, без труда и колебаний перерезала ему горло, причем настолько перестаралась, что голова отделилась от тела. В то самое мгновение она стала наконец свободной женщиной. И поняла, на что употребит жизнь. Так, после долгих скитаний, Лаура оказалась во Флоренции, где, пользуясь своими знаниями трав и цветов, готовила ароматические эссенции. А потом однажды узнала и то, что шесть красных шаров на золотом фоне – фамильный герб Медичи. Цвета мужчины с желтыми глазами. Когда эта правда открылась, на мгновение Лауре даже пришла в голову мысль о смерти. Однако страх снова сменился яростью. И она поклялась себе, что сделает все возможное, чтобы стереть с лица земли этих мерзких ублюдков. 26. Проблески надежды Тюремщик, мужчина высокого роста с честным и открытым взглядом, не казался человеком злобным или вероломным, и в общем это вселяло надежду. Спору нет – внешность часто обманчива, однако его лучившиеся мягким светом глаза, казалось, придавали облику особой теплоты. Контессине хотелось верить, что она не ошиблась. Он вежливо попросил ее показать, что она принесла с собой: нет ли чего недозволенного. Она не возражала. Проверив все, Федерико Малавольти – так его звали – повел ее по крутым и склизким ступеням нескончаемо длинной лестницы. От сырости и холода Торре-ди-Арнольфо Контессина поежилась. Толстые каменные стены были ледяными, не говоря уже о пробирающем до костей сквозняке: тянуло из приоткрытой двери, выходящей на открытую площадку, где несли службу дозорные. Наконец после изнурительного подъема по узкой лестнице, освещаемой красноватыми, пульсирующими огоньками факелов, они оказались у железной двери Альбергетто. Малавольти снял с пояса большую связку ключей и, выбрав самый длинный из них, вставил его в замочную скважину на засове. Через мгновение раздался скрежет проржавевшего металла. Малавольти открыл дверь и кивком показал Контессине, что она может войти. Тюремщик не отличался многословием. – Оставайтесь здесь столько, сколько вам будет угодно, мадонна. А когда вы сочтете нужным выйти, просто постучите по железной двери. Я буду дожидаться вас здесь. Контессина кивнула и, не желая терять ни минуты драгоценного времени, вошла. Едва она оказалась внутри тесного, пропитанного сыростью помещения, за ее спиной тотчас задвинулся тяжелый засов. Слабого света свечи с трудом хватало на то, чтобы разглядеть очертания предметов в кромешной тьме камеры. Контессина заметила лежащего на нарах Козимо. Завидев ее, он тут же вскочил, бросился к ней и обнял. Контессина, в груди которой пылал мучительный огонь отчаяния и безысходности, молча прильнула к мужу, потом наконец прошептала первые – с того мгновения, как она оказалась в башне, – слова: – Козимо, любовь моя, как ты? Я думаю о тебе каждую минуту и сразу же, как позволили, пришла. Я не могу жить без тебя. Он немного отстранился, посмотрел ей в глаза. Лицо его было бледным, уставшим. Прошло всего два дня, однако, казалось, заключение уже оставило на нем свои отметины. – Контессина, любимая, мы должны действовать быстро, – обратился он к жене, – времени мало, и любое промедление может стать фатальным. Однако ей не терпелось расспросить его, узнать, как случилось, что всего за два дня и две ночи он так исхудал. – Козимо, признайся, тебя морят голодом? Коли так, я найду, что сказать твоему надзирателю. Козимо смотрел на нее – омраченное печалью нежное утонченное лицо, воинственный, полный решимости взгляд – и не мог сдержать восхищения. – Не сомневаюсь, любовь моя. Однако правда состоит в том, что я сам отказываюсь от пищи, которую мне приносят. У Контессины поползли вверх брови. – Причина проста. Боюсь, что туда могут подсыпать яда. – В самом деле? Ты полагаешь, этот человек… – Нет, я так не думаю. Этот человек, как ты его называешь, всего лишь мой надзиратель. А кто готовит еду – ни мне, ни ему неведомо, однако мне с трудом верится, что это не один из людей Ринальдо дельи Альбицци, которому к тому же наверняка хорошо платят. – Однако так не может продолжаться, – в отчаянии воскликнула Контессина, голос которой дрожал от волнения. – Но и рисковать жизнью я тоже не хочу: вдруг окажется, что я прав. – И что ты предлагаешь? Тебе же известно, что мне запрещено приносить пищу в башню. А даже если бы и удалось это сделать, ее тотчас же нашли бы – я в этом не сомневаюсь. – Именно поэтому, что бы мы ни решили предпринять, нам нужно поторапливаться. – Лоренцо собирает войско: намеревается привести с собой как можно больше людей и напасть на город. – Ты шутишь? – удивленно спросил Козимо. Конечно, он знал, что Лоренцо горяч и вполне способен прибегнуть к оружию, однако что брат решится собрать целое войско, такого он не ожидал. А как человек слова, Лоренцо теперь не отступит от задуманного: если уж дал обещание, то сделает все, лишь бы его сдержать. И все-таки Козимо сомневался, что следовало идти таким путем. По правде говоря, он совсем не считал его наилучшим из возможных. – Вовсе нет, – ответила Контессина. – Я сказала ему, что считаю эту затею безумием. И хотя я согласна с ним – нужно, чтоб ты поскорей вышел отсюда, полагаю, мы должны найти другой способ. Козимо кивнул: жена словно прочла его мысли. – Я не только считаю, что ты совершенно права, но и думаю, что следует безотлагательно действовать, дабы обеспечить если не освобождение от всех обвинений – на это я не надеюсь, – так хотя бы не казнь, а изгнание. – Лучше жить вдали от Флоренции, нежели умереть. – Именно. Как Пьеро? Джованни? – Казалось, Козимо на мгновение захотелось отвлечься от всех этих невеселых разговоров. – Джованни – хорошо. Насколько это возможно. Пьеро изъявил желание последовать за дядей. Ты же знаешь о его страстном желании сражаться. Он разобьет мне сердце. Козимо покачал головой. – Еще одна причина, чтобы прибегнуть к менее кровавому решению. В войне с Флоренцией мы потеряем всё и ничего не выиграем. – Я тоже так думаю, однако что ты собираешься предпринять? – Голос Контессины срывался от волнения. Взгляд Козимо блуждал в темноте. Казалось, он перечитывал сделанные им самим в томительном ожидании своей участи заметки, пытаясь выхватить из мрака проблески забрезжившей во тьме надежды, – словно невидимые постороннему глазу буквы и строки, начертанные им на воображаемом свитке, складывались в спасительный план. – В эти дни, слыша крики жителей на площади, я много думал. Знаю, что Бернардо созвал Совет Двухсот и что Совет Восьми вынесет свой вердикт, однако последнее слово остается за гонфалоньером – именно он обладает самой большой властью и может влиять, или, точнее, направлять, городские институции. И знаешь, что мне пришло в голову: почему человек, единожды пошедший на поводу у собственных меркантильных интересов, не может поступить так снова? – И значит, ты хочешь подкупить его? – подытожила Контессина. – Полагаю, это единственная возможность, которая у нас есть; однако для этого мне понадобится твоя помощь. – Все, что пожелаешь, любовь моя. Да и, по правде говоря, я с самого начала намеревалась так поступить. – И потом, осуществление этого плана не должно вызвать затруднений. Знаешь, Контессина, я уверен, что надзиратель, Федерико Малавольти, – человек порядочный. – Мне тоже так показалось, когда я его увидела. – Так и есть, можешь мне поверить. Я убежден – он человек достойный и уважаемый и не желает моей смерти. – Мне радостно это слышать. Однако как он нам поможет? – Голос ее дрожал, как натянутая струна. Контессина обсуждала с собственным мужем, как сохранить ему жизнь, и это казалось ей настолько ужасающим и противоестественным, что сводило ее с ума; потому как единственное, чего бы ей хотелось в ту минуту, – взять Козимо за руку и отвести домой. – А вот как: судьбе было угодно, что Малавольти очень близко знаком с неким мессером Фарганаччо, который на короткий ноге с Бернардо Гваданьи. – Мне кажется, я понимаю, – вырвалось у Контессины, на губах которой заиграла легкая полуулыбка. – Ты хочешь подкупить Гваданьи через Фарганаччо. – Именно так, – подтвердил Козимо, – и таким образом купить себе изгнание. 27. Огненно-кровавый ноктюрн Два дня Лоренцо не вылезал из седла. Пустил в дело смутьянов и заговорщиков: те рыскали по городу, подстрекая народ и провоцируя беспорядки, а сейчас в окрестностях Флоренции собирал владеющих военным ремеслом нобилей и наемных солдат, число которых перевалило за несколько сотен. Лагерь разбили в низине. Вечерело, за горизонт, окрашивая небо в лилово-красные тона, медленно опускалось закатное солнце. И вскоре в темноте мерцали только языки пламени от зажженных факелов и жаровен. Лоренцо сидел в своем шатре, размышляя о том, что через два дня выступит против собственного города. Ситуация стремительно приближалась к развязке. Он понимал, что медлить нельзя. Его соглядатаи доносили, что Козимо пока жив, однако никто не мог ни за что поручиться. Совет Двухсот разделился на два лагеря: одни требовали смертной казни старшего Медичи, другие настаивали на изгнании. И, учитывая обстоятельства, второй вариант очень походил на оправдательный вердикт. Разумеется, отъезд вызвал бы определенные сложности, однако из любого другого города, например из Венеции, семья могла бы без каких-либо препятствий управлять банком и заниматься многочисленными торговыми делами. Однако никакой гарантии, что события будут развиваться именно так, не существовало. Лоренцо понимал, что война стала бы для него extrema ratio [41] : он был банкиром! Умел вести счета, составлять долговые векселя, балансы, открывать филиалы, но профессиональным военным и тем более убийцей никак не являлся. Он мог защитить себя при необходимости, однако не более того. Потому надеялся, что гонфалоньер выберет изгнание, когда узнает, что на подступах к Флоренции собирается войско и что, если Козимо приговорят к смертной казни, придется сражаться. Бернардо Гваданьи, конечно, уже сообщили о том, что происходит, и наверняка предупредили о возможных последствиях решения, которое ему надлежало принять. В общем, Лоренцо скорее надеялся на сдерживающую силу нависшей над городом угрозы войны, нежели на реальное вмешательство. Хотя справедливости ради следовало признать, что за последние часы в лагерь, дабы поддержать Лоренцо и Козимо, прибыло немало флорентийских нобилей, в том числе Пьеро Гвиччардини, Томмазо и Никколо Содерини, а еще Пуччо и Джованни Пуччи. Пусть некоторые из них присоединились к партии Медичи из зависти или ненависти к собственным родственникам и лишь с единственной целью – помешать им, однако Лоренцо это мало интересовало, потому как любой, кто ненавидел Ринальдо дельи Альбицци и его сторонников, был ему союзником, а причина не имела значения. Он размышлял обо всем этом, когда вдруг услышал угрожающие крики, разорвавшие тишину, в которую погрузился лагерь. Не медля ни секунды, бросился к выходу. Движимый одним лишь инстинктом, сунул факел в стоящую у шатра жаровню, – услышал, как затрещали дрова, а к черному небу, раскрасив его алой зарницей, полетели искры. Увидел, как к дальнему краю лагеря – туда, где они держали лошадей, – бегут, тяжело дыша, одетые в кожаные куртки со стальными пластинами солдаты. Ощутил, как по спине стекает ледяной пот. В душу закралось ужасное предчувствие. Лоренцо побежал следом за солдатами и, почти добравшись до того места, откуда доносился шум, понял, что происходит. На фоне отчаянных, разрывающих безмолвие ночи криков людей отчетливо и пронзительно звучали крики животных. Ржание. Кто-то пытался украсть их коней. В то же мгновение его взору открылось мрачное зрелище. Одетые в черное люди выводили из загонов лошадей, намереваясь, очевидно, лишить отряд младшего Медичи маневренности и внезапности и тем самым замедлить его наступление на город. Лоренцо выхватил шпагу из пристегнутых к поясу ножен. Подбежал ближе: тем, кто проник в его лагерь, все-таки не удалось осуществить задуманное – дозорные вовремя их заметили. И хотя нападавшим удалось открыть один загон и выпустить оттуда лошадей, которые, обезумев от криков, смели на своем пути не меньше двадцати палаток, солдаты Лоренцо все же сумели остановить людей в черном: они перебили тех, кто пытался открыть другие загоны, и сейчас сражались с готовившимися увести из лагеря похищенных скакунов. На земле валялись опрокинутые жаровни. Лежали тела убитых и раненых. Из их страшных ран сочилась багряного цвета кровь. Повсюду, куда ни глянь, царили смерть и разрушения: упавшие колья, смятые шатры, тлеющие угли, сломанные шпаги. Лоренцо не знал, в какую сторону смотреть: куда ни бросал взгляд – везде открывалась одна и та же ужасающая картина. Совсем рядом с ним промчались несколько всадников. Один, на породистом гнедом, залихватски крутил шпагой и на скаку рассек спину одному из солдат. Одет нападавший был во все черное, на голове – узкий шлем без забрала. Перепачканное кровью лицо. Черный фарсетто, длинная того же цвета накидка, скривившийся в зверином оскале рот. Шварц. Он тщательно, словно смакуя удовольствие, вымерял каждый удар. Лоренцо увидел, как наемник, пустив легкой трусцой коня, нагоняет пешего солдата, а потом точным взмахом блеснувшей в темноте шпаги сносит ему голову. Тело рухнуло на колени, а отсеченная голова покатилась в темноту. Шварц ни на минуту не терял контроля над собой. Невозмутимый и холодный, как сталь клинка. Пока он не заметил Лоренцо. Ухмыльнулся. Даже помахал рукой, точно хотел посмеяться над ним. В эту минуту на наемника бросился какой-то отчаянный солдат, однако преимущество Шварца было очевидным. Пустив коня по кругу, он нанес солдату удар шпагой в грудь, так что клинок вошел чуть не на две ладони в тело несчастного. Потом выхватил второй клинок, размахнулся и обрушил на солдата еще один – страшной силы – удар. Солдат схватился руками за горло, словно пытаясь остановить хлынувшую фонтаном кровь. Упал на колени и повалился наземь. Лицом в поднятую всадниками пыль. Перепуганные лошади, выпущенные из загона, скакали во весь опор, все дальше удаляясь от лагеря; Шварц в последний раз бросил взгляд на Лоренцо – и тот почувствовал, как его тело сковывает странный холод. Он замер, будто вкопанный, и не мог шевельнуться, точно глаза швейцарца превратили его в ледяную статую. В свете факелов они приобрели жутковатый оттенок. На мгновение Лоренцо показалось, что они пожелтели. Его охватила дрожь, с которой ему не удавалось справиться. Что-то едва уловимое в наемнике говорило о его нечеловеческой жестокости. Шварц же, не встретив никакого сопротивления, пришпорил своего гнедого и, пустив его галопом, помчался за угнанными лошадьми. Лоренцо, которому за все это время не удалось даже пальцем пошевелить, глядя вслед удаляющемуся наемнику, почувствовал себя трусом. Рано или поздно ему все равно придется встретиться со швейцарцем лицом к лицу, какой бы ужас он ему ни внушал. Октябрь 1433 28. Изменить путь звезд Лаура не собиралась отступать от задуманного. Действовать следовало немедля, или же драгоценное время будет упущено. Она бы никогда себе не простила, если бы не использовала эту щедро дарованную ей судьбой возможность. Ринальдо дельи Альбицци сидел за столом, готовясь насладиться кубком красного вина. Он любил ужинать в одиночестве. Этого человека боялись все, и потому друзей у него не было. Только союзники, да и тех он держал в страхе, и это делало их ненадежными, готовыми предать. Неутешительная перспектива, откровенно говоря. Лаура подготовилась к встрече с невероятной тщательностью: ей хотелось произвести неизгладимое впечатление. Надела по такому случаю жемчужно-серого цвета гамурру с глубоким и особенно обольстительным вырезом, открывающим взору большую смуглую грудь. Покрасила в ярко-алый цвет длинные, холеные ногти. Густо подвела черным зеленые глаза, что придавало еще больше загадочности и соблазнительности ее облику. Крепившиеся к корсету поверх гамурры рукава из роскошной ткани, в которой причудливым узором сплетались черные и пунцовые нити, были богато украшены серебряными монетами, а глубокие разрезы на них, когда она двигалась, словно дразнили, приоткрывая невероятной красоты руки. Лаура приблизилась к своему покровителю. Ринальдо от восхищения и желания вытаращил глаза. Не проронил ни слова. Встал из-за стола, притянул ее к себе и, запустив хищные руки в вырез платья, алчно, точно нашел бесценное сокровище, схватил ее большие, великолепные груди. Погрузил в них лицо и стал с ненасытной жадностью покусывать соски. Лаура проворно запустила правую руку ему в кальцабраку и ухватила налитой твердый член. Словно дразня, подушечками пальцев начала легонько теребить головку. Изнемогающий от желания Ринальдо тяжело дышал. Лаура призывно подняла платье. Она не носила белья, только черные чулки, сшитые из шелка. Опустилась на колени – как кошка – и приподняла ягодицы, призывая его соединиться с ней. Ринальдо схватил ее длинные черные волосы, намотал их на руку и подтолкнул Лауру к кровати: лицо ее уткнулось в подушку – она почти задыхалась. Он хотел быть ее господином. Лаура застонала от наслаждения. Почувствовала, как ее коснулся кончик его члена, как по круглым ягодицам и бедрам скользнули первые капли спермы. Альбицци нашел вагину, раздвинул губы, потом – словно прокладывая путь – сунул пальцы: сначала два, потом три, ощутил, как они утопают во влаге, и, окончательно потеряв контроль, вошел в Лауру с такой необузданной силой, что от животного удовольствия она закричала. И в то мгновение, когда они стали единым целым, прекрасная парфюмерша обратилась к нему. – Покарай меня, мой господин, – произнесла она чувственным голосом, – причини мне боль. Ринальдо показалось, что от вожделения он теряет рассудок. Осыпая Лауру проклятиями и оскорблениями, схватил ее за бедра, точно хотел разорвать пополам: он был решительно и безвозвратно порабощен. – В твоих руках мое счастье, Ринальдо, – постанывая, прошептала она, – убей ради меня Лоренцо и Козимо Медичи. – Я сделаю это, – прохрипел он сиплым от снедающего желания голосом, – клянусь, я сделаю это. Контессина пристально смотрела в глаза Федерико Малавольти. Он не выказал никакого смущения. Не отвел взгляда. Она с той минуты, как покинула Альбергетто, чувствовала, что должна поговорить с ним о Фарганаччо. Дело не терпело отлагательств, так же как и то, что касалось пищи: Козимо должен что-то есть. Она решила не ходить вокруг да около. – Для чего вы кладете яд в пищу, которую приносите моему мужу? – спросила напрямик. Федерико остолбенел. Глаза от удивления, пусть и на мгновение, стали похожи на два блюдца. – Почему вы так говорите, мадонна? – Мой муж утверждает, что еда, которую ему приносят, отравлена. Вас он не винит, вовсе нет, однако опасается, что Ринальдо дельи Альбицци распорядился подсыпать яд во время приготовления этих блюд. Федерико недоверчиво покачал головой. – Сие невозможно, мадонна. – В самом деле? – недоверчиво спросила она. – Я вам клянусь. – Как вы можете быть настолько в этом уверены? – Потому что у меня есть надежный человек: он следит за приготовлением пищи. – И вы доверяете ему настолько, что уверены в том, что он не лжет? Федерико Малавольти вздохнул. – Выслушайте меня, мадонна! Клянусь, что не я решил заточить в Альбергетто мессера Козимо. Не стану утверждать, что поддерживаю Медичи, однако и к ярым сторонникам партии Альбицци тоже не принадлежу. Я честный человек, или, по крайней мере, пытаюсь быть таковым, и никогда бы не простил себе, если бы с мессером Козимо что-нибудь случилось. В том, что касается меня, я питаю тайную надежду, что гонфалоньер справедливости примет решение об изгнании. И вам должно понять, что единственным моим намерением и целью является надзор за тем, чтобы мессер Козимо в заключении не терпел страданий более тех, что ему выпали, а потому то, что он отказывается от еды, которую я приношу, огорчает меня не меньше вашего. Контессина чувствовала, что слова Федерико Малавольти шли от сердца и не были продиктованы личной выгодой. И немало удивилась, поймав себя на том, что коснулась его руки. А впрочем, кому-то все равно придется довериться, раз уж она решила действовать. Разве Медичи могут потерять больше того, что уже потеряли? И все же в нынешних обстоятельствах, несмотря на доверие, которым она прониклась к этому человеку, Контессина нуждалась в чем-то большем, чем просто – пусть даже искренние – слова. – На что вы готовы пойти, дабы доказать мне, что сказанное вами идет от сердца, а не от какого-то злого умысла? – С этого дня всю еду, которую приносят мессеру Козимо, я буду пробовать сам и буду делать это у него на глазах, и, ежели в нее положат яду, умру я. Надеюсь, этого вам достаточно. – Вы и в самом деле так сделаете? – Это так же верно, как и то, что сейчас передо мной стоит влюбленная женщина. Контессина задумалась на мгновение. – Сие так заметно? – Не вижу причины, по которой этого нужно стыдиться. – Я вовсе не стыжусь. Просто, показывая это, я делаюсь слабой и уязвимой. Мои недруги могут воспользоваться этим, чтоб ранить Козимо еще сильней. – Тут я с вами не соглашусь, – возразил Федерико, – нет женщины сильней той, что влюблена в своего мужчину. Контессина вздохнула. – Будь что будет. Федерико, вы мне кажетесь человеком действительно мудрым и искренним. Благодарю вас за все то, что вы сделаете для Козимо… И в связи с этим хотела бы попросить вас об одной услуге. – Слушаю вас. Контессина пыталась подобрать слова. Одолжение, о котором она собиралась просить, было слишком деликатным. И хотя Федерико обладал добрым сердцем, он имел полное право отказаться. – Мне известно, что вы дружны с человеком, имеющим славу великолепного оратора и сотрапезника. Я говорю про мессера Фарганаччо. Он близко знаком с моим мужем, и полагаю, что если бы вы согласились устроить им здесь ужин, то тем самым проявили бы милосердие к моему мужу, а у Козимо случилась бы оказия провести вечер в приятной компании. И при таких обстоятельствах… – Контессина произнесла эти слова с особенной интонацией, давая понять то, что вслух сказано не было. – И к тому же это могло бы подтолкнуть Козимо начать принимать пищу. – Я знаком с мессером Фарганаччо, он и в самом деле человек острого ума. Полагаю, мне понятна истинная причина вашей просьбы. В особенности зная, что он на короткой ноге с Бернардо Гваданьи. И я не имею ничего против. Как я уже говорил, я не отношу себя к сторонникам Медичи, однако и к тем, кто ратует за Ринальдо дельи Альбицци, тоже не принадлежу; и ежели мой скромный вклад поможет избежать смертного приговора, – что ж, я не намерен колебаться. Услышав его ответ, Контессина едва не лишилась чувств. – Значит, вы согласны? – А что мне препятствует сделать это? В конечном счете речь идет лишь о том, чтобы отужинать вместе с Фарганаччо и Козимо Медичи. – Благодарю вас, благодарю вас, вы не представляете, как это важно для меня, – шептала Контессина, почувствовавшая себя на седьмом небе от счастья. Она не удержалась и обняла надзирателя – так велика была радость, переполнявшая ее сердце. Федерико Малавольти чуть не подскочил от такого неожиданного проявления чувств. Обнял Контессину в ответ. Потом отстранился и, учтиво поклонившись, произнес: – Это мне должно благодарить вас, мадонна, за то, что предоставили случай доказать мою честность и добрую волю. Теперь, когда мы обо всем сговорились, ежели вы не возражаете, я бы проводил вас к выходу и попрощался с вами. Визит ваш был долгим и, без сомнений, плодотворным, однако мне бы не хотелось вызвать недовольство гонфалоньера справедливости. Нам следует вести себя благоразумно и осмотрительно. – Разумеется, – подтвердила Контессина, – я прекрасно понимаю. И бесконечно вам признательна за все, что вы сделали. – Я еще ничего не сделал, мадонна, и неизвестно, что получится из нашей затеи. Будем надеяться все же, что это поможет сохранить жизнь вашему мужу, – я бы себе не простил, ежели бы с ним что-либо случилось. Эти вселяющие надежду слова еще витали в холодном воздухе башни, а Федерико Малавольти уже спускался по лестнице, провожая Контессину к выходу, где и распрощался с ней. Судьба Козимо Медичи по-прежнему оставалась неясной, однако луч надежды все-таки забрезжил на мрачном горизонте. И не только для Козимо, учитывая, что Лоренцо готовился к осаде города. Еще и по этой причине Контессине хотелось надеяться, что договоренности с Малавольти принесут желаемые плоды. Кто знает, что сказала бы обо всем этом Пиккарда. Наверняка она поступила бы точно так же. А если бы могла видеть невестку в эту минуту, она бы ею гордилась? Контессина всем сердцем надеялась, что да. Еще одна причина, чтоб идти до конца. Не только ради мужа и любви, которая связывала их сердца, не только ради сыновей, которые ожидали ее дома, но и ради памяти тех, кто поднял Медичи на недосягаемую высоту и кто так много дал ей в прошлом. Контессина поступила как должно. И сейчас единственное, что ей оставалось делать, – молиться Богу и надеяться на его милосердие. Хватит ли этого? 29. Заговор – Смерть – вот единственный возможный приговор для этого человека. Ринальдо дельи Альбицци был полон решимости как никогда. В его ненависти к семье Медичи присутствовало что-то первобытное, дикое. Он не выносил того, что они собой являли. Но более всего категоричность его суждений подстегивал страх – Ринальдо не без оснований полагал, что, если он не расправится с Медичи сейчас, рано или поздно они снова станут угрозой для него. Он должен избавиться от них, Лаура права. Эта женщина удивила его. В ней обнаружилось столько неукротимой ярости, такая жажда крови – это стало для Альбицци открытием. И хотя оно его порядком изумило, тем не менее являлось еще одной причиной желать конца Медичи. – Я понимаю соображения, вынуждающие тебя склоняться к такому выбору, – заговорил Палла Строцци, – однако нам следует проявлять осторожность: эти двое все еще очень влиятельны. Приговорив Козимо к смерти за попытку установить тиранию, мы настроим против себя плебеев, пополанов и часть нобилитета. А пока мы здесь спорим и заседаем, Лоренцо Медичи собирает войско на подступах к Флоренции и готовится напасть на город. И сим фактом нельзя пренебрегать. – Поэтому мы должны покончить с ними обоими, – перешел на крик Ринальдо. Палла Строцци фыркнул. Возможно ли, что только такое решение всегда являлось единственным из существующих для его соратника? – Я не говорю, что не следует так поступать, однако нельзя забывать, что изрядное число нобилей встает на сторону Медичи. Пьеро Гвиччардини, Томмазо и Никколо Содерини, Пуччо и Джованни Пуччи уже присоединились к Лоренцо. И потому полагаю, что самым правильным решением будет изгнание. – Ну конечно! – взорвался Ринальдо дельи Альбицци. – Какая чудесная мысль! Думаешь, вдали от Флоренции Медичи прекратят оказывать свое пагубное влияние на город? У них повсюду имеются друзья! Например, в Венеции, где находится один из самых крупных филиалов их банка, благодаря чему Медичи заключили союз с самим дожем. Да и в Милане, – если верно, что Франческо Сфорца относится к числу друзей Козимо и то, что он, похоже, собирается в ближайшем времени посягнуть на сложившийся в герцогстве порядок. Ходят слухи, что семье Висконти недолго оставаться у власти. Возможно, только Рим сейчас не благоволит Медичи, однако и в этом я вовсе не уверен, поскольку именно их банк является депозитарием Апостольской палаты, и здесь мы говорим о сокровищах понтифика. Теперь, наконец, вы понимаете, какую опасность для нас представляют Медичи? И полагаете, что сохранить Козимо жизнь – правильное решение? Гнев ослепил Ринальдо, однако не лишил его способности с невероятной ясностью оценить положение, Бернардо Гваданьи не мог этого не признать. И тем не менее смертный приговор для Козимо тоже не казался ему наилучшим решением. Мнения в Совете Двухсот разделились пополам, более того, если уж говорить начистоту, сторонники менее сурового вердикта имели небольшой перевес. И Бернардо Гваданьи не мог этого не учитывать. Именно поэтому он закрылся с Ринальдо и Паллой в оружейной, выходящей во двор палаццо делла Синьория, и с крайней неохотой поддерживал разговор. Если бы кто-нибудь увидел их в эту минуту, принял бы за заговорщиков. Что, в общем-то, было недалеко от истины. Совет Двухсот решил взять паузу, и сейчас, после происходивших в последние дни бесконечных заседаний и шумных дебатов, где решалась судьба Козимо Медичи, почти опустевшее палаццо, казалось, погрузилось в относительный покой. – Не думаю, что смертный приговор является хорошей идеей, – произнес Гваданьи. Но, взглянув в налитые кровью глаза Ринальдо, тотчас поспешил добавить: – Я не хочу сказать, что он не должен умереть. Однако важно, чтобы сие благотворное событие произошло по воле несчастного случая или прискорбных обстоятельств, а не в результате исполнения приговора. – Дорогой Бернардо, – ледяным тоном и с некоторым нажимом произнес Ринальдо, – надеюсь, мне не нужно напоминать, как ты стал гонфалоньером справедливости Флорентийской республики. – Нет, я этого не забыл, однако сие не может являться оправданием неосмотрительности. Я бы сто раз подумал, прежде чем приговорить к смерти такого человека, как Козимо. Изначально мы договаривались освободить город от тирана. Однако я не считаю, что смертная казнь в этом случае является действительно разумным решением. Я не ставлю под сомнение мою преданность вам, мессер Ринальдо, и именно потому, что, как вы верно отметили, Медичи имеют очень влиятельных друзей, нам следует действовать осмотрительно, дабы не вызвать их гнева. – Не говоря уже о том, – загадочным тоном вторил ему Палла Строцци, – что Флоренция сейчас находится в состоянии войны с Луккой… – Война, ответственность за которую, на нашу удачу, – прервал его Ринальдо, – нам, благодаря талантливым ораторам, так ловко удалось свалить на Козимо. – Знаю, знаю, – раздраженно продолжил Палла, – именно я являлся одним из них. Однако, если Лоренцо пойдет на Флоренцию, к войне с Луккой добавится война гражданская. – Еще одна причина уничтожить Медичи! – горячился Ринальдо. – Так-то оно так, однако кто-то может подумать, что второй конфликт случился именно из-за нас, и, ежели начистоту, будет недалек от истины. – И пусть! А что вы тогда предлагаете? – спросил Рональдо. – Потому как предупреждаю: я не намерен упустить такую возможность. Слишком уж часто ему все сходило с рук. – Подождем еще немного, – задумчиво произнес Бернардо. – Попробуем повлиять на мнение Совета через наших людей, однако действовать следует с осторожностью, чтобы никто не заподозрил, что давление исходит от нас. А тем временем приготовимся отразить нападение Лоренцо. Я сегодня же вечером соберу Совет Десяти, дабы он распорядился удвоить количество стражи. Размещу на подступах к Флоренции и на городских стенах всех имеющихся людей. Сделаем все, что в наших силах. Не позволим застигнуть себя врасплох. А через два дня примем решение. И коли вдруг злосчастная судьба пожелает, чтоб это было изгнание, найдем способ сделать его особенно невыносимым. Ринальдо недовольно фыркнул, но в конце концов кивнул. – Согласен, – выдавил он, – однако же постараемся не затягивать, не то, клянусь, я прикончу этих двух братьев своими руками. Козимо не сомкнул глаз всю ночь. Крутился на грубо сколоченных нарах, пытаясь уснуть, но жесткие деревяшки впивались в спину. Словно прокрустово ложе. Яркий луч света проникал из окна и обволакивал теплым воздухом Альбергетто. Услышал, как в замочной скважине поворачивается ключ. Не успел встать, а Федерико Малавольти уже вошел в камеру. Видя его, как всегда, открытое и искреннее лицо, Козимо почувствовал себя менее одиноко. Словно в подтверждение этому Федерико обратился к нему со словами, которые прозвучали бальзамом для его измученной души. – Мессер Козимо, вчера вечером я говорил с вашей супругой Контессиной. Как я понял, вы отказываетесь от еды, так как полагаете, что она отравлена. Посему я приму пищу вместе с вами из одной тарелки, дабы у вас не осталось сомнений в моих добрых намерениях. Хочу, чтоб вы знали: во мне нет ненависти к вам, я считаю глубоко несправедливым обвинять вас во всех несчастиях, обрушившихся на Республику. И хотя мне неведомо, верно ли то, что говорят о вменяемом вам в вину стремлении к тирании, думаю, что, по крайней мере, вы заслуживаете того, чтоб вам сохранили жизнь. Высказав свое мнение, Федерико поставил тарелку рядом со старшим Медичи. Разломал пополам хлеб и откусил кусок. За ним другой. Потом взял кувшин и плеснул воды в деревянную кружку. Выпил. Посмотрел в глаза Козимо. Какое-то время оба молчали. Федерико Малавольти понимал, что невзгоды, выпавшие на долю Козимо, не прошли бесследно. Не столько заключение – оно длилось всего несколько дней, – а скорее бесконечная череда испытаний, которым подвергала его повернувшаяся к нему спиной судьба. Каждый день к палаццо делла Синьория, где собирался Совет, стекался народ. И это солнечное утро не стало исключением. До Альбергетто, единственное окно которого выходило на площадь, где спозаранку толпились люди, доносился непрерывный гул. Совету Двухсот не удавалось прийти к единому решению, а гонфалоньер справедливости медлил. Происходящее напоминало нескончаемое капание воды по темечку. Нужно обладать изрядной твердостью духа, дабы выдерживать подобную муку. Федерико, не вдаваясь в дальнейшие объяснения и заверения, протянул руку. – Вы верите мне, мессер Козимо? – Верю, – просто ответил тот, – и необычайно признателен за то, как вы доказали вашу честность – сие для меня бесценно. – Козимо обнял своего надзирателя. – К несчастью, времена настали такие, что я не могу похвастаться большим количеством друзей, потому ваша поддержка мне очень дорога. Дружеское объятие Козимо растрогало Федерико Малавольти. – Это не так, мессер Козимо. Внутри и за стенами палаццо вас поддерживает много людей. Вам должно верить, вот увидите: все решится мирным путем, я в этом нисколько не сомневаюсь. А дабы внести свою скромную лепту в сие благое дело и поспособствовать положительному для вас исходу, я хотел бы привести этим вечером в Альбергетто мессера Фарганаччо – человека тонкого ума и приятного в обхождении. Я полагаю его одним из самых близких друзей и знаю, что к вам он питает огромное уважение. Если не возражаете, мы могли бы сегодня отужинать вместе. – Я счел бы нежданным даром судьбы возможность трапезничать с вами, – ответил Козимо. – Прекрасно. Тогда распоряжусь, чтобы повар приготовил что-нибудь повкуснее – так вы сможете после долгого голодания воспрянуть не только духом, но и телом. И кто знает, вдруг после того, как к вам вернутся силы, и судьба станет благосклоннее, – заключил Федерико загадочно. – Я в самом деле не знаю, как вас благодарить, – растрогался Козимо. – Погодите. Пока нет никакой ясности. – Тогда наберусь терпения. С другой стороны, ничего более мне не остается. – Я не прощаюсь, и посмотрим, что принесет нам вечер. 30. Райнхардт Шварц Райнхардт Шварц только что проснулся. Сладко потянулся, наслаждаясь каждым мгновением. Он в самом деле заслужил ночь крепкого сна! Накануне не сошел с седла ни на минуту. К тому же снес не одну голову, когда они напали на лагерь Лоренцо Медичи. Ничего особенного, разумеется. Разве что устал от роли подручного и исполнителя гнусных замыслов Ринальдо дельи Альбицци. Нуждался в передышке. Конечно, Лоренцо Медичи военными талантами не блещет: да и что взять с банкира. Однако следовало признать – храбрости ему не занимать: все время находился там, где опасность. Альбицци щедр, размышлял, словно пытаясь оправдать себя, Шварц, однако когда повторяешь себе, что занимаешься своим ремеслом потому, что тебе хорошо платят, и все равно испытываешь недовольство, значит что-то идет не так. А в голове Шварца такие мысли крутились уже два года. Не говоря о том, что, если он продолжит работать на Альбицци, рано или поздно чей-нибудь стальной клинок войдет ему в грудь на пару ладоней. Это лишь вопрос времени. Одним словом, следовало положить этому конец – нельзя позволять распоряжаться собой. Конечно, он мог и дальше таскать каштаны из огня. Однако в таком случае ему требовались дополнительные гарантии. Надо бы при первой же оказии поговорить со своим господином: дальше так не пойдет. Огляделся: обстановка небольшой комнаты казалась скромной, однако его это ничуть не смущало. После вчерашнего набега на лагерь Лоренцо Медичи Шварц нашел прибежище на небольшом постоялом дворе неподалеку от Флоренции. И этим утром, проведя ночь хоть и не на пуховой перине, но, по крайней мере, в чистой постели, никуда не спешил: встал, когда солнце уже поднялось высоко; умыл лицо, черпая холодную воду из железного таза. Оделся, спустился по лестнице и прошел на кухню. Встретили Шварца яркий солнечный свет и сидевшая за одним из столиков Лаура. Словом, день начинался наилучшим образом. Наемник учтиво поклонился и поцеловал прекрасную руку парфюмерши. Она усмехнулась. – Я не верю своим глазам. Чем вызвана сия непривычная любезность, Райнхардт? Шварц сделал вид, что обижен. – Ты в самом деле удивлена, mein Schatz? [42] Разве не на мою руку ты опираешься в самые трудные минуты? Лаура улыбнулась. Этим утром она была ослепительна. – Ладно, ладно, – согласилась с неожиданной снисходительностью. – Сколько времени у нас есть? – Можешь не торопиться. Этот паштет выглядит весьма аппетитно. – Она указала на великолепное холодное суфле из перепелов, стоявшее на столе на самом видном месте. Рядом с ним Шварц заметил корзинку с хрустящим хлебом, поднос с фруктами, прошутто из дикого кабана, сыр. Не хватало вина. – «Верначча ди Сан-Джиминьяно»? – предложил он. – Верначча утром, в этот час? Какая пошлость, мой пылкий Райнхардт, – произнесла насмешливо. – Есть другие предложения? – Не думаю, что составлю тебе компанию на этом лукулловом пиру, однако, ежели хочешь моего совета, я бы выбрала бутылочку кьянти. Тем более что к перепелиному паштету более подходит красное вино. – Превосходно, – согласился Шварц, поглаживая густые светлые усы. Подозвал кивком служанку и велел немедленно принести бутылку лучшего кьянти. Лаура ограничилась ромашковым чаем с медом, который попросила принести на отдельном блюдце. Пока они дожидались напитков, Шварц не переставая восхищался паштетом. Его отменным вкусом. – Ринальдо настроен решительно и намерен идти до конца, однако, судя по тому, что он мне вчера рассказывал, не все его сторонники разделяют эту точку зрения, – сообщила новости Лаура. Шварц удивленно поднял брови: – Wirklich? [43] – Именно так. Бернардо Гваданьи, который именно благодаря ему стал гонфалоньером справедливости, теперь, похоже, показывает характер. Палла Строцци, как тебе известно, рожден сомневающимся. Вот так обстоят дела во Флоренции. Ладно, сменим тему… Ты выполнил поручение? – В мельчайших деталях. Благодаря нашей вчерашней вылазке Лоренцо Медичи понадобится по меньшей мере еще пара дней, прежде чем он сможет выдвинуться. – Очень хорошо. За это время мы доберемся до моего поместья в Венето. – Зачем? – Альбицци не хочет, чтоб мы путались у него под ногами. – Предпочитает избежать огласки, что мы приложили ко всему этому руку? – Именно так. Я приехала за тобой в карете без гербов и других знаков, свидетельствующих о ее принадлежности. Как только утолишь голод, нам следует без промедления отправиться в Падую. Шварц скривился. Он не любил путешествовать в карете. Такой способ передвижения больше подходит неженкам, да и быстрым его назвать язык не поворачивался. Куда лучше верхом. Однако, с другой стороны, карета без опознавательных знаков гарантировала большую анонимность. – Хорошо, – согласился он, разрезая ножом мясистые куски прошутто из дикого кабана и наслаждаясь его плотностью и насыщенным ароматом. Принесли напитки. Райнхардт пригубил кьянти. Оно было отменного вкуса. – Это вино – настоящий нектар. Благодарю за совет, моя прекрасная подруга. А почему Падуя? – Там живет один мой воздыхатель. – Разумеется. Глупо было спрашивать. – В любом случае Альбицци хочет, чтобы мы держались подальше от этих мест и в то же время могли быстро добраться до Козимо, где бы он ни оказался, в случае ежели, не приведи Господь, ему сохранят жизнь и приговорят к изгнанию из Флоренции. – А-а-а, – воскликнул Шварц, – вот, значит, что он задумал. – Он всегда предпочитает смотреть на шаг вперед. Не могу с ним не согласиться. Признаюсь: меня порядком огорчило, что я не попросила тебя убить этого проклятого Лоренцо Медичи. Шварц фыркнул. – Ах ты ж каналья, – вырвалось у него. – Этот выскочка стоял прямо передо мной прошлой ночью. Ежели бы знал – расколол бы его пополам, как орех. Я сделал бы это ради тебя, mein Kätzchen! – Когда думаю о том, что он следил за мной в тот день, шел по пятам… и чуть было не схватил меня… у меня мурашки по коже. Ненавижу. Он и его брат – настоящая чума этого города. – Прошу тебя, не говори при мне про чуму. – Почему? – Ну, это долгая история, может, расскажу ее тебе по дороге. – Договорились. – И все же, чем тебе так не угодили Медичи? – Моя история тоже долгая, однако не думаю, что я когда-нибудь с тобой ею поделюсь. – Ach Schade! [44] – с некоторым разочарованием воскликнул Шварц. Пока они беседовали, за столиком позади них устроились какие-то мужчины. Несмотря на ранний для возлияний час – до обеда еще оставалось время, – они выглядели порядком навеселе. Разговаривали громко и, судя по долетающим репликам, являлись сторонниками Медичи. – Если бы это зависело от меня, я бы прикончил их всех, – тихо сказал Шварц. Глаза Лауры на мгновение широко распахнулись. – Кого ты имеешь в виду? – Всех: и Медичи, и сторонников Альбицци. Мессеру Ринальдо недостает решительности. – Ты в этом уверен? – Еще как! Все эти междоусобицы раздирают на части прекрасный город. Ринальдо следовало бы уничтожить противников. Я бы на его месте приказал отрубить голову Козимо и искрошил бы Лоренцо вместе с его жалким войском. А устранив врагов, расправился бы с некоторыми из особенно влиятельных сторонников. – Пролилось бы море крови. – Ну да, однако я бы, по крайней мере, превратил Республику в синьорию и сделал бы это открыто. Мне не пришлось бы больше договариваться с вечно колеблющимися бездельниками, и я бы окончательно взял власть в свои руки. А народ, видя твердого и несгибаемого правителя, со временем пошел бы за мной. Плебсу и тощим пополанам нужна твердая рука. Все остальное – пустая болтовня. – Твою стратегию затейливой уж точно не назовешь. – Действенность и тонкость игры совпадают крайне редко. – Разумеется, однако… Какой ублюдок! – лицо Лауры стало пунцовым от гнева. – Что происходит, mein Schatz? Глаза Лауры наполнились ненавистью. – Один из мужчин позади тебя показал мне непристойный жест. Услышав это, Райнхардт Шварц вскочил. Обернулся. За соседним столом сидели трое мужчин, которые, глядя ему в лицо, разразились отвратительным, грязным смехом. Швейцарский наемник окинул их взглядом: жалкие псы, из тех, что чувствуют себя уверенно, только сбившись в стаю. Райнхардт понимал, что и ему, конечно, далеко до благородного рыцаря и что манеры его светскими не назовешь, однако он готов умереть ради такой женщины, как Лаура. Да, он тоже иногда бывает с ней груб, однако со временем привязался к прекрасной парфюмерше, а главное – никому, кроме него, не дозволено обижать ее или проявлять к ней неуважение. Даже Альбицци. – Господа, скажите на милость, над чем вы смеетесь, – посмеемся вместе. Самый представительный и крепко сложенный из троицы поднялся из-за столика. – Смеемся оттого, что никак не возьмем в толк, как рядом с каким-то паршивым наемником, вроде вас, может находиться такая красивая женщина. И вот пришли к заключению, что, по всей видимости, речь идет о шлюхе. Его дружки опять загоготали. Шварц не стал даже тратить лишних слов. – Я жду вас во дворе, сударь. Не забудьте взять шпагу. Если вы не возражаете, оскорбление, нанесенное этой женщине, вам придется смыть кровью. Тот пожал плечами. На него это не произвело особенного впечатления. – Никаких проблем, – ответил с самодовольным видом. Шварц повернулся к Лауре. Та не сводила с него горящих желанием глаз. – Никто, – выдохнула она, – никогда не вступался за меня. – В самом деле? Она кивнула. – В таком случае счастлив быть первым. Надеюсь, также и последним. Лаура улыбнулась: – Пока вы занимаетесь этим мужланом, я из денег Альбицци заплачу хозяйке. Нам нужно поторапливаться. – Я буду во дворе, – добавил Райнхардт, – не думаю, что это займет много времени. Тем октябрьским днем в небе ярко светило солнце. Земля во дворе была влажной, и Райнхардт чувствовал себя как никогда в ударе. Вынул из ножен шпагу, достал кинжал и приготовился к поединку. Противник сделал то же самое. Потом атаковал. Обозначил пару ложных ударов, после чего сделал выпад. Шварц ловко парировал. Теперь настал его черед – он обошел противника справа и нанес рубящий удар сверху вниз. Соперник не растерялся. Шпаги вновь скрестились; удары были такой силы, что от столкновения клинков летели искры. Шварц не останавливался. Тесня противника, нанес еще два рубящих удара. Торопиться, конечно, не следовало, однако тратить на это ничтожество слишком много времени Райнхардт тоже не имел намерения. Противнику удалось отразить натиск, однако положение его выглядело отчаянным. Шварц, сделав вид, будто собирается нанести удар сверху, вскинул шпагу, а затем тотчас же рубанул по горизонтали, застав противника врасплох. Клинок полоснул его по лицу. Брызнувшая из раны кровь расчертила в воздухе алую дугу. Флорентиец вскинул руку к щеке, а отняв ее, увидел, что ладонь испачкалась красным. Наблюдавшая за поединком Лаура пожирала глазами своего защитника. Во взгляде ее пылала страсть. Шварц дождался, когда противник перейдет в наступление. Парировал выпад, отведя широким взмахом шпаги его клинок в сторону, а потом точным и быстрым движением нанес мощный удар, пронзивший флорентийцу грудь. Обидчик Лауры выронил шпагу – она упала на темную, сырую землю – и рухнул на колени. Шварц шагнул к нему и, запрокинув ему голову, перерезал кинжалом горло. Из раны фонтаном хлынула кровь, тело повалилось на землю, и под ним тут же начала растекаться алая, растущая в размере лужа. Шварц, выдернув свой клинок из груди убитого, оглядел его дружков. – Такая судьба ожидает всякого, кто проявит неуважение к этой женщине. Флорентийцы с выпученными от ужаса глаза смотрели на швейцарского наемника. Боялись даже вздохнуть. Потом подхватили тело товарища и молча убрались. И уж точно никого не заботило, куда и в каком направлении. Лаура улыбнулась. В определенном смысле она обожала Шварца. Ее чувство было сродни безумию, потому как представляло собой странную смесь страдания, любви и унижения. Оба они, и она, и Райнхардт, служили, точно верные псы, одному и тому же хозяину. Им случалось причинять страдания друг другу и доставлять наслаждение, а иногда и то и другое одновременно. Впрочем, для нее одно без другого и не существовало, не могло существовать после того, что ей пришлось пережить. Она знала, что Райнхардт отличался внезапными переменами настроения: он бывал нежным и кровожадным, утонченным и грубым – в нем в причудливой дисгармонии уживались совершенно противоположные чувства, и это очень напоминало ее саму. При этом он был способен на невероятные поступки – как благородные, так и низкие. И в этих походивших на качели перепадах – необъяснимых и противоречивых – Лауре виделась истинная суть швейцарца. За три последних года им нередко приходилось встречаться, однако до постели доходило, пожалуй, пару-тройку раз. Лаура все их помнила. Занимаясь любовью с Райнхардтом, она чувствовала себя в опасности и под надежной защитой, ясно ощущала мгновение, когда растворялась в нем и когда позже испытывала внушаемый им ужас. Однако это ее ничуть не беспокоило, напротив – она испытывала безумное наслаждение. Так и в эту минуту: глядя на Шварца, по лицу которого лился пот, на капавшую с клинка его шпаги кровь обидчика, осмелившегося неуважительно отозваться о ней, Лаура ощутила, как ее переполняет такое страстное необузданное желание, что она готова, не медля ни секунды, отдаться ему прямо там, во дворе, на пропитанной кровью и смертью земле. Душа Лауры ликовала: впервые в жизни мужчина сражался из-за нее. И бился до последней капли крови!.. Она поняла, что с этой минуты пойдет ради швейцарца на что угодно. Даже убьет Альбицци, если понадобится. 31. Фарганаччо Ужин в приятной компании подходил к концу. Великодушие Федерико Малавольти, который не только сделался его ангелом-хранителем, но и в самом деле привел к нему в Альбергетто в Торре-ди-Арнольфо Фарганаччо, несказанно удивило старшего Медичи. Надзиратель сделал все так, как и просила Контессина. А значит, возможно, еще не все потеряно. Козимо, решив, что настал подходящий момент, подал знак Федерико. Поняв его намерения, Малавольти под предлогом, что нужно сходить еще за одной бутылкой вина, удалился. Оставшись в камере наедине с гостем, Козимо наконец изложил своему визави то, что занимало его мысли. Фарганаччо был высок, широк в плечах, с добродушным открытым лицом и светлыми живыми глазами. Его цветущий вид, бесчисленные шутки и забавные истории, которыми он сыпал весь вечер, располагали к нему собеседника. Все это в немалой степени поспособствовало тому, что Козимо решился поговорить с ним. И сделал это с полной искренностью, без всякого притворства и наигранности, потому как терять ему было нечего. – Мессер Фарганаччо, – обратился он к гостю, – коль вы так любезно согласились прийти, внеся в сие мрачное и невеселое место столь радостную и утешительную, свежую струю, что я даже забыл причину, по коей нахожусь здесь, – я позволю себе задать вам вопрос. Сказав это, замолчал, размышляя, насколько откровенным следует ему быть в своей просьбе. Фарганаччо, совершенно заинтригованный таким вступлением, посмотрел на него ободряюще, словно призывая продолжить. И Козимо не стал долее медлить. – Вы прекрасно осведомлены, почему я оказался здесь, – продолжил он. – Ринальдо дельи Альбицци и его сторонники сочли меня виновным в попытке установления тирании и потому вынудили Бернардо Гваданьи заточить в тюрьму и хотят приговорить к смертной казни. Они полагают, что таким образом смогут сделать Флоренцию лучше, нежели она есть. Здесь считаю своим долгом подчеркнуть, что не возлагаю ответственности за происходящее на Бернардо, потому как очевидно, что, оказавшись в роли, которая на него возложена, то есть гонфалоньера справедливости, и учитывая выдвинутые против меня обвинения, ему не оставалось ничего другого, как распорядиться о моем заключении под стражу. К тому же хочу заметить, что даже если я и допустил ошибки, то в помыслах моих того, чтоб причинить вред моему городу или противной партии, не было, потому как стремился я – вероятно, не всегда мне это удавалось – трудиться на благо и для процветания Флоренции. Не является тайной, что семья Медичи живет во всем довольстве и располагает большими средствами, однако верно и то, что все, что дается нам с избытком, мы всегда старались употребить на то, чтоб город стал еще краше. Фарганаччо кивнул. Выражение его лица переменилось, стало серьезным. – Однако, – продолжил Козимо, – верно также и то, что если меня считают врагом Республики, значит в чем-то я допустил просчет, и по сей причине не исключаю, что в стремлении сделать город еще прекраснее и великолепнее я проявил рвение, кое могло в действительности показаться чрезмерным, и именно это привело к обвинению в тщеславии. Посему у меня нет никаких оснований противиться, и я с готовностью приму вердикт, каковой Флоренция в лице гонфалоньера справедливости пожелает вынести в качестве наказания за совершенные мною деяния. Я прошу лишь о милосердии, которое позволило бы сохранить мне жизнь. – Мессер, – вмешался Фарганаччо, – я полностью согласен с вашим изложением событий, а также с выводами, к коим вы пришли. И почитаю своим долгом подчеркнуть, что лично я не имею ничего против вас и – так же, как вы, – полагаю, что следует избежать крайних мер. В эти дни в Совете Двухсот шли нескончаемые споры касательно вашего дела, однако к единому решению прийти так и не удалось. И в этом мне видится возможность склонить чашу весов в благоприятную для вас сторону. – Понимаю. К тому же не сомневаюсь, что мессер Бернардо мог бы с легкостью повлиять на мнение Совета, однако же, с другой стороны, должность, которую он занимает, обязывает его действовать на благо Республики, и я уверен, что именно так он и поступит. – Разумеется. – И все же, потому как у меня и в мыслях нет быть помехой Республике, а, напротив, я желаю ей всяческого процветания, то не имею намерения противиться справедливому наказанию и готов отойти от дел и отправиться без промедленья в изгнание, коли мое поведение истолковано некоторыми людьми как высокомерное и исполненное тщеславия. Посему я попросил бы вас донести до Бернардо эти мои намерения, а также и полное согласие с происходящим. Ad adiuvandum [45] , ежели бы гонфалоньер справедливости рассмотрел такую возможность в решении моего дела, я бы с величайшей радостью внес в качестве свидетельства моей безграничной преданности означенную им компенсацию. Произнеся эти слова, Козимо посмотрел прямо в глаза своему собеседнику: он постарался изложить свое предложение достаточно витиевато, дабы это не выглядело явным посягательством на честь Бернардо. Он знал, что неподкупность вовсе не относится к числу добродетелей гонфалоньера, однако, с другой стороны, не мог напрямую заявить, что тот продается всякому, кто больше платит. – Разумеется, – закончил Козимо, – благодарность моя за неоценимую услугу, что вы мне окажете, не обошла бы и вас. Фарганаччо выслушал его с необычайным вниманием. По правде говоря, с той самой минуты, когда Федерико Малавольти предложил ему отужинать, он догадывался, что причина столь необычного приглашения наверняка имеет отношение к какой-нибудь просьбе Козимо Медичи; не говоря о том, что ужин в Торре-ди-Арнольфо казался Фарганаччо любопытным времяпрепровождением, возможность оказать услугу опальному Медичи ему вовсе не претила. Ни ему, ни в конечном счете Бернардо Гваданьи. Фарганаччо уважал Козимо, даже симпатизировал ему, и, прожив на этом свете достаточно долго, понимал, что фортуна переменчива, а партийные равновесия неустойчивы, пусть даже преимущество в политических играх сейчас на стороне Альбицци. И потом, какой вред могла причинить ему дружба с Медичи? – Стало быть, вы не исключаете, что эта компенсация могла бы иметь также и денежное выражение? – подсказал он. – Я буду рад предложить любое, какое сочтет полезным Бернардо. Фарганаччо вздохнул. В его больших голубых глазах зажегся благожелательный огонек. Потом тотчас перешел к делу. – Сколько? – Двух тысяч двухсот дукатов, из которых одиннадцатая часть осталась бы у вас, полагаете, хватило бы? 32. Приговор Третьего октября Козимо предстал перед гонфалоньером справедливости. Вокруг, казалось, одолеваемого какими-то мыслями Бернардо Гваданьи – как, впрочем, оно и было – расположился Совет Восьми. Коллегия эта являла собой верховную магистратуру, к ведению которой относились вопросы безопасности Республики и поддержания внутреннего порядка. Избиравшиеся каждые четыре месяца члены Совета беспристрастно и со всей суровостью вершили судьбы граждан, коих обвиняли в преступлениях против Флоренции. Восемь мужей в великолепных пурпурных тогах, отделанных по вороту горностаем, восседали на резных деревянных стульях с высокими спинками, которые стояли по кругу, словно зубцы гигантской короны. В центре находился Бернардо. Его такого же карминно-пурпурного оттенка тога отличалась вышитыми золотыми звездами – символом данных ему высших полномочий. Козимо знал, что его предложение приняли, потому происходящее, говоря по правде, должно было следовать известному заранее сценарию. С другой стороны, во Флоренции, раздираемой распрями и борьбой за власть между влиятельными семьями, никакой уверенности ни в чем не существовало. И конечно, даже невзирая на привлекательность вознаграждения, приняв предложенную сумму, Бернардо не мог не понимать, что повлечет за собой его предательство по отношению к Ринальдо дельи Альбицци. Как бы то ни было, все сложилось так, как сложилось, и сейчас Козимо предстояло узнать уготовленную ему участь. Он смотрел на них твердо и спокойно, готовый принять любое решение судей. Бернардо, словно призывая к тишине, поднял руку, хотя этого и не требовалось: никто из присутствующих не осмеливался произнести ни слова. – Козимо Медичи, – начал он, – сегодня, третьего октября года тысяча четыреста тридцать третьего, вследствие многократных собраний Совета Двухсот, имевших исключительной целью узнать волю народа, а также после тщательного изучения ваших деяний, кои послужили причиной подозрений в тирании и желании возвыситься, Верховная коллегия, председателем которой я имею честь являться, решила признать вас виновным во вменяемых вам преступлениях. Однако, рассмотрев все обстоятельства, мы не считаем необходимым назначить вам смертную казнь и – в свете вашего поведения до, во время и после ареста – считаем справедливым приговорить вас к ссылке в город Падую. Сим вердиктом вам строжайше запрещено возвращаться во Флоренцию без особого на то дозволения высших институций Республики. Настоящий приговор вступает в силу сего дня, и действие его равным образом распространяется на Лоренцо и Аверардо Медичи, а также на Пуччо и Джованни Пуччи. Бернардо на мгновение прервался. Было заметно, что он взволнован. Изгнание Медичи из Флоренции, а именно об этом и ни о чем другом шла речь, являлось событием историческим. Жребий был брошен. Теперь Альбицци и Строцци не смогут более уклоняться от ответственности. В некотором смысле у них не будет никаких отговорок – им придется управлять Республикой. Козимо, услышав приговор, кивнул. А Бернардо продолжил оглашение вердикта верховной магистратуры. – Дабы на деле соблюсти исполнение данной меры, а также обеспечить вашу безопасность, мы дождемся наступления ночи, после чего вооруженная охрана сопроводит вас в специальной карете к границе Республики, гарантируя тем самым вашу неприкосновенность. Ваших близких уведомят о данной мере с тем, чтобы они распорядились доставить все необходимое, однако же вышесказанное не отменяет того, что, как вы слышали, сему вердикту надлежит подчиниться также вашему брату и остальным, кто состоял с вами в сговоре против Флорентийской республики. Так нами решено, и посему в ближайшие часы зачитанный мною приговор будет приведен в исполнение. Лоренцо скакал во главе отряда. Рядом с ним находился Пьеро. После того, как посланные младшим Медичи гонцы вернулись и доложили, что Джиневра вместе с сыновьями, Франческо и Пьерфранческо, Контессиной, Джованни и остальными членами семьи отправились на семейную виллу Кафаджоло, где они останутся, пока ситуация не разрешится, – он, казалось, не мог дождаться минуты, когда городу объявят войну. Они выдвинулись, едва на горизонте забрезжили первые лучи рассветного солнца, и сейчас перед ними на фоне светлеющего неба уже виднелись городские стены. Конечно, Лоренцо не собирался нападать: ему бы вполне хватило, если бы выпустили из тюрьмы брата. Было бы неразумным жертвовать жизнями друзей и всех тех, кто в такой исключительный момент поддержал его. Ему хотелось только, чтоб Флоренция увидела его войско и чтоб этот мерзавец Бернардо Гваданьи осмелился хотя бы показаться. Лоренцо знал, что брат пытался подкупить гонфалоньера, и, по правде говоря, очень надеялся, что Козимо это удалось. Когда они оказались не более чем в трехстах шагах от исполинских ворот Сан-Джорджо, увидели, как навстречу им направляются члены Совета Восьми и капитан городской стражи. Лоренцо поднял руку, приказав своим людям остановиться. Всадники замедлили ход и расположились стройными шеренгами. В воздухе плавали облачка пара: занимая позиции, разгоряченные скакуны били копытами оземь и фыркали. Лоренцо сделал знак Пуччо Пуччи; тот слегка пришпорил своего коня и приблизился к нему. – Итак, вот, значит, что мы имеем, – негромко произнес он. – Посмотрим, что они хотят предложить, – ответил ему Лоренцо. – Согласен. – Вели гонцам передать приказ ожидать. После сразу же возвращайся, посмотрим, что они задумали. Пока Пуччо исполнял распоряжение, Лоренцо, пришпорив своего чалого, направился к центру отделяющей его от членов Совета Восьми полосы земли. День выдался холодным. Наступившая внезапно осень, казалось, выстудила своим непривычно ледяным дыханием воздух. Земля сделалась вязкой и склизкой из-за накрапывающего дождя. Крупные колкие капли отскакивали с глухим и ехидным стуком от доспехов и шлемов, добавляя мрачности и тревожности и без того нерадостному дню. Лоренцо увидел, как от выехавшей навстречу группы отделились два всадника, один из них точно был капитаном городской стражи. Второй тоже казался ему знакомым. Когда те находились уже совсем близко, вернулся исполнивший приказ Пуччо. – Похоже, случилось что-то из ряда вон выходящее, ежели капитана Манфреди да Рабатта сопровождает Нери де Барди из Совета Восьми. – Да уж, – коротко ответил Лоренцо, который хоть и не осмеливался надеяться на мирное разрешение, однако в глубине души не переставал лелеять такую мечту. Они остановились на середине пути, не более чем в ста шагах от городских ворот. Теперь уже Лоренцо ясно различал двойную арку, которую украшал помещенный в люнет барельеф: облаченный в доспехи святой Георгий, верхом на коне, пронзает копьем дракона. Натянув поводья, придержали разгоряченных коней. Из-под их копыт во все стороны полетели брызги грязи. Лоренцо принялся успокаивать своего чалого. Однако тот, точно готовясь к бою, продолжал беспокойно топтаться на месте. Лоренцо погладил его по холке и прошептал на ухо: – Не волнуйся, мой верный друг, вот увидишь: все будет хорошо. Конь, словно и в самом деле понял сказанное, успокоился. Фыркнул, выпустив из ноздрей облако пара. Тем временем Нери и Манфреди оказались прямо перед ними. Тяжелые, искусно гравированные боевые доспехи капитана городской стражи под струями дождя и в бледных лучах солнца, пробивавших себе дорогу сквозь затянувшие небо тучи, переливались всеми цветами радуги. Лоренцо поприветствовал их. Лицо его осветилось искренней улыбкой: оба посланника пользовались его бесконечным уважением. Капитан, казалось, не разделял его радости. Нери де Барди же был настроен не так мрачно. – Лоренцо Медичи, вижу, что вы прибыли не один, а с вашими людьми, – сказал он, указывая на ряды всадников и пеших воинов, темные фигуры которых маячили неподалеку. – Мне не оставили выбора, – ответил тот. – Тогда, полагаю, вам будет радостно узнать, что, хотя верховная магистратура и осудила вашего брата за вменяемые ему преступления, она все же смягчила вердикт и приговорила его к изгнанию. Услышав эти слова, Лоренцо почувствовал, как сковывавший сердце лед наконец начал таять. Конечно, это нельзя было назвать победой в полном смысле слова, однако в данных обстоятельствах лучшего решения просто не существовало. Поблагодарил про себя Господа за то, что Он не оставил их в трудную минуту. А едва Нери снова заговорил, понял, что и его тоже приговорили к изгнанию. – И, кроме того, – продолжил Нери, – примененное наказание распространяется и на вас. – Я этого ожидал, – ответил Лоренцо. – Могу себе представить. – Упомянутые меры касаются и вас, Пуччо Пуччи, – добавил капитан Манфреди. – Сие вовсе не является проблемой, – не моргнув глазом, произнес Пуччо. – А сейчас попрошу вас известить о вердикте Совета Восьми и гонфалоньера справедливости ваших людей, – продолжил Нери де Барди. – Вам надлежит распустить отряд и сдаться капитану городской стражи, он сопроводит вас до границы Республики. Там вас ожидает ваш брат Козимо. С той минуты, как вы пересечете границу, все, что с вами случится, нас более не касается. Вы приговорены к изгнанию в город Падуя. Лоренцо закрыл глаза. Ему придется оставить свой город. Навсегда. Однако, если это позволяло сохранить жизнь старшему брату, он был готов уплатить такую цену. – Да будет так, – согласился, – я сделаю, как вы говорите. И, не говоря более ничего, кивнул на прощание и направил коня в сторону своих солдат. Пуччо последовал за ним. Трудно было назвать такой исход счастливым, однако, по крайней мере, удалось сохранить жизнь Козимо и не потерять соратников в братоубийственной войне. Однако теперь Флоренция окажется в руках его злейших врагов. Что с ним станет, с горечью подумал Лоренцо, с их любимым городом? Январь 1434 33. Венеция Моя большая, моя бесконечная любовь, сегодня шел снег, и пушистые хлопья укрыли белым покрывалом пустынные поля и голые деревья. Здесь, в Кафаджоло, очень холодно, зима, кажется, заморозила всех и вся. Мне очень не хватает тебя: знаешь, так может не хватать кусочка сердца, частички самой себя; так случается всегда, когда тебя нет со мной, однако сегодня я почему-то ощущаю это острее. Все молчаливо вокруг, не слышно ни звука, ни вздоха; все живое, кажется, утонуло под белоснежным покровом. В воздухе разлилась зловещая тишина; и не только оттого, что зима, а и оттого, что темные стволы и согнувшиеся под тяжестью снега ветви словно скорбят о кошмаре, что переживает Флоренция. С того дня, как вы с Лоренцо покинули город, Альбицци и Строцци совсем распоясались и чинят произвол над простым людом. Плебеи переживают жесточайшую нужду и страшные унижения; от страданий и лишений люди умирают прямо на улицах. Нобили же, потеряв всякий стыд, только и делают, что вводят новые налоги, дабы оплачивать эту проклятую войну с Луккой и вести жизнь, оскорбительная роскошь и пышность коей являются пощечиной бедности и страданию. Кажется, что они получают удовольствие, топча и притесняя свой народ; однако, по моему разумению, поступая столь неумно, они лишь вредят себе, потому как день ото дня теряют поддержку и доверие людей, однако им, похоже, нет до этого дела. Недавно нас навещал Джованни Бенчи: хотел удостовериться, что все у нас хорошо. Он очень добр, и его присутствие помогло унять – хотя бы немного – боль, что причиняет разлука с тобой. Говорит, что на делах банка изгнание ваше ничуть не отразилось, а даже напротив: благодаря доверию, кое сложилось со временем, клиенты высказывают надежду, что – ради процветания Флоренции – вы сможете вскорости вернуться. Знаю, что должна крепиться, и даже пытаюсь изо всех моих сил служить примером для близких, даже если, говоря по правде, не считаю, что сие мне удается. Джиневра оказалась много сильнее меня; думаю, если мы не умрем, дожидаясь твоего с Лоренцо возвращения, – это будет только лишь ее заслугой. Ну да ладно; Джованни утверждает, что политика Ринальдо дельи Альбицци и Паллы Строцци столь недальновидна, что лучшего способа ускорить ваше возвращение трудно и придумать. Он полагает, что сие может случиться в течение ближайших месяцев. Надеюсь, он прав; хотя одна лишь мысль о том, что я не смогу увидеть тебя еще так долго, причиняет невыносимую боль. Да, да, знаю, так лучше для меня и для Джиневры, мы должны оставаться здесь и ждать, однако ожидание это все более походит на изощренную пытку. Надеюсь, в Венеции у вас все хорошо. В последнем письме ты сообщал, что трудишься вместе с Микелоццо над проектом новой библиотеки для монастыря Сан-Джорждо. Мы все невероятно гордимся тобой и никогда не сомневались, что и в Венеции ты всего себя отдашь на благо города. Иногда даже я изумляюсь, сколь ты щедр душой и сколь велико твое желание и готовность оказывать помощь. Думаю, благодаря сим добродетелям я каждый день буду вновь и вновь влюбляться в тебя. Да, любовь моя, глаза не обманули тебя: несмотря на нескончаемо долгие дни разлуки и зимний холод, с каждым днем любовь моя вспыхивает с новой силой. Прошу тебя, оставайся всегда таким, какой ты есть; и вели, пожалуйста, Пьеро быть осмотрительнее и не искать неприятностей. Джованни передает привет и обнимает тебя. Знаешь, он делает заметные успехи в математических науках, а еще ему нет равных в охоте. Сейчас прощаюсь с тобой, однако надеюсь написать тебе еще на следующей неделе. Люблю тебя. Бесконечно и навсегда твоя, Контессина Козимо утер тыльной стороной ладони слезу. Его не так-то легко было растрогать, однако Контессина, казалось, умела находить верные слова, попадавшие в самое сердце. А и кто тогда, если не она? Благодаря этой ее страстной и живой манере письма он столь сильно ощущал близость жены, что, хотя январь, казалось, и превратил Венецианскую лагуну в сплошную ледяную плиту, сердце его пылало огнем желания, а в каждой клеточке тела после этих проникновенных строк вновь закипала прежняя страсть. В камине тихо потрескивало пламя: его длинные, оранжевые языки трепетали, бросая на стены зыбкие, беспокойные тени. По телу пробежала дрожь, и Козимо поплотнее запахнул отделанную мехом накидку. Встал, подошел к огромному окну. Его взору открылся Гранд-канал, медленно скользящие по холодным, покрывшимся кое-где тонкой ледяной коркой водам залива черные гондолы; мелькающие тут и там на водной глади, расцвеченной сумеречными полутонами, красноватые блики от фонарей лодок. Выступающие рядом с деревянными мостками катапульты [46] . Вдоль канала высились мраморные фасады палаццо местной знати, от величественного вида которых захватывало дух. Над ними – окрашенное в свинцово-серые оттенки небо; вдалеке – терракотовые крыши более скромных жилищ; узкие выходящие к каналу улочки – калле, извивающиеся между домами, небольшими площадями и тихими двориками и составляющие бесконечный лабиринт, соединенный выгнутыми арками мостов. Козимо научился любить этот город почти так же, как свою Флоренцию. Дож Франческо Фоскари оказал ему теплый сердечный прием, и сие подтверждало, сколь важным союзником для семьи являлась Светлейшая республика Венеция – она не просто была готова поддержать Медичи в случае их возвращения во Флоренцию, но и даже с нетерпением дожидалась этого их возрождения, кое послужило бы залогом того, что отношения, прерванные с их изгнанием, возможно навсегда, как боялись в Венеции, будут наконец восстановлены. Вошел Лоренцо. За время их пребывания здесь он отпустил волосы и бороду. На нем был надет фарсетто цвета индиго и такого же оттенка отделанная мехом накидка. Лицо его раскраснелось от холода. – Святые небеса, – произнес он, войдя в зал, – как приятно оказаться в тепле после этого пронизывающего до костей холода. Воды в лагуне покрываются льдом; если так продолжится дальше, Светлейшей придется не сладко. – Тебе прислали записку и ящик вина. – В самом деле? – Счастливчик, – улыбнулся Козимо, – Джиневра поддерживает тебя не только словами, но и бутылочкой отменного кьянти. – Да уж, Контессина более расположена к поэзии и обстоятельному изложению фактов, – пошутил Лоренцо. – В самую точку: сегодня еще одно письмо. Разумеется, мне грех жаловаться, однако, по правде говоря, я бы не очень огорчился, если бы мне хоть иногда присылали немного вина или прошутто из нашего поместья. – Уж не хочешь ли ты сказать, что завидуешь? – Вовсе нет, потому как все, что мое, – твое, – ответил Козимо и, достав из ящика бутылку, с энтузиазмом принялся откупоривать ее. – Ах ты несчастный, – подтрунивал над ним Лоренцо, – забыл о празднике? – О каком празднике? – Как о каком! У Лореданы Гримани! Только не говори, что не помнишь, что мы приглашены! – Конечно нет. Однако у меня нет никакого желания туда идти. Я бы предпочел провести вечер с бокалом хорошего вина… – Шутишь? Там будут все венецианские патриции. Говорят, даже Франческо Скварчоне! – Коллекционер и художник из Падуи? – Он самый. – Лоренцо упомянул об этом намеренно: знал, что брату полюбилась компания Скварчоне еще со времени их пребывания в Падуе. – Ладно, уговорил, и все же перед тем, как отправиться, предлагаю наполнить кубки, – настаивал Козимо, держа в руках откупоренную бутылку кьянти и два хрустальных бокала. – Я бы с удовольствием, однако мы уже и так порядком опаздываем. Так что давай-ка надень что-нибудь подходящее, и поспешим. Не уверен, что удастся быстро добраться: я не большой знаток местных лабиринтов. – Ладно, твоя взяла, – сдался Козимо, поднимая руки. – Кажется, там будет много прекрасных дам. – Ты же понимаешь, сей факт ничего не меняет. – Знаю, знаю: ты – верный муж. Все равно возьму с собой маски – раз уж здесь принято сохранять инкогнито на праздниках. – Как во время карнавала… Который в Венеции длится, кажется, целый год. – Золотые слова; а вот и они, – вынимая из мешка две большие белые маски, произнес Лоренцо. – Что это? – Бауты, знаменитые венецианские полумаски. – Похожи на те, что надевали лекари во время чумы. – Господи, ты и впрямь в отвратительном расположении духа, Козимо. – Да нет; просто мне стало немного не по себе, когда я увидел эти странные маски. – Ладно, ладно, идем, нужно поторапливаться. – Хорошо. – Козимо запахнул теплую накидку, собираясь последовать за братом. Однако Лоренцо протянул ему одну из этих вызывающих смутное беспокойство масок. – Примерь ее, – настаивал он. – Хорошо, хорошо. Козимо надел бауту и подошел к зеркалу посмотреть, как он выглядит. Человек, которого он увидел, вовсе не пришелся ему по душе. Было что-то жуткое и неестественное в этом отражении: Козимо даже не сумел бы сказать точно, что именно, однако ему почудилось, что эта белая полумаска принесет ему неудачу. Однако, не желая портить праздник брату, промолчал. 34. Происшествие Лаура была довольна: ей очень шел парик с длинными локонами цвета красного дерева, а пикантная черная мушка из бархата, которую она поставила над верхней губой, подчеркивала соблазнительные линии рта. Цвет платья – она выбрала аквамариновое – выгодно контрастировал с париком. Позаботилась прекрасная парфюмерша и о том, чтобы глубокий вырез наряда позволял без труда разглядеть все ее сокровенные тайны. Внутри же узкого лифа имелся потайной кармашек, куда Лаура положила остро заточенный стилет: он идеально подходил, дабы исполнить задуманное. Чтобы скрыть лицо, надела моретту – любимую венецианскими дамами маленькую черную маску. Завороженно окинула взглядом роскошные залы палаццо, архитектура которого поражала воображение. Украшенные гобеленами стены и изысканнейшей фактуры кессонные потолки инкрустированного дерева с лепными украшениями и позолотой могли по праву соперничать с великолепием убранства самых прекрасных домов Флоренции. Здесь собрались все сливки венецианского патрициата. Пышный бал сверкал огнями и зачаровывал звуками: шелест платьев, оживленное щебетание дам, их звонкий смех в ответ на остроумные замечания кавалеров, среди которых этим вечером блистали самые знаменитые и просвещенные представители своего времени. Франческо Барбара, Леонардо Бруни, Гварино Веронезе – всех их пригласила Лоредана Гримани, знатная дама, ценившая образованных людей и любившая окружать себя гуманистами и философами. Слава о ее салоне, где собирались самые выдающиеся люди своего времени, давно вышла за пределы палаццо; сюда стремились попасть не только художники, скульпторы и поэты, но и венецианские и флорентийские мыслители и интеллектуалы, для которых салон являлся уникальным и чрезвычайно притягательным местом встреч. Отношения двух городов переживали необычайный подъем, и потому пребывание Лауры в Венеции оказалось не только приятным и беззаботным, но и не вызвало никаких подозрений. И все же надлежало соблюдать осторожность – опасности могли подстерегать на каждом шагу: за чарующей патиной роскоши и великолепия скрывалась действительность, сотканная из политических расчетов и интриг, направленных на то, чтобы получить поддержку и преференции для обретения влияния и власти в Светлейшей. И если во Флоренции схватка за господство стала делом Медичи и Альбицци, в Венеции все было намного сложнее: слишком много патрицианских семей изъявляли готовность сражаться до последней капли крови, чтобы добиться расположения дожа в надежде занять важные места в судебной и политической иерархии. Лауре следовало вести себя осмотрительно: наверняка в залах палаццо полно шпионов, готовых помешать ей исполнить задуманное, а после еще и доложить обо всем Совету Десяти, верховным магистратам Венецианской республики, о жестокости и безжалостности которых ходили легенды. Где-то в зале находился и Райнхардт Шварц: смешавшись с гостями, он приглядывал за Лаурой и обеспечил бы при необходимости ее бегство. Во всяком случае, ей хотелось на это надеяться. – Я кое-что забыл, – произнес Козимо, когда они пересекли уже парочку узких калле. Лоренцо с трудом разбирал дорогу: густой туман окутал сизой клубящейся пеленой землю. И в этом ночном мороке словно разлилось что-то мрачное и тревожное. – Ты сможешь найти дорогу назад, а после добраться до палаццо Гримани? – Меня отвезет туда Тони в гондоле. Лоренцо покачал головой: – Да что ты такого важного забыл? – Подарок для Франческо Скварчоне. – И надо же мне было о нем вспомнить, – сокрушался Лоренцо. – Ладно, поступай как знаешь. Я буду ждать тебя на празднике. – Постараюсь не задерживаться, обещаю. – Ловлю на слове. С этими словами Лоренцо направился в сторону палаццо Лореданы Гримани. Праздник уже начался, а он терпеть не мог опаздывать. Однако Козимо, казалось, почему-то делал все, чтобы испортить этот вечер. Впрочем, в сторону неприятные мысли: Лоренцо хотелось развлечься, и он не позволит дурному настроению брата помешать ему. Пусть идет к дьяволу, подумал он про себя. Они трудились не покладая рук с того самого дня, как прибыли в Венецию. Все свое время он посвящал делам здешнего филиала банка Медичи. Вместе с Франческо Сассетти, управляющим, Лоренцо тщательно изучил коммерческие планы, позаботился о том, чтобы изменить или обновить шифровальные ключи, которые они использовали в переписке, и употребил все свои связи и влияние, дабы получить кредитов на четыре тысячи серебряных дукатов. И потому этот вечер ему хотелось провести в компании остроумных собеседников, с хорошим вином и, может, даже – почему бы и нет – обмениваясь пикантными репликами с какой-нибудь очаровательной незнакомкой. Невинные развлечения, ничего серьезного или слишком обязывающего. И уж конечно, в планы Лоренцо не входило попасть в неприятную историю. Ребекка увидела на столе бокалы с красным вином. Братья так увлеклись беседой, что даже не притронулись к нему. Она устала. Весь день провела в трудах и заботах, и сейчас от жажды пересохло в горле. Она была бы вовсе не против пригубить чего-нибудь крепкого. Поступать так, конечно, не следовало, но ведь все равно никто не заметит, если она отопьет немного вина из одного из бокалов; а если и заметит – ничего страшного, как-нибудь выкрутится. Ребекка, словно завороженная, не сводила глаз с рубинового цвета жидкости, налитой в изысканные хрустальные бокалы. Не выдержав, подошла к столу и взяла тот, что стоял ближе. Поднесла его ко рту. Сделала большой жадный глоток. Потом еще один, и еще. Вино в самом деле было изысканным. Вопреки правилам хорошего тона провела языком по губам – подумала, что все равно ее никто не видит: в доме никого, кроме нее, нет. Ощутила во рту бархатистый плотный вкус. Однако через несколько мгновений почувствовала в этой волшебной мелодии ароматов странную нотку: какой-то неприятный, резкий привкус, который, казалось, совершенно выбивался из стройной гармонии изысканного букета. Еще через несколько мгновений ей почудилось, как вокруг нее словно бы задрожал воздух, зашатались стены. Она почувствовала, что теряет равновесие. Начала беспорядочно махать руками; пытаясь удержаться на ногах, ухватилась за стол, накрытый скатертью из тончайшего фландрского льна. И, не выпуская ее из рук, рухнула на пол. Упавшие со стола бокалы и бутылка разлетелись на мелкие кусочки. Звук битого хрусталя зловещим эхом разнесся по комнате. На полу, оформленном венецианским терраццо, кровавой лужей разлилось кьянти. Ребекка пыталась подняться. Однако тело отказывалось слушаться, и из-за неловких движений она лишь порезала пальцы осколками хрусталя. Брызнула кровь, ее тонкие ручейки начали смешиваться с вином. Взор Ребекки стал затуманиваться, когда она услышала, как кто-то очень громко зовет ее. Вскинула руки, слово пытаясь защититься: поняла, что о ее проступке узнали. В ту же секунду ей показалось, будто что-то пожирает ей внутренности. Почувствовала жгучую, пронизывающую боль. Рот наполнился кровью, и она ощутила ее солоноватый вкус. Сглотнула. Ей почудилось – что-то плотное, твердое душит ее. Закашлялась, сплюнула. В очередной раз попробовала подняться, однако поняла, что не сможет этого сделать никогда. Кто-то приподнял ее, придерживая за плечи. Ребекка повернула голову, чтобы посмотреть, кто этот человек, – однако ей не удавалось разглядеть его черты: взор ее был замутнен, а любое даже самое пустяковое движение причиняло неописуемую боль. Не следовало прикасаться к вину, подумала она. Случившееся являлось справедливой карой за то, что она позволила себе непростительную вольность. Эта мысль причинила женщине такую боль, что у нее полились слезы. Она заплакала. Потому как первый раз в своей жизни ослушалась и… Сознание, что она умирает во лжи, с этим гадким чувством вины, делало эту минуту еще горше и страшнее. Однако было слишком поздно, и ничего более Ребекка поделать не могла. Потому как она умирала. В этом она была уверена. 35. Смерть в Венеции – Ребекка! – кричал, пытаясь привести ее в чувство, Козимо. Глаза женщины сделались стеклянными. Вокруг все было усыпано осколками стекла и хрусталя. Ребекка держалась руками за живот – будто что-то пожирало ее изнутри. Крепко, словно слепой, нащупавший знакомый предмет, вцепилась в подол платья руками. Из-за впившихся осколков стекла они были перепачканы кровью. Вино! Вино, которое прислала Джиневра! То, что они так и не выпили. Бутылка разлетелась на множество кусочков, та же участь постигла и бокалы муранского стекла. Созерцание усеянного крупными и мелкими осколками пола и разлившегося по нему рубинового цвета кьянти неизбежно привело Козимо к страшной догадке: – Яд! Он был потрясен. – Ребекка! – закричал снова. Повторил ее имя один, два, три раза. Однако женщина больше не отзывалась. Кровавая пена, выступившая на ее губах, потухшие глаза – все это говорило лучше тысячи слов. Козимо положил ее на диван. Потом ясно осознал, что произошло. И тотчас выбежал из дома, громко хлопнув за собой дверью. Лоренцо! Их хотели убить, его и Лоренцо! Альбицци не смирился с тем, что ему смягчили приговор, и послал наемных убийц сюда, в Венецию. Ринальдо не удалось добиться для Медичи смертной казни, и потому он решил лишить их жизни другим способом. Та гнусная парочка, – Козимо не помнил их имена. Те мужчина и женщина. Которых он видел на похоронах Никколо да Уццано. Судя по всему, подручные Альбицци шпионили за ними. И знали о них все. А они с братом поверили, что находятся в безопасности и что никто не отважится отправиться в Венецию с одной лишь целью – расправиться с ними. Однако в очередной раз ошиблись. Повели себя как парочка желторотых юнцов. Как можно быть такими наивными? Если бы с Лоренцо что-нибудь случилось, Козимо себе этого никогда бы не простил. Во мгновение ока он спустился по мраморной лестнице, одним прыжком пересек атриум и очутился у входа. Выскочил из палаццо, бросился к причалу. – Тони! – громко крикнул. – Тони! – Из-за тумана он кидался из стороны в сторону, словно пьяный. – В палаццо Гримани, скорее. – Мессер Козимо, я здесь. Козимо увидел на причале Тони. Бегом добрался до него и, не говоря ни слова, прыгнул в гондолу. – Мы должны торопиться! Мы должны торопиться! – повторял, точно сомнамбула, одолеваемый самым ужасным из кошмаров. Тони, хотя и не совсем понял, чем так встревожен хозяин, принялся без лишних вопросов грести. – Ребекка, мой Бог, Ребекка мертва, Тони! Кто-то отравил ее… вино… Вот это был праздник так праздник! Лоренцо находился на седьмом небе от счастья. Вереницы изысканных форм бокалов из муранского стекла, фландрские скатерти из тончайшего льна, зеркала в золоченых рамах, делавшие зал в сто крат просторнее, – дух захватывало от красоты. Он перевел взгляд на стены, покрытые изумительными гобеленами, изображающими сцены из классических мифов; их размеры и многообразие цветов – здесь присутствовали и морская палитра, от светло-голубого до глубокого индиго, и вся гамма красного, от пламенеющего алого и оранжевого до насыщенного пурпура, – поражали воображение. Свет от огромных люстр со множеством зажженных свечей отражался в зеркалах мириадами пляшущих огоньков, от удивительной игры которых Лоренцо не мог оторвать восхищенных глаз. Сверкающие монили [47] , украшения, причудливые диадемы, выполненные лучшими венецианскими ювелирами, – все это ошеломляло и завораживало. Дамы в роскошных нарядах, отделанных жемчугом и драгоценными камнями, со смелыми прическами и невероятных форм париками, казалось, являли собой квинтэссенцию соблазнительности. В этой чарующей, удивительной атмосфере Лоренцо беседовал с парой венецианских нобилей – друзей брата. Его забавляла идея скрывать свое лицо за маской. В Венеции искусство переодевания достигло невиданных высот, так что существовали даже целые мастерские, где изготавливали костюмы и маски. К тому же поданная в меру охлажденной и показавшаяся ему изысканным нектаром риболла джалла, немного опьянив, привела Лоренцо в приятное состояние легкости и беспечности. – Вы все-таки пришли, мой добрый друг, – произнес один из двух благородных мужей. – В Венеции вот уже несколько месяцев все только и говорят, что о вас и вашем брате. Я – Никколо Дандоло, состою на дипломатической службе в Светлейшей, – и, приподняв бауту, его собеседник открыл аристократичное лицо, на котором живыми огоньками светились черные проницательные глаза. – В самом деле? – спросил Лоренцо. Он сделал вид, что изумлен, хотя, конечно же, прекрасно сознавал, что присутствие Медичи не могло остаться незамеченным. И все же не понимал, как этот человек мог узнать его скрытое за баутой лицо. – Можете не сомневаться, – добавил другой. – Позвольте представиться, Людовико Мочениго, лейтенант войска Венецианской республики, – и тоже приподнял маску. – Вы наверняка задаетесь вопросом, как мы вас узнали, так знайте: здесь, в Венеции, даже у самых пустынных улочек есть глаза. И едва вы вышли из дома, нам уже сообщили о вашем приходе и о том, в каком костюме вы будете. Разумеется, все это делалось только лишь для вашей безопасности. Венеция кишит шпионами и наемными убийцами наихудшего сорта. Для меня большая честь познакомиться с вами, мессер Лоренцо. Я много слышал о вас и должен признаться, что нахожу случившееся с вами постыдным и отвратительным. Мне известно об изгнании. – Да уж, – приподняв в свою очередь маску, ответил Лоренцо, которому не удалось скрыть едва заметную тень, омрачившую, пусть даже на мгновение, его лицо. От Мочениго, должно быть, это не ускользнуло, потому как он тотчас поспешил добавить: – Однако я уверен, что оно продлится недолго. – Благодарю вас за участие и поддержку, кою вы выказываете, однако не стоит приукрашать действительность. Я принимаю ее со спокойствием. – Я в этом нисколько не сомневаюсь, – ответил Мочениго, – однако полагаю, что в сказанном мною есть и немалая доля правды. Наши осведомители докладывают: синьория Ринальдо дельи Альбицци подобна колоссу на глиняных ногах, который вот-вот рухнет. Не удивлюсь, ежели всего через каких-нибудь несколько месяцев вы вернетесь в ваш великолепный город триумфаторами. – Как это было бы прекрасно… – мечтательно произнес Лоренцо, на лице которого при мысли об этом заиграла улыбка. – Вы скучаете по Флоренции? – спросил Дандоло. – Бесконечно. – Могу себе представить. Это удивительный город. – Вы бывали там? – Да, мне случалось: служба обязывает. – Так ведь и связи между нашими республиками становятся все теснее и крепче, – желая подтвердить слова Дандоло, добавил Мочениго. – Ведь даже наши армии возглавляет один и тот же капитан. – Простите? – Вы правы, я не совсем ясно изъясняюсь. Просто именно в эти дни капитан флорентийского войска Эразмо да Нарни подал в отставку и прибыл в Венецианскую республику, дабы принять командование армией. И завтра ваш покорный слуга, – он коротко поклонился, – возвращается на службу. Потому сейчас предлагаю наслаждаться праздником и беззаботным весельем. – Вы имеете в виду Гаттамелату? – уточнил Дандоло. – Именно, – подтвердил Мочениго, – любопытное прозвище [48] . Ходят слухи, оно связано с его вкрадчивой, но в то же время жесткой манерой держаться – напоминающей кошачьи повадки, как утверждают некоторые. – Странная теория, – заметил Дандоло, – я слышал другое: что прозвище происходит от того, что у него геральдическая фигура на шлеме в виде кошки медового цвета. – Как бы то ни было, – решил положить конец обсуждению Мочениго, – важно, что о нем идет слава как о талантливом полководце. – Зеленые глаза Людовико в эту минуту азартно сверкнули. – Я нахожу Венецию потрясающей, – с чувством произнес Лоренцо, желая сменить тему беседы. – Сама идея города, полностью построенного на воде, кажется мне невероятной. К тому же торговля, а с ней и приток людей превратили этот город в такой пестрый котел культур, что он сделался колыбелью искусств, дающей жизнь самым удивительным творениям и идеям, которые привносит с собой смешение знаний и опыта. – Да. Думаю, что у наших городов действительно много общего. И в том, что связи между ними укрепляются, большая заслуга Медичи. Я слышал, что в эти дни в Падуе останавливался Донателло, – поддержал разговор Дандоло. – Еще один удивительный город… Жаль, что здесь нет моего брата: он тонкий ценитель искусств и лучше разбирается во всем, что касается скульптуры и живописи. Козимо кое-что забыл и… – Однако же он прибудет, не правда ли? – Разумеется. Пока они любезно и непринужденно беседовали, Лоренцо обратил внимание на приблизившуюся к ним даму, которая смотрела на него кокетливо и загадочно. – Вы желаете провести весь вечер, беседуя с этими достойнейшими синьорами, или предпочитаете нечто более занимательное? – обратилась она к нему. Произнесенные с легкой хрипотцой слова звучали многообещающе. Лоренцо несколько удивила откровенность вопроса, однако то, что в нем заключалось, безусловно, показалось ему очень заманчивым. – О-о, – воскликнул Мочениго, – конечно же, мы ни в коем случае не хотели бы лишать вас подобного удовольствия. – И с этими словами он подал знак Дандоло, который тотчас растворился среди гостей. – Удачи, друг мой, готов поклясться, вам удалось произвести впечатление на самую привлекательную женщину на этом празднике. 36. Дама с волосами цвета красного дерева – Вы самый востребованный кавалер на этом празднике, – продолжила дама в восхитительном наряде цвета аквамарина. Лоренцо чувствовал себя совершенно ослепленным столь блистательной красотой, чему немало способствовало и подарившее состояние поразительной легкости действие винных паров. Потому неудивительно, что прекрасная незнакомка целиком завладела его мыслями и желаниями. Ее необыкновенные глаза цвета ночного леса, залитого бледным светом луны, лучились особым блеском. На мгновение Лоренцо почудилось, что ему доводилось видеть ее прежде, однако потом, словно пытаясь избавиться от наваждения, он тряхнул головой: никак не мог вспомнить и решил, что спутал ее с кем-то. Подумал, что вряд ли забыл бы такую женщину, как эта. – Вовсе нет, мадонна, я весь ваш, – поспешил он сказать. – Вы изволите шутить со мной? – спросила она, очаровательно надув прекрасные губки и хлопнув длинными густыми ресницами, таившими в себе притягательность и порочность. – Да разве бы я посмел? – воскликнул Лоренцо с горячностью. – Только безумец отважился бы на такое. Ваша красота затмевает свет солнца. Прекрасная дама не смогла сдержать обезоруживающей улыбки. – Вы слишком великодушны. – Вовсе нет. Разве все венецианские дамы так же прекрасны, как вы? Я так не думаю. – Даже не знаю, однако же Венеция и правда пронизана волшебством, а ее жительницы известны своей способностью околдовывать мужчин. Я всего лишь по мере сил пытаюсь овладеть этим искусством. – Могу ли я узнать имя женщины, что дарует миру столько красоты? Лаура поднесла палец ко рту. – Только если сумеете сохранить тайну, – прошептала. – Клянусь. – Вы уверены в этом? – Так же, как и в том, что в груди моей бьется сердце. Прошу вас, скажите мне его. – Здесь слишком многолюдно, отойдем в более уединенное место. И, громко шурша подолом платья, незнакомка решительно направилась в другой зал. В ее осанке и манерах было что-то настолько царственное, что Лоренцо ничего не оставалось, как последовать за ней. Она, казалось, с легкостью ориентировалась во дворце. Двигалась уверенно и старалась держаться подальше от докучливых гостей, ограничиваясь лишь тем, что время от времени бросала на них быстрый взгляд зеленых блестящих глаз из-под моретты. Миновав пару дивных, с пышным убранством залов, где подавали изысканные кушанья и утонченные вина, прекрасная незнакомка устремилась к широкой, ведущей наверх лестнице. Не останавливаясь, проследовала по ней. Поднявшись на второй этаж, повернула направо, прошла по длинному коридору, потом открыла находившуюся справа дверь. Они оказались в помещении, которое, по всей видимости, являлось библиотекой. Лоренцо закрыл за собой дверь. Вдоль стен стояли искусной работы шкафы из редких пород дерева. На их полках расположились настоящие сокровища: бесценные классические манускрипты на греческом и латыни – свидетельства безграничной любви к тому, что являлось предметом исследования гуманистов. В семье Гримани, судя по всему, питали необычайную страсть к литературе и философии. – Поразительно, не правда ли? – прекрасная незнакомка точно прочла мысли Лоренцо. Она оперлась на резной деревянный секретер с богато украшенной фризами и инкрустациями столешницей. Слегка наклонилась вперед, учащенно задышала: грудь в глубоком вырезе ее платья вздымалась и опускалась, притягивая к себе, точно магический кристалл, взгляд Лоренцо. – Вы лишились дара речи, мессер? – она настойчиво потребовала ответа. – Н-нет, что вы, – в замешательстве произнес он. Однако в действительности то, что Лоренцо испытывал, не имело ничего общего со словами, которые он произносил. Потому как, хотя младший Медичи и старался выглядеть уверенным, его не покидало ощущение, что он угодил в ловко расставленную ловушку: винные пары улетучились, и он, сам не понимая, как так получилось, обнаружил себя в этой комнате наедине с незнакомкой. Внезапно Лоренцо осознал, что ввязался в игру, рискующую зайти слишком далеко. К тому же прекрасная дама явно не желала отступать. – Могу я попросить вас об одолжении? – Разумеется. – Вам не составит труда подойти поближе? Или вы боитесь меня? Лоренцо, молча и почти не отдавая себе в том отчета, приблизился к даме с рыжими волосами: от нее исходила такая непреклонная властность, что ей невозможно было противиться. – Ой… – вскрикнула она, увидев, как золотой браслет, мгновение назад украшавший ее запястье, соскользнул на пол. Лоренцо наклонился, чтобы поднять упавшее на шелковистый восточный ковер украшение. Прекрасная незнакомка сняла маску. Достала спрятанный в корсете кинжал. Воспользовавшись тем, что Лоренцо не мог ее видеть и уж точно не ожидал подобного поворота, замахнулась, готовясь вонзить его в спину младшему Медичи. Однако в то мгновение, когда она собралась нанести смертельный удар, дверь библиотеки открылась. Козимо наконец появился на празднике. Сухо поприветствовал друзей и представителей местной власти: нельзя было терять времени. Следовало срочно найти брата. Кавалер Гримани не имел представления, где тот находится. Не знал этого и Якопо Трон, авогадор [49] , который тоже присутствовал на празднике. Расспросы увенчались успехом, лишь когда старший Медичи встретил Людовико Мочениго: тот смог указать, куда направился Лоренцо, и вызвался даже проводить. Мочениго сказал, что видел, как Лоренцо последовал за необычайно привлекательной незнакомкой с копной волос цвета красного дерева на второй этаж. – О да, если бы вы соблаговолили сопроводить меня, я был бы чрезвычайно признателен, – ответил на его предложение Козимо. – Боюсь, его жизни угрожает опасность. Людовико кивнул. Подозвал пару переодетых блюстителей порядка, которые, смешавшись с гостями, следили за безопасностью, – и все вместе, не теряя времени, они проследовали к ведущей на второй этаж лестнице. Спешно поднялись по ступеням. После того, что случилось с Ребеккой, Козимо не поставил бы даже дырявого флорина на то, что найдет брата живым. Эта мысль терзала его с той самой минуты, когда на его руках умерла в страшных муках служанка. Поднявшись на второй этаж, они очутились в большом пустом салоне, от которого расходились два коридора. Мужчины разделились. Два стражника отправились по тому, что уходил налево. Козимо и Людовико пошли направо и вскоре очутились перед дверью библиотеки. Возле нее, охраняя вход, стоял человек. Козимо сразу узнал его: это был тот проклятый швейцарский наемник! Тот, которого он видел раньше в церкви Санта-Лючия деи Маньоли на похоронах Никколо да Уццано! – Эй вы, – вскричал он, – где мой брат? Вместо ответа Райнхардт Шварц выхватил шпагу и кинжал и приготовился к защите. – С ним разберусь я, – обратился к нему Людовико Мочениго, – а вы постарайтесь войти и помочь вашему брату. С этими словами лейтенант достал из ножен шпагу и кинжал и крикнул швейцарцу: – Защищайтесь, мессер! Потом, повернувшись в направлении коридора, откуда возвращались два блюстителя порядка, позвал: – Стража, ко мне! И в то время, пока Мочениго и Шварц обменивались первыми ударами, а их скрестившиеся клинки издавали зловещий скрежет, Козимо крутил ручку, пытаясь открыть дверь в библиотеку, однако та не поддавалась. Тогда, навалившись всем телом, старший Медичи выдавил ее плечом и влетел в помещение. Картина, открывшаяся его взгляду, навсегда отпечаталась в его памяти. Он увидел, как брат, нагнувшись, подбирает что-то с пола. А над ним с кинжалом в руке нависла невероятной красоты женщина: она замахнулась и вот-вот поразит ничего не подозревающего Лоренцо, Времени на раздумья у Козимо не оставалось. Он закричал что было сил и, выхватив из ножен кинжал, который с некоторых пор носил с собой, бросился к брату: – Лоренцо! Лоренцо!!! Этот крик, должно быть, возымел какое-то действие, потому как женщина, растерявшись, перевела взгляд на него. На долю секунды замерла в нерешительности, однако этого хватило, чтобы, когда она нанесла удар, Лоренцо, следуя инстинкту, успел – пусть и неуклюже – откатиться в сторону. Ранения избежать не удалось, однако из-за замешательства дамы с волосами цвета красного дерева лезвие стилета лишь слегка задело его. Кинжал без труда разрезал фарсетто, словно это была не прочная ткань, а масло, и расчертил на теле карминного цвета арку. Лоренцо вскрикнул. Козимо, выставив перед собой кинжал, шагнул к женщине. Вгляделся внимательно в ее лицо: было в ней что-то знакомое, даже если сразу он не смог бы сказать, что именно. Глаза, эти зеленые с лихорадочным блеском глаза, где он их видел? Волосы, волосы были другими… Однако сейчас, присмотревшись как следует, Козимо сообразил, что на ней парик… В эту секунду он понял… Проклятая парфюмерша! Как ее звали? Он не помнил, однако то, что она, словно злой гений, преследовала их уже очень, даже слишком давно, казалось совершенно очевидным! Лаура Риччи! Вот как ее зовут… Козимо не понимал, чем они ей так досадили, знал лишь, что она состоит на службе у Альбицци. По крайней мере, это не вызывало сомнений. Глаза ее пылали ненавистью. – Будьте вы прокляты! – презрительно бросила она Козимо. – Я прикончу вас, как собаку. – И с этими словами занесла над собой описавший в воздухе смертельную дугу кинжал. Однако Козимо оказался проворнее. Отскочил в сторону, левой рукой перехватил запястье, в котором Лаура держала стилет. Сдавил его так сильно, как только смог, а правую руку, в которой сверкало лезвие, поднес к ее лицу. Прекрасные пальчики разжались и выронили миниатюрный кинжал, который с глухим стуком упал на пол. Лоренцо тем временем поднялся. Одну руку он прижимал к плечу: между пальцами проступила кровь. Поднял стилет. – Хватит! – закричал Козимо. – Остановитесь! Или, клянусь всеми святыми, я навсегда испорчу ваше прекрасное личико. – Ну так делайте же, – произнесла она сиплым, пропитанным ядом голосом, ощетинившись, словно дикий зверь. – Разве это не то, чем занимаетесь вы, Медичи? Портите всё и всегда! Вы мне глубоко отвратительны, мессер! Козимо не понимал, что происходит. Смотрел на Лауру недоуменно, однако не без восхищения. Эта женщина ослепительно хороша. Однако не следовало поддаваться ее чарам. Только что она пыталась убить его брата. – Мерзавка, – возмутился Лоренцо, – ты следуешь за нами по пятам с того самого дня, как умер наш отец. За дверью послышались грохот и звон разбившегося стекла. – Какого дьявола там происходит? – спросил Лоренцо. – Не имею представления, – ответил Козимо. Спустя мгновение в библиотеку вошел Людовико Мочениго, лейтенант венецианской армии. На щеке у него виднелась свежая царапина. Лаура не смогла сдержать торжествующей, злорадной ухмылки. Ее зеленые глаза удовлетворенно и кровожадно сверкали. – О, мой господин, вижу, Шварц не оставил вас без подарка. Людовико не понял. – Кто вы, мадонна? – Несмотря на парик, могу с уверенностью сказать, что перед нами Лаура Риччи, шпионка, состоящая на службе у Ринальдо дельи Альбицци, – ответил за нее Козимо, в голосе которого слышалась усталость. – О-о! – только и смог воскликнуть изумленный Людовико. – И я почти уверен, что на ее совести смерть Ребекки, нашей служанки! Признайтесь, это вы распорядились отправить нам отравленное вино, не правда ли? – Отравленное вино? – потрясенно переспросил Лоренцо. – Именно так. И если бы мне не пришлось вернуться домой, мы бы этого даже не узнали… Да что там, только благодаря чуду мы едва не расстались с жизнью. – Потом обратился к Лауре: – Вам нечего сказать, мадонна? – У вас нет никаких доказательств, – бросила она таким тоном, что слова звучали как оскорбление. – Что ж, это решит Совет Десяти! Мадонна, вы арестованы! – объявил Людовико Мочениго. – Я лично удостоверюсь, что вас передали в руки правосудия и бросили в Поцци [50] в палаццо Дукале. – А тот человек? Что с ним? – спросил Козимо, имея в виду Шварца. – Этот дьявол… – не сдержался Мочениго, – он убил одного стражника, ранил второго, да и мне оставил отметину. Потом выпрыгнул в окно. Более он не причинит нам беспокойств. – Это вы так полагаете, – с пугающей улыбкой произнесла Лаура. – Перед тем как он с высоты тридцати локтей полетел в канал, я позаботился всадить ему в грудь шпагу. И потому, коли он еще не умер от потери крови, то наверняка замерз в холодной лагуне. По лицу Лауры пробежала тень, однако потом в ее глазах вновь появился этот странный и тревожный лунный свет. – Хотите верьте, хотите нет, в этой или другой жизни, но вы мне дорого за все заплатите. – В ее голосе звучала угроза. – Сомневаюсь, – поставил точку Мочениго, – из тюрьмы в палаццо Дукале не возвращаются. Сентябрь 1434 37. Площадь Сан-Пулинари Ринальдо дожидался его. Ситуация стремительно приближалась к развязке. Удивительным образом изгнание отнюдь не причинило вреда Козимо, а даже обернулось ему на пользу, думал Палла Строцци, направляясь легкой рысью во главе небольшого отряда к площади Сан-Пулинари. Он решил не брать с собой много людей, потому как вовсе не намеревался вступать в бой. Хотел выйти из всего этого с наименьшими потерями. Против них плебеи. Против них пополаны. Даже папа Евгений IV, который в эти дни находился не в Риме, а в базилике Санта-Мария-Новелла, не поддерживает их и сделал все, чтобы предотвратить грядущую катастрофу. А их заклятый враг Козимо Медичи тем временем в полном спокойствии и комфорте живет в Венеции и чувствует себя много лучше прежнего. Говорили, что его принимал у себя сам дож Франческо Фоскари и что старший Медичи проводит дни в ученых беседах об искусстве и философии, а его брат Лоренцо значительно расширил финансовую сеть важного для банка венецианского филиала. В общем, имелись все основания утверждать, что его, Ринальдо и их союзников правление закончилось полным провалом. Им не удалось удержать власть: даже если на короткое время у них получилось ее захватить, все равно победа оказалась такой эфемерной и шаткой, что лучше бы они не одерживали ее вовсе. Потому как сейчас они самым жестоким и разрушительным для себя образом падали с головокружительной высоты властной пирамиды; ежели быть точным – они летели в бездну алчности и сокрушительного поражения; и Палла, не являвшийся новичком на политическом поприще, слишком хорошо понимал, что это станет началом конца. Потому в этот холодный осенний день им с Ринальдо придется взять в руки оружие и рисковать жизнью. Палла подумал, что они ошиблись во всем. Что, ослепленные ненавистью и злобой Ринальдо, не смогли понять самую очевидную истину: без денег Медичи Флоренция погрузится в нищету. Так и случилось: война с Луккой, последние отголоски чумы, политика силы и устрашения Альбицци – казалось, что разгневанные небеса наслали на город все казни египетские. И сейчас Палла хотел одного: держаться как можно дальше от неминуемой катастрофы, которая угрожала увлечь за собой в пропасть и его. Франческо Филельфо, чьи речи гремели в университете с кафедры греческого и латинского красноречия, верно говорил: следовало приговорить Козимо к смерти. Потому как чем более утверждалась их с Альбицци партия, тем, казалось, сильнее Козимо делался в глазах всего мира. Их осуждала Венеция, осуждала Франция Карла VII, даже Генрих VI, король Англии, и тот выразил неодобрение. Не говоря уже о папе! Они умудрились настроить против себя весь цивилизованный мир. Бездари, сборище ни на что не годных бездарей, вот кто они! Добравшись до площади, Палла сразу заметил Ринальдо и его людей: их силуэты темнели в легкой утренней дымке. Альбицци был одет в темно-серый фарсетто и длинную, отделанную мехом лиловую накидку. Длинные сапоги доходили ему до колен, а на поясе позвякивали шпага и кинжал. Парадный военный наряд завершал бархатный берет. Однако все это ничего не меняло: переодеться солдатом не значит быть им на самом деле. А когда пытаешься выдать себя за того, кем не являешься, – возможен лишь один исход: поражение. Ринальдо обманывал себя, полагая, что все еще в силах исправить положение, однако было слишком поздно. Палла кивнул соратнику. Сделал знак сопровождавшим следовать за ним и направил своего коня к Альбицци. Копыта лошадей громко стучали по брусчатке площади Сан-Пулинари. Завывал холодный ветер, и всадники в полном боевом облачении походили на дьяволов в ожидании схватки с врагом. – Наконец-то, прибыл, – недовольно начал Ринальдо. – Заставляешь себя ждать, тебе не кажется? Родольфо Перуцци и Никколо Барбадоро уже здесь, – продолжил он, указывая в сторону. – Джованни Гвиччардини так и не появился. Горько признать, однако я вижу, что и ты сегодня не готов сражаться! Вот, стало быть, чего стоят твои обещания? – бросил он ядовито и возмущенно, видя небольшое число солдат, сопровождавших Паллу. – Какое разочарование, друг мой! Ты заслуживаешь самого глубочайшего презрения! – вынес вердикт Ринальдо дельи Альбицци. – Я могу понять твой гнев… – начал Палла, однако не успел закончить фразу. – Молчи! Ты уже порядком разглагольствовал. Я предупреждал вас, что с Медичи следовало покончить. Однако ты и этот трусливый Бернардо Гваданьи, который – как и гласит его имя [51] – набил карманы моими деньгами, а потом и деньгами Козимо, решили отправить его в ссылку. И я совершил ошибку, пойдя у вас на поводу, когда должен бы был перерезать всем Медичи глотки! Ты же троекратно предал меня: первый раз, когда попросил изгнания для Козимо, второй – не пожелав согласиться, когда я предлагал убить его, и третий – сейчас, когда отказываешься взяться за оружие и выступить со мной! Палла Строцци покачал головой. – Ты не понимаешь, Ринальдо… – Тут и понимать нечего, – отрезал Альбицци. – Ты все время только и делал, что сотрясал воздух пустой болтовней, а я, идиот, зачем-то прислушивался к тебе. Можешь возвращаться домой и забиться в угол, обойдемся без тебя. И молись, чтобы я не выиграл сражение, потому как, ежели это случится, я сам отрублю тебе голову и насажу ее на копье. Палла Строцци понял, что продолжать разговор не имеет смысла. А потому развернул коня и вместе со своими солдатами отправился туда, откуда пришел. Выглядел отъезд Паллы довольно жалко. Потому как всем было ясно, что, независимо от того, каким будет исход сражения, он уже проиграл. И Ринальдо ему это припомнит. Он так устал от Строцци, от его пустых обещаний, от его баталий на бумаге, от его вечной нерешительности, что почувствовал даже облегчение. Куда как надежнее не иметь дел с тем, кто на словах с тобой, а на деле поступает совершенно иначе! Лучше уж сплотить ряды и отправиться испытать судьбу пусть хоть и с малым числом друзей, зато верных. Ринальдо дельи Альбицци издал боевой клич. Всадники подняли пики и алебарды: отряд был вооружен до зубов и сейчас им не терпелось проверить, смогут ли противостоять их клинкам защитники палаццо делла Синьория. – Так пусть говорит оружие! – воскликнул Ринальдо. – Слишком долго оно молчало! Услышав эти слова, всадники, словно состоящий из стальных доспехов и кожаных пластин бурный поток, устремились к палаццо делла Синьория. Двигались они, точно стая голодных волков в поисках добычи, направив коней прямо ко входу во дворец. Казалось, ничто не сможет их остановить и утолить страстную жажду крови. А потом случилось то, чего никто не ожидал. На полном скаку всадники из отряда Ринальдо вдруг натянули поводья и встали как вкопанные: то, что открылось их взорам, заставило их оцепенеть. С башни Торре-ди-Арнольфо-ди-Камбио и из-за мерлонов палаццо делла Синьория в их сторону, словно черный ураган, летело несметное число стрел. Солдаты увидели, как этот смертоносный вихрь поднимается ввысь, к серому мрачному небу, услышали лихорадочный свист, однако слишком поздно сообразили, что оказались посреди площади и им негде укрыться. Лучшей мишени нельзя было и представить. Стрелы, выпущенные лучниками, которые охраняли Дворец синьории, обрушились на них, точно дождь из адских игл. Готовясь отразить удары железных наконечников, солдаты, в отчаянной попытке защититься, поднимали щиты. Но многие не успели сделать даже этого. Стрелы протыкали насквозь щиты и, находя только им ведомые секретные пути, вонзались в плоть. Некоторые из солдат держались за горло. Другие – кому острие вошло в лоб – застывшими глазами уставились на оперение наконечника. Ринальдо увидел, как кто-то из его людей, сметенных этой адской волной, прижимает руки к груди. Солдаты падали ничком на каменную брусчатку, а из-под их тел растекались кровавые лужи. Какого дьявола происходит? Неужели он потерял так много времени, что противная сторона успела организоваться и занять оборону в палаццо делла Синьория? Он не находил объяснения, однако то, что лучники, расположившиеся на Торре-ди-Арнольфо и в проходах за мерлонами на втором этаже, пускали без остановки стрелы, было реальностью. Вокруг падали его братья по оружию. Рядом просвистела стрела. Ринальдо едва успел нагнуться. Закричал. Однако площадь уже превратилась в бойню. Он был уверен, что с легкостью захватит палаццо делла Синьория, но не думал, что те, кто желал возвращения Козимо, организуются так скоро и действенно. – Солдаты, ко мне! – издал он клич, однако его люди отступали в попытке укрыться от этого шквала стрел, которые, точно гигантские гвозди, прибивали их – одного за другим – к булыжникам на площади. Ринальдо похолодел. Подобного сюрприза он никак не ожидал. А даже если бы и заподозрил что-то, не стал бы менять план, потому как одно дело – ожидать худшего, совсем другое – быть свидетелем того, как это происходит у тебя на глазах. Увидел устремившегося в его сторону Камбио Каппони: тот взмахнул руками и осел, пораженный стрелой. Стальной дождь лился еще и еще, пока его людям не удалось наконец убраться подальше от прицела лучников. Площадь, которая совсем еще недавно казалась пустынной, сейчас являла собой страшное зрелище: повсюду на брусчатке лежали трупы, агонизирующие солдаты и стрелы, море стрел. Рухнувшие лошади. Корчащиеся в муках и кричащие от боли раненые. Ринальдо все это время держался вдалеке от гущи сражения, вне досягаемости лучников: в конечном счете это и являлось целью – оставаться в тылу. Он вовсе не собирался погибнуть от шальной стрелы прежде, чем начать бой. Однако сейчас он понял, что совершил фатальную ошибку. И что сражение, которого так долго ждали, почти закончилось. Драматично для его людей. Уверившись в том, что захватить Дворец синьории не составит никакого труда, они позволили застигнуть себя врасплох. И на деле то, что представлялось триумфальным шествием, оказалось маршем смерти. Потому сейчас солдаты Республики смотрели на них с мерлонов дворца с вызовом и превосходством. И было отчего, учитывая то, что произошло. Какого дьявола он мог теперь поделать? Отправил своих людей на верную смерть, и тут ничего не попишешь. Никколо Барбадоро слез с коня. Руки его были перепачканы кровью. Кровью товарищей, просивших о помощи и умерших у него на руках. Сплюнул. Его конь, пуская пузыри белой пены, нетерпеливо бил копытом. – Тьфу, – презрительно произнес он, – и как мы теперь из всего этого выберемся? – Пойдем в атаку! – закричал Ринальдо. Слова выскочили у него непроизвольно и более походили на отчаянную попытку скрыть собственное бессилие и нежелание принять это. Однако, произнося их, он сам чувствовал, насколько безумно они звучат. Даже десятью атаками ему не удалось бы изменить исход ни на йоту. – Ты в своем уме? – вырвалось в ответ у Никколо Барбадоро. – Хочешь, чтоб нас всех поубивали, точно собак? И что это нам даст? Во имя чего? Во имя твоих ослепляющих разум амбиций, из-за которых мы уже всё потеряли? Я начинаю думать, что Палла Строцци был прав! Ринальдо собрался ответить, когда заметил, как с площади Синьории к ним приближается всадник. Он восседал на белом коне и держал руки поднятыми. – Они сдаются? – ошарашенно спросил Никколо Барбадоро. Ринальдо знаком велел ему замолчать. Он знал того, кто к ним направлялся: Джованни Вителлески, его близкий друг и один из самых уважаемых патриархов Флоренции. Как по мановению волшебной палочки дождь из стрел прекратился, а умудренный сединами всадник оказался наконец перед Ринальдо, Никколо и остальными. – Сын мой, – обращаясь к Альбицци, миролюбиво произнес Джованни, – пришел я к вам по поручению папы Евгения IV, которого, как вам известно, обстоятельства вынудили покинуть Рим и который нашел прибежище в Санта-Мария-Новелла. Ринальдо вопросительно посмотрел на него: не мог понять, куда клонит Джованни. – Слушаю вас, – коротко произнес он. – Что ж, вы видели, с каким пылом Флоренция сражается с вами, к тому же не секрет и то, что вы теряете союзников: Палла Строцци и Джованни Гвиччардини покинули вас. Потому сейчас я, как выразитель гласа жителей Республики, ставлю вас в известность, что папа Евгений IV был бы рад вступить от вашего имени в переговоры с палаццо делла Синьория, дабы обсудить достойные для вас условия, когда бы вы и Никколо Барбадоро не сочли за труд сложить оружие. Понтифик верит в вас и знает, что с вами поступили несправедливо, и все же полагает, что всем принесло бы больше пользы, ежели бы вы вместо того, чтоб сражаться с вашими же братьями, соблаговолили войти в палаццо делла Синьория для мирного обсуждения. Разумеется, решение принимать вам, однако ж послушайтесь меня: не думаю, что вам удастся с легкостью занять дворец, к тому же прежде, чем сие случится, вы потеряете еще людей. Вы этого желаете? Ринальдо посмотрел ему в глаза. Знал, что Джованни прав, да и солдаты, защищавшие резиденцию правительства, казалось, не собирались сдаваться. Задумался. А его люди, в глазах которых читался страх, смешанный с неизвестностью, вглядывались в его лицо. Альбицци понимал, что, приняв предложение папы, потеряет всякое уважение и доверие, а впрочем, учитывая катастрофический исход первой попытки взять палаццо, он их, может, уже более не заслуживал. Да и, с другой стороны, какие бы аргументы он ни приводил, на то, что сказал Джованни Вителлески, возразить нечего. Как ему удастся ворваться во дворец, если боевой дух его солдат пострадал раньше, чем поредели их ряды? И как он сможет уберечь людей от того, что, судя по всему, собирается стать бойней? Сказать, что их положение на поле боя невыгодное, – не сказать ничего: лучники, защищенные мерлонами, истребят его людей прежде, чем они успеют сделать несколько шагов. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: солдаты скорей расправятся с ним самим, чем вернутся под смертельный шквал стрел. Достаточно было посмотреть на лица вокруг. Разве что не найдется какой-нибудь выход. Однако, как ни ломал голову, Ринальдо никакого решения не находил: ни хорошим стратегом, ни отважным командиром он не являлся. Всегда был силен чужими шпагами; и вот сейчас эта его несостоятельность и показная удаль виделись еще более фатальными, потому как проявились внезапно и безжалостно и, казалось, вдруг пробудили его от всяких мечтаний о славе. Он тряхнул головой. Ему стоило неимоверных усилий признать свое полное поражение. Однако жизнь иногда не оставляет выбора. – Скажите папе Евгению IV, что я со всей серьезностью подумаю над его предложением, – наконец произнес он, – и в случае, коли решу последовать его совету, ожидаю от него гарантий безопасности для меня и моих людей. Высоко в небе светило бледное осеннее солнце; а Ринальдо так и стоял, размышляя над тем, как поступить. 38. Места меняются Мой обожаемый Козимо, прошел уже год с того дня, как ты покинул меня; время идет мучительно долго, и ожидание становится невыносимым. И все же, час возвращения близится, и сердце мое переполняют такие радость и любовь, каких я прежде не знала. Джованни Бенчи сообщил мне о последних событиях. Ринальдо дельи Альбицци не только не удалось захватить палаццо делла Синьория, но и пришлось согласиться – при содействии папы – увести своих людей. Однако те из нобилей, что не поддерживают его, воспользовавшись его нерешительностью, призвали народ на Совет и издали приказ о твоем незамедлительном возвращении во Флоренцию, а еще приговорили к ссылке Ринальдо дельи Альбицци, Родольфо Перуцци, Никколо Барбадоро и Паллу Строцци, а также всех рьяных сторонников их партии. Говорят, что Ринальдо попытался противиться, однако сие ни к чему не привело. Он обрушился на Евгения IV с обвинениями, потому как именно папа, сам того не осознавая, стал тому причиной. У Ринальдо конфисковали имущество и земли, коими он владел, а сам он, отправившись прочь из города, нашел прибежище в Анконе. Что бы там ни было, Республика ждет тебя, Козимо. Мы вернулись домой, на Виа Ларга, и я с нетерпением ожидаю мгновения, когда смогу обнять тебя. Мне так недостает тебя. Знаешь, я думаю, какой наряд выбрать в честь твоего возвращения: хочется поразить тебя. Говорят, что тебя провозгласят Pater patriae [52] . Время все расставляет на свои места: кто бы мог сказать, что изгнание укрепит твои позиции? А ведь именно так и случилось. Дорогой мой Козимо, я жду тебя, постарайся вернуться поскорее: Флоренция нуждается в тебе и требует твоего присутствия. И я вместе с ней. Навечно твоя, Контессина Козимо перечитал письмо и спрятал его в фарсетто, рядом с сердцем. Слова жены живительным бальзамом проливались на его душевные раны. Они остановились у родника, чтобы напоить коней и передохнуть: скакали несколько часов без остановки. Однако теперь пора было отправляться в путь. До Флоренции оставалось совсем немного, и, если они продолжат в прежнем темпе, скоро перед ними предстанет любимый город. Козимо вскочил в седло. Похлопал гнедого по холке, крепко сжал поводья и, пришпорив коня, пустил его галопом. За ним устремились Лоренцо, Джованни, Пьеро и вся их свита вместе с последовавшими за ними в изгнание нобилями. Пока они скакали, Козимо мысленно возвращался в Венецию, к друзьям, которых там оставил: Франческо Фоскари, лейтенант Людовико Мочениго, а благодаря ему, и Гаттамелата. Венеция, как и Франческо Сфорца, который жаждал получить власть в Миланском герцогстве, могут оказаться ценнейшими союзниками Флоренции. А значит, следует с пользой распорядиться этими благоприятными обстоятельствами и утвердить свою власть над Флоренцией, дабы потом возобновить связи с папой и Римом. Только тогда Козимо удастся принести мир и спокойствие в свой город, который иначе неизбежно потерпит поражение от Филиппо Марии Висконти, нынешнего герцога Миланского, который только и делает, что подстрекает против них Лукку. Однако теперь настало время мира или по меньшей мере возрождения. Что происходит с Санта-Мария дель Фьоре? Чем располагает город? Удалось ли справиться наконец с чумой? Вопросы роились в голове Козимо. Впредь следует быть осмотрительнее: не стоит недооценивать врагов; однако обзаводиться охраной он все же не собирался: не хотел позволять, чтобы случившееся за последний год отразилось на привычном укладе его жизни и тем паче укладе семьи. Козимо расправил плечи, с надеждой и уверенностью посмотрел вперед, а на губах его вновь заиграла улыбка: до самого горизонта раскинулись бескрайние, покрытые, словно позолотой, тяжелыми колосьями пшеницы флорентийские поля. Над головой простиралось, будто закрашенное одной краской – без единого пятнышка или облачка, – небо цвета лазури, такое глубокое и чистое, что при взгляде на него, замирало сердце; сияющее солнце заливало землю мягким светом, а воздух наполняли аромат свежескошенной травы и благоухание цветов. Козимо и Лоренцо пришпоривали коней: те, вздымая клубы пыли, неслись по дорогам, мчались через поля и луга, – и вот наконец вдалеке показалась Флоренция. Она предстала их взору внезапно и во всем своем величии: горделивая, окруженная высокими каменными стенами со множеством башен, и такая прекрасная, что онемел бы самый взыскательный из путешественников. По мере того как они приближались к городу, Козимо ощущал, как от волнения сжимается сердце. С годами ему становилось все труднее сдерживать в такие мгновения предательски подступающие слезы. Может, потому, что рядом не было любимой Контессины, или, может, из-за того, что всего год назад именно во Флоренции на его долю выпали тяжкие испытания, а может, дело было в том, что этот город еще не даровал Козимо высшую победу и будет ли он достоин ее, когда придет время. Или, может, глядя на знакомые очертания, он вспоминал отца и мать, которых так любил и которых уже не было на этом свете. Причин существовало великое множество, потому Козимо перестал изводить себя бесчисленными почему. И заплакал. И открыл для себя, что, как говорила мать, в слезах нет ничего постыдного – только сильный духом может позволить себе переживать: не важно, радоваться или грустить, и именно это делает человека человеком. Прошло уже несколько месяцев, однако Лаура знала: нужно запастись терпением. Камеру, конечно, приятным местом не назовешь, однако надзиратель, Марко Феррачин, хоть и выглядел суровым, на деле был с ней добр. И более того: его влекло к Лауре. Она знала это, была в этом уверена. Так же как и в том, что продолжит беседовать с ним. Понадобится время, но терять надежды не стоит. Вода камень точит, а ее умение ждать могло свернуть горы и подчинить себе время. Надо только набраться терпения. В ее жизни случались передряги и похуже; потому в очередной раз Лаура намеревалась сосредоточиться на единственной задаче – выжить. Ради этого она будет лгать, предавать, манипулировать. Эти отточенные за годы таланты никогда не изменяли ей, служили верой и правдой, в отличие от сильных мира сего, которые никогда даже не пытались ей помочь. Лаура так привыкла находиться среди худшей половины человечества – воров, предателей, убийц и приспособленцев, – что постепенно порок и склонность к преступлениям совершенно укоренились в ней, и даже при большом желании ей не удалось бы от них избавиться. В некотором смысле она не представляла, как это – жить обычной жизнью, и, возможно, выпади ей такой шанс, не пожелала бы этого. Слишком поздно менять себя. Ее душу искалечили, когда она была еще совсем ребенком. И на что ей сейчас рассчитывать? Попытаться стать порядочной, уважаемой женщиной? Этого никогда не случится. Никогда. И конечно, даже Шварц не придет, чтобы спасти ее. Она не думала, что он и впрямь погиб, – нет: просто знала, что должна выпутываться сама. Потому выбора у нее нет. Она должна соблазнить надзирателя. Ведь именно это ей лучше всего удавалось в жизни. Ее невеселые мысли прервал скрежет железа. Дверь открылась. И в камеру вошел Марко Феррачин. Позади него находился кто-то еще. Лаура не сразу поняла. Тюремщик был бледен как полотно и дрожал. В ту же секунду она увидела, как из его словно взорвавшейся груди показался стальной клинок, а хлынувшая фонтаном кровь залила все вокруг. Феррачин упал на колени и рухнул на землю. Человек, стоявший позади него, был закутан в широкий темный плащ с капюшоном и одет в форму стражников палаццо Дукале: золотые полосы на синих рукавах. Сапоги доходили ему до колен; грудь защищали стальные доспехи с изображением крылатого льва святого Марка – символа Светлейшей. Убийца надзирателя снял капюшон, и Лаура тотчас его узнала – голубые, леденящие душу глаза, густые светлые усы и копна рыжих волос не оставляли никаких сомнений. Райнхардт Шварц! Живой! И он пришел сюда за ней! – Ты здесь… – прошептала она, – ты жив… Ты пришел за мной? – Ее голос дрожал: она не верила в чудеса, тем более в такие. – Я готов умереть за тебя… mein Schatz. Лаура разрыдалась. Райнхардт, впервые со дня их знакомства, обнял ее. Она прижалась к нему, желая остановить это сладостное мгновение. – С-скажи мне, с-скажи мне… – прошептала. – Не сейчас, – ответил он, – нельзя терять время. Надень это, да побыстрей. Если нас увидят, нам конец. Достал спрятанный под накидкой сверток. Лаура положила его на служившие ей постелью нары, развернула: пара сапог, форма дворцовой стражи и накидка с капюшоном. – Коли удача от нас не отвернется, может, все и получится. Она быстро оделась. Собрала волосы и накинула капюшон, натянув его почти на глаза. – Проклятье, – выругался Райнхардт. – Что-то не так? – спросила она. – Даже в таком наряде… ты слишком красива. Лаура улыбнулась. Вытерла слезы. – Сейчас, – продолжил Райнхардт, наклонившись к Марко Феррачину, чтобы снять пристегнутую к его поясу связку ключей, – следуй за мной и постарайся держаться рядом. Говорить буду я, ты же не поднимай глаз. Будем надеяться, что мы никого не встретим. – А если все же это случится? – Это уже моя забота, mein Schatz. Сказав это, Райнхардт распахнул дверь камеры. Лаура последовала за ним. Они очутились в длинном коридоре. Бледные язычки пламени от зажженных факелов дрожали: их слабого света едва хватало, чтобы различать дорогу. Они двигались по тесному проходу, в который выходили многочисленные двери камер, расположенных в этом крыле дворца. Они находились в подвале палаццо Дукале. В тюрьме Поцци. Совсем рядом с водами Венецианской лагуны. Дошли до узкой лесенки, поднялись по ней и оказались на главном дворе. Стражники здесь несли службу по двое. Точно как Райнхардт с Лаурой. Пара стремительно направилась к воротам. Уверенная походка, быстрый шаг – словно им все нипочем. Они пересекли двор и уже находились в нескольких шагах от входных ворот, когда дорогу им преградили двое часовых. Шварц выступил вперед. – Что вы здесь делаете? – обратился к нему один из стражников. – Нас известили о прибытии груза, который велели досмотреть. – В самом деле? – Лейтенант венецианской армии Людовико Мочениго лично попросил меня об этом. – Вы в этом уверены? Имеется ли у вас письменный приказ? – Нет, подобного приказа у меня нет. Однако я не намереваюсь терпеть этот допрос лишь потому, что исполняю свой долг. Поэтому спрашиваю вас: желаете ли вы пройти с нами и убедиться лично? Лодка дожидается у причала, прямо за воротами. Шварц, не закончив говорить, направился к массивным дверям, пытаясь, насколько возможно, сократить расстояние, отделявшее их от свободы. Его судьба и судьба Лауры зависели от того, насколько убедительно ему удастся лгать. Конечно, он мог начать поединок, однако через каких-нибудь пару секунд ему пришлось бы сражаться с целым гарнизоном, не говоря о том, что понадобилось бы еще меньше времени, чтобы понять, кем является сопровождавшая его персона, едва с нее сняли бы капюшон. Потому Шварц предпочел продолжить игру, во всяком случае до тех пор, пока они не окажутся в поджидавшей их неподалеку лодке, которая увезла бы их в безопасное место. Он уверенно вышел за ворота Порта дель Фрументо. Рядом с ним, натянув на глаза капюшон, шагала Лаура. Стражники следовали за ними по пятам. Поднялись по мосткам, ведущим к молу; а уж оттуда забраться в поджидавшую их лодку для Шварца было детской шалостью. Лаура прыгнула за ним. Стражники сделали то же самое. Когда тот, что задавал вопросы, попытался открыть рот, Шварц решил, что следует его опередить. Потому оборвал слишком разговорчивого солдата, не дав тому сказать ни слова из тех, что вертелись у того на языке. – Изакко, – позвал он, хлопнув для убедительности в ладоши, – прошу тебя, покажи нам товары, которые велел проверить лейтенант венецианской армии Людовико Мочениго. Мужчина с черными глазами и орлиным носом, торговец-еврей, вышел им навстречу, держа в руках полотняный мешок. – Поглядим, – продолжил игру Шварц, сделав вид, что инспектирует содержимое. Потом, обратившись к стражникам, добавил: – Друзья мои, вы только поглядите, какая красота. Оба солдата, скорее поддавшись любопытству, нежели из усердия, пытаясь рассмотреть, что же находится в казавшемся по меньшей мере наполовину пустым мешке, потянулись к нему. Едва они наклонились, Шварц выхватил два спрятанных под накидкой кинжала и нанес двойной удар снизу, перерезав им горло. Лезвия сверкнули бесшумно и внезапно, и через мгновение послышались глухие клокочущие звуки. Колени у стражников подогнулись, однако Шварц заботливо подхватил их, не позволив упасть, и усадил рядом с собой, прислонив тела к борту лодки так, чтобы со стороны их положение выглядело естественным. Тем временем Изакко отвязал конец веревки и, взяв в руки весло, отталкивался от катапульт, стремясь поскорее отплыть от небольшого мола. На причале кто-то поднял фонарь. – Кто в лодке? – закричал он. – Гвардия Венецианской республики, – незамедлительно отозвался Шварц. – Сопровождаем этого торговца к Арсеналу. Он везет оружие для армии Светлейшей. – Доброго пути, – раздалось в ответ. После чего голоса затихли, и покой окружающей ночи не нарушался ни одним звуком, кроме мерных ударов весел и плеска воды в лагуне. Когда они отдалились от палаццо Дукале на достаточное расстояние, Райнхардт сбросил в воду тела убитых стражников. Фонарь на корме лодки осветил лицо Лауры, и Шварц увидел ее горящие страстью глаза. – Я люблю тебя, – произнесла она, – пусть даже не знаю, куда приведет меня это чувство. Она была прекрасна и исполнена решимости довериться ему. Шварц пристально посмотрел ей в глаза: знал, что там, куда они направлялись, их не ждали молочные реки и кисельные берега, однако это было единственной возможностью выжить. И он слишком дорожил Лаурой, чтобы скрывать эту суровую правду. – К несчастью, будущее, которое нас ожидает, полно неизвестности. Простишь ли ты меня когда-нибудь за это? – Лишь бы быть рядом с тобой, Райнхардт; я чувствую, что смогу преодолеть любые испытания. – Вот тебе мое слово. Однако обещать, что мне удастся защитить тебя от страданий и лишений, не в моей власти. – В моей жизни страдание и наслаждение давно слились воедино, без этого магического напитка я не мыслю своего существования. Не думаю, что смогла бы жить по-другому: вероятно, я даже не сумела бы оценить по достоинству прелестей безмятежной жизни. Шварц горько улыбнулся, размышляя о том, сколько правды было в ее словах, а еще о том, что и он согласился принять от жизни этот ядовитый кубок, отпивая из него каждый день положенный ему горький глоток – неизменную дозу яда, который со временем иссушил его душу. В очередной раз он поступил на службу к господину, в сравнении с которым предыдущий хозяин казался невинным агнцем, и сделал это потому, что в глубине души боялся, что выбора у него нет. – Какой же я трус… – пробормотал он, в то время как их лодка мерно качалась на черной глади воды. – Вот и нет, – возразила Лаура с такой твердостью, что он ощутил себя почти прощенным за все те низости, которые совершил. – Кто еще отважился бы освободить меня? – продолжила она, словно подчеркивая их нерасторжимую связь, их неписаный уговор двух любящих и проклятых душ. – Не знаю, – ответил Райнхардт, – однако ваше освобождение оплачено новым рабством, моя верная подруга: мы оба теперь являемся собственностью герцога Миланского. Ну вот, он это сказал, подумал Шварц. Это признание позволило ему хотя бы на мгновение почувствовать себя лучше. Лауру, казалось, его слова ничуть не взволновали. – Всего лишь? – спросила. – Вы и в самом деле полагаете, что этим меня можно испугать? – Вовсе нет, – поторопился заверить Шварц, – даже если этот человек – настоящий безумец. – Я в этом нисколько не сомневаюсь. Однако вам прекрасно известно: люди вроде нас именно в безумии черпают силы. Как я говорила, полагаю, что наслаждение и страдание являются самой сутью нашей жизни. Ее неизменными ингредиентами; и мы не способны от них отказаться, потому как отсутствие одного или другого отняло бы у нас энергию, необходимую для того, чтобы утолить наше нездоровое желание саморазрушения. Райнхардт замолчал, размышляя о том, насколько верны ее слова. Не произнеся ни слова, заключил Лауру в объятия и поцеловал. Ощутил ее мягкие бархатистые губы, вдыхая притаившуюся в них проклятую невинность. Сохранившаяся в ней вопреки всему чистота околдовывала его, делала зависимым от сошедшихся причудливым образом в этой женщине красоты и густой, глубокой тени, в которой она выбрала жить. Точно как он. Шварц долго не отрывал своих губ от ее, словно через них пытался прочесть ее душу. Скользнул взглядом по соблазнительному изгибу ее смуглой шеи, высоким скулам, очаровательной выемке на груди. Обнажил ей плечи, осыпая их поцелуями. Позволил себе забыться и раствориться в ней в надежде хотя бы на мгновение заглушить пожирающее его чувство вины. Удалось бы им обоим сбежать прямо сейчас? И куда потом податься? В лодке, под навесом, прятались люди герцога: они должны были сопровождать их и оказывать всяческое содействие, однако в то же время – если бы Шварц не сдержал данного слова – у них имелся приказ расправиться с ними. Губы швейцарца растянулись в горькой ухмылке. Став одним из людей Ринальдо дельи Альбицци, Райнхардт лишил себя возможности распоряжаться собой и своим будущим, что для наемного убийцы казалось особенно странным. Впрочем, вряд ли можно было сыскать более преданного человека, чем он. Скоро и Лаура поймет, как тяжело находиться на службе у Филиппо Марии Висконти, которому Ринальдо вверил свою жизнь и жизнь двух своих самых ценных людей: Райнхардта Шварца и Лауры Риччи. Он продал их, чтобы спастись от неминуемой смерти и хотя бы как-то устроить свое будущее. И теперь в этом смутном, состоящем из сомнений и неизвестности завтрашнем дне Альбицци теплились также надежды его и Лауры. Шварц покачал головой, размышляя о том, что его жизнь походит на сплошную череду мрачных и уродливых событий. От невеселых мыслей разрывалась голова, и потому он решил еще раз стряхнуть с себя это мучительное наваждение и забыться в объятиях Лауры. Рано или поздно ему придется рассказать ей все, однако в это мгновение он не находил в себе смелости хотя бы начать говорить. Сентябрь 1436 39. Филиппо Мария Висконти Его выводила из себя эта отвратительная манера Филиппо Марии Висконти смотреть на него. Герцог нежился в ванной из камня, размерами и формой больше напоминающей бассейн; его белая дряблая кожа просвечивала сквозь чистую воду. Альбицци показалось, что его вот-вот стошнит. Лишь невероятным усилием воли ему удалось сдержать себя. Как мог герцог Миланский довести себя до столь плачевного состояния? Он напоминал огромную свинью, которую решили вымыть перед забоем. А этот его слишком уж выступающий, даже уродливый лоб и шея – вся в розовых, нависающих одна на другую жирных складках!.. Куда катится мир! В то время как он, Ринальдо дельи Альбицци, лишенный состояния и покинутый всеми, вынужден находиться на чужбине, этот гигантский кусок сала держит в страхе Миланское герцогство и может распоряжаться по своему произволу людьми и оружием, способными изменить ход истории. Если, конечно, захочет. Филиппо Мария смотрел на опального Альбицци своими поросячьими глазками и насмехался над ним. А если разобраться, разве положение Ринальдо не являлось и в самом деле отчаянным? Он это прекрасно понимал, потому даже не заботился о том, чтобы скрывать свои намерения. Прошло более двух лет с того дня, как он, в попытке получить поддержку герцога, сбежал в Милан. Об этом было известно всем, включая этих фанатиков-флорентийцев, которые, говорят, поклялись – чего бы им это ни стоило – расправиться с ним. Обратившись к Висконти, понимал Ринальдо и то, что помощь герцога не будет бескорыстной: придется дать что-нибудь взамен. Ведь с отвратительной наружностью Филиппо Марии могли соперничать только его алчность и ум. И потому Ринальдо предложил ему свои главные и важнейшие богатства: оставшиеся у него деньги и людей, которые ценностью могли сравняться с золотом или даже, учитывая извращенную природу Висконти, превзойти его. Мании и сексуальные привычки герцога – его предпочтения распространялись не только на женщин, но и на мужчин – не являлись тайной. Об оргиях, которые устраивались в его апартаментах, ходили легенды, как, впрочем, и о приступах ярости, несомненно проявлявшихся уже в младенческом возрасте, порожденных неведомыми, должно быть переданными ему от далеких предков, страхами. Именно по этой причине Филиппо Мария нуждался в Райнхардте Шварце и Лауре Риччи. Отдавая их Висконти, Ринальдо понимал, что у него не остается более ничего, точно как у карточного игрока, потерявшего средства, а с ними и шансы; однако, с другой стороны, даже если бы он выждал немного или, что того хуже, не позволил бы ему забрать своих лучших людей, что бы он выиграл? Ничего! Потому тем более стоило попытаться поставить все на кон. Так он и сделал. Швейцарскому наемнику пришлось принять такое же решение, когда его хозяин впал в немилость. Раненый Шварц оказался в грязных водах венецианских каналов. И только благодаря вмешательству людей Ринальдо ему удалось спастись. Конечно, Райнхардт мог бы попытаться предложить свои услуги другому хозяину, однако после того, как он так долго кормился из рук опального Альбицци, найти желающего было не так-то просто. А будучи тяжело раненным – тем более. Потому, когда высланный из Флоренции Ринальдо нашел убежище в Милане, Шварц с радостью согласился помочь своему господину и отправиться служить Филиппо Марии Висконти. Выбор Ринальдо, безусловно, не являлся худшим из возможных, наоборот – это позволило ему, прихватив немного денег и горстку верных солдат, покинуть Трани. Шварц, разумеется, произвел сильное впечатление на герцога, который более всего на свете ценил виртуозное владение оружием. Особенно в нынешние времена: за последние два года Филиппо Марии пришлось вести войну на нескольких фронтах – за наследование престола Неаполитанского королевства, с Флорентийской республикой и Светлейшей. Отправившийся сражаться под знаменами с синим бисционом [53] Висконти Шварц сразу отличился на поле боя и нашел способ изыскать средства для вылазки в Венецию, дабы освободить Лауру. Миссия требовала расходов, и потому благородный герцог сыграл в разрешении щекотливого вопроса наиболее подобающую ему роль – ростовщика. За помощь, оказанную им в освобождении Лауры, Висконти поставил в качестве condicio sine qua non [54] , чтобы она стала одной из его фавориток. Ринальдо, конечно же, не поскупился на похвалы, описывая таланты Лауры в искусстве любви, составлении ароматов и приготовлении ядов. Эта невероятная смесь прелестей не могла не разжечь страсть и любопытство Филиппо Марии Висконти. Однако оказавшейся после побега из тюрьмы при дворе герцога Лауре, благодаря присущей ее натуре дьявольской изворотливости, постепенно удалось, употребив почти что кошачью хитрость, утвердиться в несколько иной, чем обычная фаворитка, роли. Она по-прежнему оставалась жрицей любви, однако теперь сделалась еще и придворной отравительницей, и гадалкой, к чьим советам, когда дело касалось важных вопросов, связанных с будущим, часто прибегал Филиппо Мария. Словом, Ринальдо был вынужден отдать герцогу Милана свои главные ценности, числом две, потому как больше предложить ему было нечего. И все же как Лаура, так и Шварц – оба выпутались из этой истории на редкость удачно. Даже если в некотором смысле и стали собственностью Висконти. В любом случае для них все закончилось намного лучше, чем для самого Ринальдо. В общем, в данный момент он, словно заточенный в темницу узник, находился здесь, во дворце герцога, и умолял того помочь ему в войне против Медичи. А прямо перед ним вальяжно и лениво плескался заплывший жиром Филиппо Мария, на лице которого при виде пришедшего с очередной просьбой Альбицци появилось нескрываемое отвращение. Ринальдо тряхнул головой. – Ваше превосходительство, – произнес он, почти проклиная про себя того, к кому обращался, – я тут на досуге размышлял о том, когда мы могли бы напасть на Флоренцию и Медичи, дабы привести наконец мой город под эгиду Миланского герцогства. Филиппо Мария, вытянув губы, плюнул водой. Пущенная им струя с шумом и бульканьем описала в воздухе дугу. Герцог не спешил. Он отдыхал после исполненного забот и трудов дня: стоило ли торопиться, чтобы ответить этому никчемному, потерявшему город изгнаннику? Висконти не испытывал к Альбицци ни малейшего уважения. Этот докучливый прилипала прибыл ко двору чуть ли не в одном платье, да еще и принялся клянчить у него одолжений. Согласен, он привез с собой немного золотых монет и был настолько снедаем ненавистью и завистью, что, предоставь ему герцог десяток кавалеристов и сотню пехотинцев, вероятно, мог бы даже сделать что-нибудь полезное для него. К примеру, попробовать подчинить ему Флоренцию. Без сомнений, ежели бы отряд наемников возглавил капитан его войска Никколо Пиччинино и этот разъяренный, жаждущий крови зверь, которого он нанял на службу именно благодаря Альбицци… Как его зовут? Филиппо Мария думал обо всем этом, нежась в теплой, ласкающей дряблую белую кожу воде… Как же хорошо; он с удовольствием оставался бы в ванне целый день, наблюдая за столбиками голубоватого пара, поднимающимися с поверхности воды… Как, будь он проклят, его зовут? Какое-то странное имя, швейцарское… Шварц! Точно! Да, если поставить этих двоих во главе отряда, то, возможно, даже этой бездари Альбицци удастся подчинить Флоренцию – этот город порока и разврата – власти Миланского герцогства. А Висконти бы это, бесспорно, не помешало. Он пару раз лениво зачерпнул воду. В общем, можно и не отвечать Ринальдо. Однако в конце концов Филиппо Мария решил проявить великодушие. – Дражайший Альбицци, – произнес он с рассеянным видом, – подумаю, что могу для вас сделать. В настоящее время главной моей заботой является Генуя. Республике не пришелся по вкусу мой союз с Альфонсо Арагонским, их давним врагом, и потому, как вам хорошо известно, ежели я не позабочусь о том, чтоб сровнять с землей Лигурию, дело кончится тем, что генуэзцы начнут хозяйничать у меня во дворце. На мое счастье, Никколо Пиччинино знает свое ремесло. – Все так, ваше превосходительство, однако же вы обещали… Святые небеса, этот человек в самом деле невыносим! Какого дьявола ему нужно? Гол как сокол. Ни людей, ни средств. Просит его, герцога Миланского, о помощи и собирается диктовать, когда и каким образом он должен ее предоставить? Мир, выходит, сошел с ума? Он-то уж точно не намеревался позволять, чтобы ему докучало это бесхребетное ничтожество. Однако какая неслыханная дерзость – настаивать в такой манере. У Филиппо Марии это не укладывалось в голове. Дунул раздраженно на воду. А не пошел бы он к дьяволу! Потом снисходительно улыбнулся. Стоит ли портить себе день из-за какого-то отчаявшегося надоедалы? А потому решил ответить как можно спокойнее: – Терпение, друг мой. Всему свое время! Разве вас здесь плохо принимают? Пусть только скажет, что чем-то недоволен! Пусть только попробует! Он заставит его пожалеть, что родился. – Ваше превосходительство, причина моей настойчивости вовсе не связана с этим. «Так-то! Не хватало еще, чтобы он по-другому ответил!» – подумал про себя Висконти. – Все же вы наверняка понимаете, как важно для меня вернуться во Флоренцию. «Какое занудство», – хотелось сказать герцогу. Альбицци только на это нытье и способен. Тогда тем более не следовало позволять вышвырнуть себя из своего города, разве нет? Назидательно покачал головой. – Дорогой мой Альбицци, я это прекрасно понимаю; так ведь и вы поймите, что славная мысль потерять власть в городе, который вы держали в руках, мне не принадлежала. Мой Бог, вам даже удалось избавиться от этих проклятых Медичи! И что же? Теперь вы здесь. – Филиппо Мария приблизился к краю большой каменной ванны, взялся дряблыми руками за бортик и попытался подняться, оттолкнувшись от дна. К его глубочайшему стыду, у него это не получилось. – Ах ты ж, дьявольское отродье! – вырвалось у него. – Что за адская ванна… Что вы стоите как вкопанный? – заорал он на Альбицци с искаженным от злости лицом. – Позовите этого идиота Гислиери и подайте мне руку, иначе я останусь мокнуть тут до завтра – чего вы ждете? Боже праведный, у меня вся кожа сморщилась! – Филиппо Мария с ужасом разглядывал свои руки. И как теперь быть, когда его пальцы в таком состоянии? На них страшно смотреть. Проклятье! Он слишком долго находился в воде. И все же было так приятно! Как же Альбицци хотелось утопить герцога в этой каменной ванне, однако он не мог себе этого позволить. Закашлялся, чтобы скрыть неловкость, и позвал Гислиери. Секретарь герцога по особым делам появился внезапно – длинный и тощий, как жердь, в тунике темно-синего цвета. – Быстрее! – гремел Ринальдо. – Позовите двух стражников: поможем его превосходительству выйти из воды. Гислиери не терял времени, и через мгновение стражники подхватили Филиппо Марию Висконти под руки и, приложив сверхчеловеческие усилия, подняли его над каменным бортиком. Там его уже дожидался Гислиери, приготовивший теплую мягкую простыню, в которую укутали герцога. Висконти сунул мокрые заплывшие жиром поросячьи ноги в уютные бархатные тапочки. Сплюнул, вложив в этот жест все свое нескрываемое отвращение. – Вы даже пальцем не пошевелили, Альбицци; а могли бы и сподобиться сделать это. В вашем положении следует вести себя скромнее: эта ваша манера ощущать себя выше всех, притом что вы не более чем изгнанник, вам не к лицу, друг мой. И вы еще желаете, чтобы я помог вам. Советую проявлять большее усердие в будущем, ежели вы действительно хотите заручиться моей поддержкой. Пока это все, что я имею сообщить вам. Расстояние, отделяющее вас от Флоренции, все еще велико, а вы с вашей идиотской спесью и высокомерием никоим образом его не сокращаете. Вы мне предоставили двух отличных слуг – это факт; однако, положа руку на сердце, вашей заслуги в том, что они совершили за эти два года, нет. Скажу больше: для меня остается загадкой, откуда прежде у вас могло взяться подобное чутье в выборе людей. – Ваше превосходительство… Я сразу же позвал… – Конечно, конечно, – прервал его герцог. Потом в очередной раз скривил оплывшее жиром лицо в отвратительной ухмылке. – Так вот, вместо того чтобы протянуть вам руку и помочь подняться на вершину власти, я сделаю то же, что сделали вы: поговорю с вашими слугами, которые, ко всему прочему, теперь принадлежат мне. Уверен, они прекрасно справятся с тем, чтобы воплотить в жизнь ваши интересы, которые, по чистой случайности, могли бы стать также и моими. Однако сделают они это так и тогда, когда прикажу я. А пока что мой вам совет: начните уже и вы серьезно пачкать руки, или, клянусь, я обеспечу вам место для принудительного пребывания в Милане до конца ваших дней. И, не говоря более ни слова, шаркая по полу толстыми ногами в теплых бархатных тапочках, укутанный в мягкую простыню герцог покинул комнату. Альбицци остался один перед большой каменной ванной, все еще наполненной водой. Некоторое время он пристально разглядывал перекошенное от злости лицо, которое смотрело на него из большого жидкого зеркала. Увидел, как глаза наполняются гневом, а рука сжимается в кулак с такой силой, что белеют костяшки пальцев. Он был в отчаянии. И не в силах понять Висконти. Сколько еще ему придется унижаться для того, чтобы получить его поддержку? Ему, человеку, при одном упоминании имени которого – были времена – Флоренция начинала дрожать! Ему, который принадлежал к одному из самых знатных и влиятельных из когда-либо существовавших родов. Ему, который сровнял с землей Вольтерру, Лукку и многие другие города. Ему, который всего три года назад изгнал Медичи из палаццо делла Синьория. И вот теперь он находится здесь. Разглядывает свое отражение в воде, загаженной потом этой развращенной свиньи, которая еще и помыкает им. Как бы ему хотелось перерезать эту заплывшую жиром глотку! Однако где бы он потом нашел солдат, в которых нуждается, чтобы вернуться во Флоренцию? Нет, проклятье, нет, он не может себе этого позволить. И чем раньше это поймет, тем лучше для него. Он и его бессмысленная гордыня! Следовало забыть об этом своем бесполезном высокомерии, принять покаянный вид и подчиниться воле герцога ради великой цели – вернуть свой город. И это вовсе не казалось невозможным: с Пиччинино, Шварцем и еще по меньшей мере тысячью копий он мог совершить что угодно. И хотя Филиппо Мария насмехался над ним и открыто выражал свое презрение, правда заключалась в том, что и у него имелся интерес изменить статус-кво: Венеция и Флоренция сжимали Милан в смертельном объятии, и займи он, Ринальдо дельи Альбицци, самую высокую должность в палаццо делла Синьория, герцогу был бы обеспечен необходимый союз, дабы расширить и упрочить его гегемонию, избежав таким образом угрозы со стороны Светлейшей республики. И это не считая того, что Козимо Медичи вместе с Франческо Сфорца строил коварные планы, намереваясь отобрать у семьи Висконти герцогство. Ринальдо следовало вести себя хитрей. Сделать вид, что подчинился, и тем самым обеспечить себе возможность отыграться и вернуться во Флоренцию. И все-таки каким же сложным был этот план. Потерять власть, подумал он, оказалось намного тяжелее, нежели не иметь ее никогда. А уж смириться с этим и вовсе невыносимо. Сжал кулаки, – ногти впились в ладони, расцарапав их до крови. Потом, в тишине, при свете факелов, блики от которых дрожали на поверхности воды, Альбицци поклялся себе, что сделает все, что от него потребуется, дабы вернуть то, что у него отняли. И если понадобится стать на колени, чтобы вернуть себе власть, ну так что же – он сделает это без колебаний. Рано или поздно он возьмет реванш. 40. Купол закончен Строительство завершилось. Козимо никак не мог в это поверить, и все же они находились здесь, в соборе, для того чтобы наконец освятить творение рук дерзкого архитектора. Конечно, не хватало венчающей купол лантерны, однако собор Санта-Мария дель Фьоре был почти готов. Филиппо Брунеллески воплотил в жизнь кажущийся невыполнимым проект. Евгений IV готовился приступить к церемонии освящения. Козимо посмотрел вверх и почувствовал, как у него начинает кружиться голова. Вопросы, на которые он не находил ответа, множились, словно набирающий силу поток. Ему даже показалось на мгновение, что его разум потонул в пучине тревожных мыслей. Говорили, что Филиппо, чтобы ровно укладывать кирпичи, натягивал веревку, которая шла из центра купола к его внешним границам, и таким образом ее можно было перемещать на триста шестьдесят градусов вдоль постепенно обретающей форму благодаря умелым рукам мастеров-каменщиков конструкции. По мере того как купол рос, веревка делалась все короче и становилась главным инструментом, позволяющим определить верный угол наклона и точное положение новых рядов кирпичной кладки. И сие означало, что длина каната должна была составлять по меньшей мере сто сорок локтей, учитывая размеры купола. Козимо подумал, что сами небеса пожелали появления этого чуда архитектуры и что именно они направляли Брунеллески, а иначе как бы простым смертным удалось создать это выходящее за границы человеческих возможностей творение. Как Филиппо удалось сделать так, чтобы натяжение настолько длинной веревки не ослабело и она не растянулась, приведя тем самым к неверным углам наклона и размерам? Ее натерли воском? Или, может, Филиппо использовал одно из своих хитроумных устройств? И самое главное, как удалось Брунеллески закрепить ее в центре громадной конструкции? Понадобился бы деревянный столб высотой по меньшей мере в сто восемьдесят локтей, чтобы добраться до самого верха. Не говоря уже о необычных, самых разнообразных форм, кирпичах, которые пошли на строительство: квадратные, треугольные, в форме ласточкиного хвоста, с окантовкой, – и все выполнены так, чтобы войти один в другой, следуя линиям и изгибам восьмиугольной громадины. Ходили легенды по поводу того, что у Филиппо закончился пергамент, на котором он чертил эти причудливые формы, и ему пришлось делать наброски на листах, вырванных из купленных специально для этого древних манускриптов. Однако все эти вопросы Козимо были обречены остаться без ответов! Во всяком случае, их не стоило ожидать от великого зодчего, с которого Козимо не сводил пристального взгляда: казалось, на церемонии присутствует только тело Брунеллески, потому как на лице его читалось привычно отсутствующее выражение, что, без сомнений, являлось свидетельством того, сколь глубоко разум гения был поглощен грядущими дерзкими проектами и идеями. И все-таки, после Господа, именно Филиппо являлся несомненным героем этого дня. И тем не менее он казался обычным зрителем, подмастерьем, очутившимся здесь по случаю. Он даже секунды своего времени не потратил, чтобы хотя бы попытаться одеться подобающим образом: явился в поношенной казакке грубой кожи и забрызганной вином кальцабраке. Дикие, лихорадочно горящие глаза придавали зодчему сходство с обезумевшей птицей. От гладкой лысой головы отражался проникающий в собор свет. А непроизвольно растянувшийся в улыбке рот открывал на всеобщее обозрение черные гнилые зубы. Козимо так и не понял этого образа жизни зодчего. Да и кто бы смог это сделать? Казалось, что время, которое Брунеллески уделял заботе о себе и своем теле, находилось в обратной пропорции с тем, что он посвящал своим проектам и их воплощению. В общем, другими словами, на внешний вид просто не оставалось времени. Словно искусство поглощало все силы зодчего, включая те, что требовались на то, чтобы выбрать себе платье или умыть лицо. Козимо еще раз посмотрел вверх. Ему вспомнилась болтовня мастеров и плотников – если верить их рассказам, каменщики сотнями находили пытавшихся угнездиться в тесные промежутки между кирпичами голубей и дроздов, а потом бросали их в кастрюли и готовили прямо на строительных лесах, устроенных между внешним и внутренним куполом. По крайней мере, пока ловить птиц не запретили специальным указом по причине того, что работники падали с лесов и разбивались насмерть. В общем, блуждая обращенным кверху взглядом по величественному куполу, Козимо каждой клеточкой своего тела ощущал, из какой сложной и необъяснимой природы материй состояло это чудо. Именно такой эффект каждый раз производило на него созерцание этого, казалось бы, неподвластного руке простого смертного творения архитектуры. Контессина взяла Козимо за руку, точно догадалась о его мыслях, об этом сладостном блуждании, которое, казалось, вело его к диалогу со сверхъестественными силами. И в некотором смысле, подумал он, так оно и было. Солнечный свет, создавая удивительный эффект, проникал через восемь расположенных в барабане окон: их затянули полотном тончайшего льна, дабы помешать прохладному мартовскому ветру и дождю повредить внутреннюю отделку собора. С главного алтаря, который формой был призван напомнить верующим храм Гроба Господня, расположенного непосредственно под огромным куполом, улыбался избравший несколько лет назад Флоренцию своей резиденцией папа. Джанноццо Манетти только что закончил восхвалять величие купола, произнеся речь, написанную специально для этого случая и озаглавленную Oratio de secularibus et pontificalibus pompis [55] . Кардиналы зажгли свечи, которые стояли перед двенадцатью деревянными статуями апостолов, выполненными Филиппо Брунеллески. Едва двенадцать язычков пламени начали ритуальный танец в наполненном благоуханиями цветов и ладана воздухе, как понтифик кивком пригласил хор начать песнопения: Гийом Дюфаи, дабы отпраздновать долгожданное освящение собора, специально написал мотет Nuper rosarum flores [56] . Удивительно чистые голоса певчих, следуя музыкальному рисунку смелого произведения, летели ввысь, а папа Евгений IV начал расставлять на алтаре реликвии, среди них палец Иоанна Крестителя и мощи Зиновия Флорентийского – покровителя собора Санта-Мария дель Фьоре. Мотет продолжался, голоса певчих плыли, растекались между сводами, созданными Арнольфо ди Камбио [57] ; они переплетались в этих чудесных, так удивительно спроектированных пространствах. Козимо ощутил, как его любимый город наконец наполняется гармонией. Впервые, после бесконечно долгих ста сорока лет, под сводами и куполом своего главного собора Флоренция представлялась ему не раздираемой распрями, а единым целым, где мысли и устремленья всех горожан слились в волшебный, ласкающий душу и взор унисон. Взгляд Козимо на мгновение приковали к себе ослепительно-белые лилии – их грациозные короны первыми украсили центральный и боковые нефы и главный алтарь: казалось, они распустились раньше времени, будто сама природа, пожелавшая внести лепту в день триумфа и радости, дала на то свое молчаливое согласие. Козимо теперь мог с уверенностью смотреть в будущее: он являлся полноправным правителем города и находился под защитой папы, с которым ему удалось за последние два года построить крепкие и искренние отношения. Старший Медичи перевел взгляд на свою семью. Контессина в платье цвета слоновой кости была дивно хороша, впрочем, как и Джиневра и их сыновья. Наверное, это отметил и Лоренцо, не сводивший глаз с близких. Песнопения продолжались. Что-то необычайно прекрасное было в этой мелодии, завладевающей сердцем и разумом. Козимо позволил прекрасным звукам увлечь себя и закрыл глаза. Как бы ему хотелось уметь написать подобной красоты музыку, он бы даже, наверное, отдал все, чем распоряжался их банк, лишь бы только ему удалось составить такой мотет или, скажем, торжественную мессу! Он почувствовал, как душа его взмывает над нефами, устремляется к барабану, потом выше, к самой верхушке купола. Мысли витают в воздухе, а напряжение, страхи, заботы как по мановению волшебной палочки исчезают. Козимо взглянул на Джованни и улыбнулся. У него имелись грандиозные виды на сына. Конечно, он очень любил Пьеро, однако старший не имел той решимости и настойчивости, коей обладал брат. Младший старательно и прилежно учился и, будучи далек от того, чтобы терять время в пустых мечтаниях, извлекал пользу из полученных знаний и уже проявлял себя внимательным и рачительным казначеем. Козимо подумалось, что жажда действовать, свойственная Пьеро, на деле являлась ответом на доставшиеся ему от природы слабое здоровье и хрупкое телосложение, из-за чего тот, похоже, очень переживал. Откровенно говоря, Козимо не сомневался, что болезненность и худоба крайне удручали его старшего сына и что втайне он из-за этого страдал. И все же, несмотря на мрачный и склонный к меланхолии характер, Пьеро много путешествовал и проявлял необыкновенные способности к изучению языков – в этом ему не было равных. С другой стороны, Козимо следовало быть реалистом: он солгал бы себе, ежели допустил бы мысль, что самые большие свои надежды возлагает не на Джованни. Он намеревался вскорости поставить младшего во главе филиала банка в Ферраре. А со временем сын мог бы сделать себе карьеру в политике. Джованни хорош собой, силен, высок и строен. Обладает живым темпераментом, острым умом… Если разобраться, пожалуй, единственная его ахиллесова пята – склонность к излишествам. С другой стороны, сын очень и очень нравится окружающим. Девушки строят ему глазки. Для такого дня Джованни выбрал небесно-голубое фарсетто: цвет удивительно шел к его озорному лицу, с которого вызывающе и с хитринкой смотрели огромные лучистые глаза; коротко стриженные волосы аккуратно причесаны – весь облик младшего отпрыска являл собой воплощение живости ума и жажды жизни, и потому личность его притягивала к себе немало взглядов. В общем, Козимо наконец чувствовал себя уверенным, защищенным, любимым, будущее сулило ему радужные перспективы – чего еще желать? Но именно в это мгновение, когда Козимо, позволив себе увлечься мелодией, предавался мечтам, он вдруг понял, что никогда прежде его представления о реальности так далеко с ней не расходились. Потому как его взгляд, скользнувший по толпящимся позади людям, уцепился за что-то блистательное и в то же время порочное. Поначалу он не сумел бы сказать, что привлекло его внимание, хотя какую-то долю секунды совершенно отчетливо видел нечто прекрасное и мрачное, манящее и тревожное, испускающее из глубины нефа дьявольский свет. Когда Козимо удалось приглядеться получше, сомнений не осталось; он вмиг ощутил, как вся его уверенность и определенность рушится. Как карточный домик, выстроенный для господской потехи придворным шутом. Потому как рядом с главным входом в Дуомо он увидел – в этом не было никаких сомнений – прекрасное и ужасное лицо Лауры Риччи. На мгновение его словно парализовало. Словно какая-то невидимая сила привязала его к земле. Как это возможно? Он прекрасно помнил пришедшее некоторое время назад письмо Людовико Мочениго, где тот извещал о побеге этой проклятой женщины из тюрьмы палаццо Дукале. Однако Козимо никак не ожидал, что она появится здесь – так внезапно и к тому же во время освящения собора. Нет, наверняка это видение не что иное, как плод его затуманенного мечтаниями разума; никакого другого рационального объяснения не существовало. Охваченный каким-то почти горячечным предчувствием, Козимо шепнул на ухо брату: – Я скоро. Предупредив Лоренцо, он поднялся со скамьи, которую занимали Медичи, молча пересек неф и, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания, добрался до главного входа, где он видел, или ему показалось, что видел, проклятую даму, связанную с Ринальдо дельи Альбицци. Однако там ее не оказалось. Конечно, Козимо не мог рассчитывать, что она будет его дожидаться. А с другой стороны, он и в самом деле видел ее или виной тому его больное воображение? А может, с ним сыграли злую шутку его потаенные страхи, в которых он не желал признаваться даже себе? Остановился. Еще раз обвел глазами всех, кто находился в соборе. Увидел бедняков, которые теснились на последних рядах скамей, тех, что оставались после распределения: самые первые предназначались для нобилей; те, что в центре, – жирным пополанам; за ними сидели тощие пополаны; и уже в самом конце – плебеи. Босые, в лохмотьях. Матери с изможденными лицами, прижимающие к себе, словно щенят, детей. И тем не менее в этом удручающем своей нищетой и бедностью зрелище было столько достоинства и благородства, что не могло не вызвать уважения и восхищения даже у самого циничного и безразличного из людей. Некоторых из бедняков Козимо знал: каждый день по мере сил пытался помочь им. Он посмотрел туда, где за широко распахнутыми дверьми собора толпились семьи менее удачливых плебеев: они не попали внутрь, однако не теряли надежды увидеть, как их жизнь озарит хотя бы искорка благословения папы, которое он раздавал во время освящения этого величественного дома Господня. Однако, сколько Козимо ни искал глазами, ему так и не удалось разрешить загадку. Возможно ли, что та проклятая дама ему только померещилась? Он перевел взгляд на площадь перед собором, туда, куда выходили распахнутые двери. Посмотрел на людей, которые толпились у выполненных в бронзе и покрытых золотом панелей работы Лоренцо Гиберти, украшающих Врата Рая восточного входа в баптистерий. И в этом море пребывающих в экстазе лиц с разинутыми от изумления ртами Козимо вдруг заметил зеленую вспышку кошачьих глаз. Ему показалось, что его ударили хлыстом по лицу. 41. В ожидании новой войны Четверо мужчин беседовали посреди поражающего монументальностью зала: высокие деревянные потолки, инкрустированные фризами с позолотой, жаровни, массивные серебряные канделябры, наполняющие пространство светом, стены, покрытые яркими гобеленами. Самый большой и заметный из них, на котором красовался герб Медичи – шесть красных шаров на золотом фоне, – находился в центре. Изысканную обстановку составляли искусной работы мебель, мраморные бюсты, а также множество подставок для оружия с алебардами и пиками. Четыре накрытых стола ломились от всевозможных яств и напитков: жаркое из ягненка и фазанов, паштет из дичи, сладости, сыры, фрукты, виноград, орехи, тортелли с красным картофелем, каштанами и местным пекорино, флорентийские креспелле с рикоттой и шпинатом. Слуг Козимо отпустил: не хотел, чтобы посторонние уши слышали то, что он и его гости собирались обсудить. – Я утверждаю, что мы идем к новой войне, в этом нет сомнений. Мало было Лукки, да и опыт с Вольтеррой уже забыт: Ринальдо дельи Альбицци жаждет схватки, жаждет ее более всех остальных. И ищет ее уже давно. А теперь еще эта женщина, которую видел Козимо! Венеция и Флоренция сблизились, и Милан решил помешать этому невыгодному для него союзу! Лоренцо негодовал: слова извергались из него, точно поток раскаленной лавы. Он устал от этой вечной неопределенности. От всех этих уверток, изгнаний – мер, которые никогда не разрешали проблемы на корню. Голос его звучал резко и гневно: казалось, вся досада и возмущение, накопившиеся за последние годы, вылились в эти утверждения. Безусловно, с того дня, как они вернулись из ссылки, ситуация решительным образом изменилась, однако сейчас подозрение, что Лаура Риччи шпионит за ними, вновь разожгло прежние страхи. Слишком хорошо они знали, на что способна эта женщина. Она и это исчадие ада Райнхардт Шварц: потому как там, где один из них, почти наверняка скрывается другой. – Если мы будем медлить и проявлять нерешительность, делу это никак не поможет, – продолжил он. – Флоренция ведет войну с Луккой уже десять лет, не получая при этом никакой выгоды. Никколо Пиччинино показал себя на голову выше всех своих противников: Никколо Фортебраччо, Гвидантонио да Монтефельтро. Даже Филиппо Брунеллески потерпел в войне с ним неудачу, затопив вместо города наши же войска. Я полагаю, что только вы, Франческо, сможете привести Флоренцию к победе. Сфорца пристально посмотрел в глаза Лоренцо. Младший Медичи говорил пылко и страстно, чем поразил его. Он так отличался от Козимо, который в эту минуту не сводил с капитана взгляда, словно намереваясь прочесть его мысли. Наблюдавший за беседой из угла зала лейтенант венецианской армии позволил себе кашлянуть. – Если разрешите, – вмешался он в беседу, – полагаю, что идея создания антигерцогской лиги является единственным возможным ответом на неуемные претензии Милана на сверхвласть. В конечном счете , rebus sic stantibus [58] , Филиппо Мария окажется взятым в кольцо: Венецией и Флоренцией с востока и юга, не говоря уже о Генуе – смертельном враге, которого он нажил после сговора с Арагоном, – с запада. И к тому же не является тайной, насколько вы близки с понтификом, – продолжил Людовико Мочениго, глядя на Козимо. – Если не ошибаюсь, именно в эти дни папа освятил собор Санта-Мария дель Фьоре? – Ничуть не ошибаетесь, – ответил Козимо. – Именно на этой церемонии я видел нашего заклятого врага в женском обличье. – Вы намекаете на Лауру Риччи? На женщину, которая сбежала из тюрьмы Поцци, воспользовавшись моим именем? – Не хотел напоминать вам об этом крайне огорчительном факте, однако да, я имел в виду именно ее. И нет никаких сомнений, что в настоящее время она находится на службе у Ринальдо дельи Альбицци и – согласно донесениям наших шпионов – является фавориткой Филиппо Мария Висконти, – объяснил Козимо. – Этот человек – безумец, – непроизвольно вырвалось у Франческо Сфорца. В его словах прозвучала какая-то фатальная нотка, словно он смирился с тем, что являлось неоспоримой очевидностью. – Пожалуй, вы правы, однако в его безумии есть определенный метод. И правда заключается в том, что сегодня он обыгрывает нас на всех фронтах, не говоря уже о недавней поддержке, предоставленной им Альфонсо Арагонскому в войне за престол Неаполитанского королевства, – настойчиво напомнил Лоренцо. – Поддержке, которая все же не помешала тому проиграть, – подвел черту Мочениго. – И следовательно, – произнес Сфорца, глядя на элегантного мужчину с небольшими усиками, который представлял Светлейшую республику, – как вы предлагаете поступить? – Буду с вами откровенен, капитан. Мы все знаем, что вас связывает с Миланом и с Филиппо Марией. Ни для кого не секрет, что несколько лет назад он предложил вам взять в жены свою дочь, Бьянку Марию, а в приданое к ней – свои владения в Кастеллаццо, Боско и Фругароло. Говорю это не потому, что позволяю себе вмешиваться в чужие дела, а дабы заметить, что самое важное сейчас, по моему скромному мнению, вести себя последовательно и честно. Правда состоит в том, что Висконти необходимо как можно скорее остановить. Прежде, чем станет слишком поздно. Ежели этому нашему союзу суждено состояться, то, учитывая входящие в него республики, ему было бы по силам добиться гегемонии на всем полуострове. На сей счет, полагаю, у вас нет никаких сомнений, или я ошибаюсь? – Вовсе нет, – ответил Сфорца. – Однако прежде всего, друг мой, – подчеркнул Козимо, – вам должно стремиться к тому, в чем вам до сих пор несправедливо отказывалось. Вы не упоминаете об этом, потому как вас словно бы пугает даже сама мысль произнести крамольные слова, и я понимаю вас; однако мне также известно, какие ловушки кроет в себе политика, и я не побоюсь отметить, что именно ваша фигура представляется мне, когда я думаю о Миланском герцогстве. Я уже говорил вам сие несколько лет назад и повторяю снова: когда и если вы пожелаете взять то, что принадлежит вам по праву, я и мой брат будем на вашей стороне. Лоренцо кивнул. – Друзья мои, – продолжил Козимо, – полагаю, пришло время прекратить междоусобные войны – только так мы сможем направить наше внимание и силы на достижение мира и созидание, потому как сии есть источник, питающий наше благоденствие и процветание. Сейчас… После изгнания Альбицци и Строцци, Флоренция наконец восстает из пепла: освящение собора Санта-Мария дель Фьоре является не чем иным, как первым шагом на пути, усеянном удивительными открытиями в науке, искусстве и познании мира. Однако, чтобы все это осуществить, должно наладить ситуацию и подчинить Лукку нашему господству. Капитан Сфорца лучше других знает, сколько уже тянется эта война: не погрешу против истины, если напомню, что около пяти лет минуло с того дня, как мы встретились в его шатре, положив начало нашей дружбе, в знак которой его войска оставили поле битвы. Он уступил нам без боя город, который по сей день так и не покорен. С другой стороны, мне совершенно ясно, что и Венеция нуждается в упрочении собственных владений на суше: известно, что Гаттамелата сражается с отрядами, посланными Висконти, неподалеку от Падуи и Пьове-ди-Сакко. И наконец, папа Евгений IV, вынужденный бежать из Рима, – несмотря на великолепный прием, который мы обеспечили ему во Флоренции, – также питает справедливые надежды на то, чтобы вернуться в Вечный город. – Предположим, мы все согласны с тем, что вы сказали, – вставил Мочениго. – Однако позволю себе спросить: к чему вы клоните? – К тому, что у каждого из нас имеются ясные и четкие цели, однако, взятые поодиночке, мы слишком слабы в сравнении с Миланским герцогством. Но если бы мы взглянули на это шире и попытались посмотреть немного дальше собственного носа, мы бы поняли, насколько полезнее действовать сообща. Думаю, сие стало бы решением всех наших проблем. В общем, готовы ли мы забыть о личных интересах ради общего блага и в то же время поставить на кон все, что от нас потребуется, дабы создать антигерцогскую лигу, которая, действуя в интересах того или иного ее члена, создаст условия для всеобщей стабильности, полученной благодаря усилению каждого из нас? Наступила тишина: вопрос словно повис в воздухе. Потому Франческо Сфорца решил положить конец сомнениям и колебаниям. – Козимо, благодарю вас за ваши слова. И позволю себе в таком случае, возможно, чрезмерную вольность, однако все же иду на это, осознавая риски: каким образом вы готовы поддержать мои притязания на герцогство? – Буду откровенен, Франческо, потому как желаю, чтобы между нами не осталось никаких недоговоренностей: всеми, какие только понадобятся, средствами. Говорю apertis verbis [59] : банк Медичи в вашем распоряжении. Мы готовы предоставить вам любую финансовую поддержку. Глаза Франческо Сфорца алчно блеснули. Козимо знал, перед чем тот не сможет устоять. Для этого требовалась не бог весть какая фантазия, но, как он и говорил, с этим союзом можно и нужно было действовать именно в этом направлении. Медичи не обладали военными талантами, однако стояли во главе огромной финансовой империи. Сфорца и его войско могли стать серьезной вооруженной поддержкой, у Венеции имелся выход к морю, а Рим с Евгением IV обеспечил бы союзу благословение и поддержку церкви. И соответствующее число солдат. Разве не так следует рассуждать монарху? Франческо Сфорца был поражен и впечатлен услышанным. А с другой стороны, как сумели бы Медичи оказаться на самой вершине власти, сделав Флоренцию своей синьорией де-факто, не обладая способностью смотреть на много ходов вперед, как это удавалось делать Козимо? – Согласен, – произнес он наконец, – вы правы. Как и пять лет назад, я говорю вам, что сегодня мы скрепляем союз, и сие означает, что связи, которые объединяют нас, делаются еще прочнее. Я без промедления приду к вам на помощь и ожидаю, что и вы будете готовы сделать то же самое, коли я обращусь к вам. Объединившись, мы сможем дать стабильность этим землям и лишить господства человека, чья не знающая границ алчность сравнима лишь с его безумием. Потому говорю вам: дерзнем же, будем сражаться до конца и постараемся вернуть долгожданный мир Милану, Венеции, Флоренции и Риму. Вместе мы сможем всё. В глазах Козимо Медичи промелькнула довольная искорка. – Да будет так, – произнес он, – и горе тому, кто встанет у нас на пути. 42. Яды и гадания Лаура сидела за столом, перед ней веером лежали карты Таро. Рядом находился Филиппо Мария Висконти, который точно зачарованный наблюдал за тем, как ее прекрасные смуглые пальцы с накрашенными пунцово-красными ногтями быстро перебирают карты, двигаясь так, словно плели из невидимых нитей сеть. Красота и голос этой женщины совершенно покорили герцога. Однако поразила его, даже потрясла, не только ее необычайно привлекательная наружность, но и исходившая от нее неуловимая аура проклятья и магии. Плененный темно-зелеными, с крапинками золотой пыли глазами Лауры герцог решил сделать ее своей особенной фавориткой сразу, как только она появилась во дворце. Не столько потому, что под ее взглядом все естество его начинало дрожать, а в жилах закипала кровь и что невыразимое желание, в котором сливались воедино грех и похоть, воспламеняло его члены, сколько из-за той таинственной и необъяснимой власти, что исходила от нее, делая его, Филиппо Марию Висконти, в некотором смысле ее рабом. Он не сумел бы объяснить, что за паутина чувств охватывала его при виде Лауры, однако же в ней и впрямь было что-то паучье: притягательность – пусть опасная и коварная, однако невероятно манящая и так отчаянно необходимая ему. Потому в это мгновение, как и каждый раз, когда они встречались, Филиппо Мария позволил себе утонуть в глазах Лауры, приготовившись – и даже выказывая нетерпение – выслушать ее предсказания и последовать ее советам, ибо свято верил в то, что эта женщина обладает способностью предвидеть исходы будущих сражений и влиять на дела земные, отправляя в мир иной неугодных с помощью своих настоев, отваров и зелий, которые она готовила по его просьбе, потому как верный себе герцог не намеревался сворачивать с пути зла и гнусных деяний, которых беспрестанно требовала его черная душа. В центре большого круглого стола лежали карты Таро – плотные, с великолепными рисунками, отделанные позолотой и фризами. Тот, кто придумал эти затейливые картинки, несомненно, знал толк в прекрасном. Вокруг карт – вереница бутылочек, колб и сосудов, наполненных разноцветными порошками, сухими цветами и травами, жидкостями, не имеющими запаха, прозрачными и тем не менее смертоносными, – они как нельзя лучше подходили для того, чтобы отправлять к праотцам предателей. Наряд для гадания Лаура выбрала черного цвета. Ее отделанное серебром и драгоценными камнями платье переливалось на свету. Расшитые жемчугом рукава из небесного цвета парчи, затянутые кожаными шнурками и оставлявшие оголенными плечи, придавали прекрасным рукам воинственное очарование. Зеленые глаза с длинными пушистыми, словно перья птицы, ресницами придворная отравительница искусно подвела черным. Пухлые алые губы накрасила чем-то темным, близким по оттенку к лиловому, из-за чего они стали свинцово-синими, хищными, готовыми вырвать у людей все их потаенные мысли. Впечатляющее зрелище. И находилась она здесь только для него. Филиппо Мария смотрел на нее не отрываясь; Лаура, которая за все это время не произнесла ни слова, тоже не отводила взгляда. И он молчал, однако в потаенных уголках его души звучала исполненная чувственности и желания песнь. – Прежде всего, – нарушила тишину Лаура, – желаю напомнить вашей милости, что то, что я читаю по картам Таро, никоим образом не является реальным будущим, а лишь тем, что мне удалось постичь за годы изучения оных, и потому слова, которые я произнесу, следует рассматривать лишь как интерпретации и мои ощущения от того, что пытаются рассказать нам изображения. Я не имею каких-либо притязаний на истину. Говорю вам сие, дабы просить вас о подобающих в такие, как это, мгновения холодности и спокойствии в выводах и умозаключениях. Знаю, вы полагаете, что я вижу в картах то, чему суждено случиться, однако предупреждаю еще раз: это не так. Не сводя глаз с герцога, Лаура открыла первую карту. – Мой господин, вы видите этого человека, он подвешен головой вниз, а его нога привязана к ветке? – спросила она, указывая пальцем на фигуру. Пурпурно-красный ноготь мелькнул в свете свечей и жаровен, расставленных в зале. Из камина, где мерно потрескивало пламя, в то же мгновение послышался то ли вой, то ли рычание, однако звуки сразу же затихли. Филиппо Мария молча кивнул. – Повешенный держит руки за спиной. Как вы можете видеть, лицо его спокойно, расслаблено, в выражении нет ни страха, ни неуверенности. Несмотря на то что изображение наводит нас на мысль о мучении, не следует останавливаться на первой интерпретации: она – лишь упрощенное заключение, основывающееся на том, что различимо глазу; выражение лица юноши – вот что должно принудить нас к размышлениям. Он, несомненно, представляет собой жертвенность, однако также и принятие грядущих изменений. Сия загадочная фигура указывает на выбор, который ведет к радикальным изменениям, к обновлению самих себя. Карта вышла прямо, и значит – сомнений в смысле ее подсказки нет. – Возможно, она намекает на нашу встречу? На то, что я чувствую в себе перемены с того дня, как встретил вас, мадонна? Лаура, казалось, задумалась на мгновение. – Спору нет, ваша милость, возможно, и так, однако… только потому, что вы считаете, что наша встреча изменила вас, как мужчину, и дабы помочь направить ваши решения… – Лаура заколебалась, однако потом продолжила: – Могу ли я говорить с вами откровенно? – Не только можете, а только так и должно поступать, я требую! – Голос Висконти гремел в большом зале. – Повинуюсь, ваша милость. Полагаю, что предупреждение, которое дает нам сия карта, состоит в том, чтобы вы заняли иную позицию в ходе ожидающей вас войны. Нам известно, сколь непостоянны и переменчивы союзы; именно на нескончаемой игре партий и коалиций ваша милость всегда строили свою удачу: по большей части принимая неожиданно сторону противной фракции и делая это, несомненно, очень хитроумно и не гнушаясь никакими средствами, однако в долгосрочной перспективе беспрестанная переменчивость может обернуться против вас. Посему делайте выбор. У вас наконец есть люди, способные обеспечить вам победу. – Никколо Пиччинино? Командующий моей армией? – Не только. – Кто еще? – Вспомните о том, кто более всех помог вам в последней кампании против генуэзцев и венецианцев. Человек, которого вам представили не так давно. – Райнхардт Шварц? – Совершенно верно, ваша милость. Именно он и Никколо приведут вас к победе при условии, что вы решите – как следствие такого выбора – отказать во дворе Сфорца и приготовиться дать отпор вашим врагам, которые хотя и хорошо организованы, однако же одолеть вас им не под силу. Во всяком случае, так подсказывает мне Повешенный. Однако посмотрим… – Лаура открыла вторую карту. Висконти увидел одетую в темно-синий наряд девушку с золотыми волосами; ее голову венчал венок из цветов, лепестками которых было усыпано платье красавицы. Ее изящные руки лежали на массивной львиной морде. Царь зверей оскалился, показывая хищные клыки, и гордо поднял голову с пышной волнистой гривой. Однако зверь вовсе не выглядел опасным и кровожадным, напротив – вид его, казалось, говорил о кротости, мягкости и даже нежности в отношении девушки. – Карта Силы, – продолжила Лаура. – На сей раз, однако, она вышла перевернутой. Как вы изволите видеть, ваша милость, непривычный союз девушки и льва говорит нам не о конфликте, а, скорее, о гармонии; и сие можно трактовать как совет: прибегая к силе, в равной мере использовать как разум, так и – ежели понадобится – беспощадную жестокость, не забывая при этом, что главенствует над ней всегда трезвый расчет. Потому как гнев и жажда крови затуманивают разум и ведут к поражению. Сие означает, что даже в твердости и непреклонности вам должно подсказывать вашим людям не забывать о сострадании и прощении. Не потворствуйте тому, чтобы они предавались насилию и грабежу. Алчность и ненасытность всегда оказываются худшим из вложений, потому как именно из-за них теряется поддержка населения в завоеванных землях. – Значит, по-вашему, я должен ограничить мой кровавый темперамент, неизменными герольдами коего являются мои солдаты? – Именно так. – Вы уверены, что это необходимо? – Как я уже сказала, мой господин, карты – ненадежный советчик. В этом смысле яды заслуживают доверия куда больше. В гадании всегда существует элемент случайности, к тому же, как я вам говорила, я не даю никаких предсказаний, а лишь пытаюсь трактовать увиденное. Однако нет сомнений и в том, что карты имеют свой язык. И что подсказки, которые содержатся в их посланиях, дают преимущество тем, кому удается понять их скрытый смысл. Обмануть вас не является моей целью. Я говорю лишь то, что знаю, пытаясь вместе с вами соотнести символы с действительностью. Вы никоим образом не обязаны прислушиваться к моим словам. Однако все же попробуйте сделать усилие и понять, есть ли в них смыслы или намеки, которые, по вашему мнению, в вопросах насущных попадают в точку. Голос Лауры казался Филиппо Марии сладкой музыкой. Хриплые, чарующие нотки, звучащие в нем, пленяли его и вынуждали молчать. Он понимал, что ощущение это являлось плодом собственного самовнушения. И все же не мог ничего с этим поделать. Всю неделю с нетерпением дожидался минуты, когда встретится с Лаурой и она погадает. – Как вы сочтете нужным себя вести, решать вам, однако знайте, что, даже если в знаке, данном картами, есть хотя бы капля правды, а проверить это, пока событие не случится, нет способа, – не прислушаться к подсказке может дорого вам обойтись. А значит, делая выбор, будьте чрезвычайно осмотрительны; тем более что карта Силы вышла перевернутой, что подтверждает присущую вам неспособность держать в узде буйную сторону вашей натуры. Сочетание неуверенности и жестокости, преобладающее в вашем темпераменте, ведет к чрезмерной импульсивности, что может навредить вам. Есть вероятность, что непоправимым образом. Ваша агрессивность способна также повлиять отрицательно и на отношения с окружающими – перевернутая карта Силы указывает на неспособность быть счастливым и находиться в состоянии безмятежности и покоя, что может отдалить вас от некоторых людей. – Продолжай! – Герцог сгорал от нетерпения; голос его дрожал, в нем, как у капризного ребенка, сквозили гневные и обиженные нотки. Лаура перевернула третью карту. Вышла Смерть. В расширившихся глазах герцога блеснул всепоглощающий животный страх. Изображение на карте действительно производило жуткое впечатление. Верхом на угольно-вороной лошади с лоснящимися боками восседал желтый скелет. Казалось, что разгоряченный конь появился прямо из преисподней. Он топтал отсеченные головы, которые Смерть сгребала косой с длинным деревянным черенком и большим изогнутым лезвием. Зрелище было настолько отвратительным, что кровь стыла в жилах. Почувствовав страх герцога, Лаура начала успокаивать его. – Смерть, ваша милость, сама по себе не является отрицательной фигурой. Вернемся еще раз к тому, что сообщил нам Повешенный: я хочу сказать, что смысл последней карты следует толковать как конец, который несет с собой ростки изменений и обновления. Тем паче что карта вышла прямо. Конечно, заключенный в ней смысл неоднозначен и покрыт завесой тайны, и потому она в любом случае остается символом хрупкого равновесия, резких перемен, с которыми непросто справиться. И сие подтверждается в свете того, что я говорила о карте Силы. Лично я полагаю, что приближается день очень важного сражения. – И когда оно случится? В глазах Филиппо Марии читалась настороженность, смешанная с безрассудством; взгляд его метался, словно пытаясь отыскать невидимую угрозу. Он стал похож на перепуганного ребенка. Лауре были знакомы перемены настроения герцога: обыкновенно они заканчивались истериками, после которых следовали внезапные вспышки гнева. И ее слова вели Висконти прямехонько к такому исходу. И все же он настаивал на том, чтобы она продолжала, уговаривал ее всеми возможными способами. Потому, несмотря на последствия, Лаура решила удовлетворить его любопытство. Знала, что ее роскошный образ жизни при дворе зависит от душевного спокойствия герцога, а оно, будучи извращенным и больным, питалось именно этими щекочущими нервы гаданиями, а еще созерцанием Лауры в те часы, когда она готовила яды. Жизнь преподала ей достаточно уроков, и потому чрезмерная щепетильность не относилась к числу ее добродетелей. Она поступит так, как делала всегда. – Карты не показывают мне день, ваша милость, однако чувствую, что, когда он придет, мы узнаем его: это будет решающий час, и тогда вам и вашим солдатам понадобятся все те благородные качества, о которых мы говорили. – Открой последнюю карту, – прохрипел герцог срывающимся от волнения голосом. Глаза его широко открылись, а зрачки сузились до размера булавочной головки. Лаура перевернула последнюю карту Старшего Аркана. – Дьявол, – она произнесла это слово, и в сердце кольнуло. Лаура явственно ощутила, как что-то странное растекается в воздухе, наполняя его тревогой и пожирая прежнее спокойствие. Она не могла объяснить, что это, и все же чувствовала, как невидимый глазу мрачный тягучий поток – словно раскаленная лава, уничтожающая все на своем пути, – вдруг решил унести в небытие безмятежность, оставляя после себя леденящее чувство пустоты и безысходности. – По счастью, – облегченно выдохнул герцог, – он вышел прямо. – Увы, ваша милость, Дьявол – единственная карта Таро, которая подчиняется иным правилам, нежели все остальные. И сие означает, что, если он выходит прямо, как в нашем случае, имеется только одно толкование: тьма, слабость и всепоглощающий страх от нежелания взять на себя ответственность. Дьявол извещает, что грядет страшная трагедия, и исходит она от нашей трусости и неспособности противостоять невзгодам, которые встретятся на пути. Герцог задрожал. Встал, пошатываясь, из-за стола и потерял равновесие. Не удержавшись на ногах, упал на холодный мраморный пол. И разразился рыданиями. Он был похож на незаслуженно обиженного и стыдящегося своих слез ребенка: захлебывался плачем, всхлипывал, дыхание перехватывало, и от этого его плечи подергивались мелкими судорогами. Лаура поднялась со стула, подошла к нему. – Ваша милость, – прошептала нежным и ласковым голосом. – Ваша милость, идите ко мне, ну же, мужайтесь, вам нечего бояться. Филиппо Мария Висконти повернулся к ней. Лаура увидела, как от плача прерывистыми, тяжелыми вздохами вздымалась его грудь, как судорожно, словно в ознобе, вздрагивало тело. Какое-то время он не сводил с нее глаз. Потом понемногу стал успокаиваться. Ползком подобрался к ее ногам. Нелепый и безумный, каким мог быть только он. Прижался к этой удивительной женщине, которая находилась рядом и давала ему все то, в чем он отчаянно нуждался. Она была его спасением, единственным созданием, способным понять и простить его. Он приник к ней всем телом. Забылся в ее роскошных, пленительных формах. Близость Лауры, точно живительный бальзам, успокоила герцога и почти осушила его слезы. – Ангел мой, поцелуйте меня, – простонал он. Она приблизила свои прекрасные, соблазнительные губы к его. Филиппо Мария припал к ним: сначала нежно и осторожно, потом все алчнее и ненасытнее, пока, наконец, его испуганно дрожащий рот не впился с похотливой необузданностью в очаровательный ротик Лауры. Огромный язык герцога протиснулся между ее бархатными губами. Нашел язык Лауры и обвился вокруг него мертвой хваткой, словно змея. Прекрасная отравительница гладила его по голове. А Филиппо Мария погрузился в мир сладостных грез, пытаясь забыть в любовных утехах слова предсказания, которые тревожным колоколом звенели у него в ушах. Страх, страдание и наслаждение. Звучало как рецепт яда. Самого действенного из всех. Лаура знала толк в этих ингредиентах, потому как сколько помнила себя – испытывала на себе их действие. Жирные руки начали развязывать шнурки ее платья. Нетерпеливо, жадно. Словно, снимая с Лауры одежду, герцог мог заполнить ею свое опустошенное и бесчувственное сердце. Он пожирал глазами ее обнаженное тело. Держа по-прежнему хищный язык у нее во рту. А с ним туда проникал отвратительный запах гнилых зубов. И стоны: отрывистые, болезненные, похожие на хныканье перепуганного, испорченного ребенка. Слезы, которые все еще текли из глаз Висконти, смачивали ее смуглую, бархатную кожу. Похотливые руки в безумном порыве смешанной со страхом ярости исследовали ее тело: сдавливали, мяли, сжимали, щипали. Лаура не сопротивлялась. Это не причиняло ей боли. Вернее, не более того, что ей уже довелось испытать. Она лежала на холодном, как лед, мраморном полу, в то время как герцог развязывал лиф ее платья. Перемешанные с ужасом, охватившим его после того, что открыли ему карты, сладострастные придыхания и постанывания – все в нем внушало отвращение и гадливость, однако не более, чем она сама, согласившаяся на любой, пусть даже самый гнусный компромисс, лишь бы сохранить – где-то в самом дальнем уголке души – что-то вроде похожего на любовь чувства. Она ощущала себя потерянной без Райнхардта и готова была пойти на что угодно, только бы находиться рядом с ним. Что-то уже очень давно сломалось в ней, и потому сейчас слюни, которые пускал герцог, его сперма, запах гнилых зубов – все это было не более чем прихотливой шуткой странствующего комедианта, который не упускал случая поглумиться над ней. Взор Лауры затуманился. Она уронила правую руку и позволила забравшемуся на нее Филиппо Мария делать все, что ему заблагорассудится. Посмотрела на закрытую дверь. Улыбнулась. Знала, что никто не войдет. Вонзила ногти в спину герцога. И отдалась ему, совершая приподнятыми ягодицами телодвижения в такт его неистовым, безумным толчкам. Февраль 1439 43. Непростое решение Лоренцо смотрел на брата. Все еще не мог поверить. – Ты отдаешь себе отчет, что мы оплатили путешествие семисот греческих прелатов и мыслителей, дабы перенести епископальный собор из Феррары во Флоренцию! Надеюсь, у тебя имелись веские причины, чтобы сделать это, потому как, клянусь тебе, я не в состоянии понять причин такого расточительства. По моему разумению, мы слишком неоправданно рискуем на этот раз. – В голосе Лоренцо слышались недоумение и гнев. – Зачем нужны подобные траты и усилия? Только не говори мне, что ты и в самом деле веришь в возможность объединения Римской и Константинопольской церквей! – Не все обстоит так, как видится тебе, – пристально взглянув на брата, ответил Козимо. – Не говори загадками! Мне пришлось ехать в Феррару на аудиенцию к папе, дабы вести с ним по меньшей мере странные переговоры, умоляя его принять предложение, от коего даже безумец не смог бы отказаться; а теперь скажи мне, что у тебя есть более значительный проект, чем тот, о котором я только что упомянул! Только скажи мне об этом сейчас, поделись со мной своими секретами. Я этого заслуживаю! Хотя бы потому, что я твой брат… Козимо вздохнул. – Лоренцо, прошу простить меня. У меня и в мыслях не было обидеть тебя, я не вполне ясно изложил тебе свои соображения по одной простой причине – поскольку считал крайне важным действовать как можно быстрее. Ты прав! Однако мы не могли рисковать и потерять такую благоприятную оказию, как эта, понимаешь? Ведь речь идет о встрече, цель которой объединить католическую и православную церкви, приблизить греческую доктрину и культуру и римскую богословскую мысль. Такие люди, как Виссарион Никейский [60] , относятся к последним гуманистам Византийской империи, понимаешь? Константинополь рискует оказаться в руках неверных османов, потому на этом церковном соборе, где будут обсуждаться принципиальные разногласия и возможные уступки, в действительности будет предпринята попытка навести мосты между культурами, которые позволят изменить ход истории, участниками чего мы являемся. Во всяком случае, отчасти. Лоренцо покачал головой. – Иногда мне кажется, что твоя вера в спасительную силу искусства слишком уж чрезмерна. А эта твоя страсть к коллекционированию манускриптов и древних рукописных книг: набить в такой огромной, что и представить себе невозможно, библиотеке все шкафы древними пергаментами и свитками – сие выше моего разумения. Я все время задаюсь вопросом: а любишь ли ты еще что-нибудь столь же сильно, как науки и искусства. Я не говорю, что тебе надлежит отказаться от них: знаю, насколько работы по реставрации и сохранению дворцов и церквей способствовали росту престижа и укреплению влияния нашей семьи… Однако, проклятье, семьсот человек, Козимо, семьсот человек – это же целая армия, ты это понимаешь? В черных глазах Козимо вспыхнули искорки. – Отлично сказано, брат! К чему тратить те же деньги, дабы финансировать войны и нанимать солдат? Неужели флорины должно расходовать только для того, чтобы сеять смерть и разрушение? И почему бы не сделать Флоренцию центром собора, который войдет в историю? Представляешь, насколько это сблизит нас с папой? Тебе отлично известно, что Мартин V вовсе не облегчил нам задачу. Теперь же, с Евгением IV, отношения с Папским Престолом стали тесными и доверительными. – Еще бы, посмотри, сколько мы для него сделали! – А по-твоему, мы должны были позволить собору состояться в Ферраре, где свирепствует чума? – Разве я это сказал! Я бы даже в шутку себе такого не позволил. Я же не идиот! Невысокого же ты мнения о моих умственных способностях! Козимо примирительно поднял руки. – Хорошо, хорошо. Ты прав. Тогда поразмысли вот о чем… – не отступался он. – Ты представляешь, насколько расходы, которые мы понесем, умножат в ближайшее время нашу выгоду? Попробуй подумать не только об индульгенциях, а и о значении, кое будет иметь через месяц, год или, может, два тот факт, что мы принимали в нашем городе не только папу – такое уже случалось, – а и верховных иерархов греческой церкви, и что благодаря нам состоялась встреча двух культур и проведению собора ничто не препятствовало! Ты осознаешь, какую службу это нам сослужит? Я скажу тебе, дорогой брат! Когда настанет час пойти войной на герцога Миланского, который отправляет своих хищных псов Никколо Пиччинино и Ринальдо дельи Альбицци жечь и опустошать наши земли, на нашей стороне будут не только Сфорца и Венеция, а также и армия понтифика. И, учитывая, до чего довел нашу Республику этот проклятый Филиппо Мария Висконти, позволю себе заметить, что поддержка папы Евгения IV будет иметь решающее значение! Теперь ты понял? Потому прости, коли я вел себя загадочно, сожалею и прошу прощения, однако, как видишь, нельзя было терять ни минуты! – Не думаю, что сие в достаточной мере оправдывает… – возразил Лоренцо. – Ты прав, действительно, это только то, что лежит на поверхности. А ты задумывался о том, кто сейчас, пользуясь выходом к морю, извлекает выгоду из торговли с Византией, а следовательно, и со всем Востоком? – Венеция и Генуя, – тотчас ответил Лоренцо. – Именно так! Торговцы! Или, может, правильней будет сказать – пираты! Люди настолько изворотливые и беспринципные, что, не колеблясь, обескровят наш город, да что я говорю – всю Тоскану! И ты в самом деле полагаешь, что я стану сидеть сложа руки и наблюдать за этим? Что мы будем сидеть сложа руки? Ну уж нет! Наш город сейчас имеет достаточное влияние на Пизу, и мы можем получить желанный выход к Средиземному морю. Ты же не думаешь, что, наладив морские пути с далеким Востоком, мы повредим нашим торговым делам? И, возвращаясь к тому, с чего я начал, ты считаешь, что оставить Византию Османской империи, позволив мусульманам получить контроль над проливами, это и правда умный ход, который позволит сохранить наш построенный с таким трудом западный мир? Единственная действительно серьезная проблема – это то, что западные королевства и синьории, герцогства и монархии разрозненны, разобщены, раздроблены. И потому нуждаются в объединении! Произнося эти слова, Козимо смотрел прямо в глаза брату, словно бросая вызов: пусть попробует утверждать обратное. В библиотеке, где происходил этот разговор, воцарилась звенящая тишина. Лоренцо несколько мгновений молчал. Выжидал, перед тем как ответить: он наконец осознал, что задуманное братом не только направлено на общее благо и принесет пользу и выгоду всей семье, но и, несомненно, требует огромной силы духа и необычайной быстроты принятия решений. Учитывал Козимо и внешние обстоятельства: Франция и Англия оправляются от длившейся бесконечно долгие сто лет войны. Германия, раздробленная на множество королевств, княжеств, графств и вольных городов, не представляет собой надежной политической силы. Войны – без особенного успеха. да и то лишь друг с другом за контроль над торговыми путями – в состоянии вести только Генуя, Милан, Венеция, Флоренция, Рим и Неаполь. В общем, все настолько заняты междоусобицами, что даже не осознают, насколько серьезной стала угроза со стороны Османской империи, способной положить конец Восточной Римской империи, если ей удастся захватить Константинополь. – И что? – внезапно нарушил тишину Лоренцо. – Что ты намереваешься делать? Поддержать крестовый поход? – Да, если будет нужно. Однако пока я хотел бы лишь заручиться поддержкой папы в войне против Милана и, как следствие, убедить его назначить дружественного нам епископа в Тоскане: кого-то, кто стал бы идеальной духовной скрепой между Флоренцией и Римом. У тебя есть лучшие предложения? Глубоко вздохнул. – Хорошо. Я понял, – улыбнулся Лоренцо, протянув брату руку. – Ты все сделал правильно, только… Мне бы хотелось участвовать в принятии решений. Ты знаешь, сколь велика моя вера в правильность твоих действий, я и сам отдаю всего себя, дабы семья наша процветала, потому прошу тебя: всегда, когда возможно, делиться со мной своими планами. Я провел переговоры, доверившись тебе, и без колебаний сделал бы это снова, однако прошу тебя – в следующий раз ставь меня в известность о соображениях, которыми ты руководствуешься. Козимо обнял его. – Ты не представляешь, насколько спокойнее я чувствую себя, слыша от тебя слова прощения, – обратился он к брату. – Никогда, даже на долю секунды, мне не приходило в голову действовать в одиночку, не посоветовавшись с тобой, однако события развивались так стремительно, что я не располагал временем для обсуждений и объяснений. Мы не могли ждать, и ты провел огромную работу в Ферраре. И не сомневайся: я прекрасно понимаю, как велик твой вклад в успех этого дела, и я далек от того, чтобы недооценивать это. – Даже когда ты занят беседами с твоими любимыми художниками и скульпторами? – с улыбкой спросил Лоренцо. – Даже тогда, – подтвердил Козимо. – И сейчас? – спросил Лоренцо. – Что ты хочешь этим сказать? – Ну как что: сейчас, когда Флоренция стала местом проведения церковного собора… – Мы будем присутствовать везде, где получится. – Одна-а-ко… Ты же знаешь, что я ничего не смыслю в этом. – Неправда. И в любом случае с нами будет Марсилио Фичино [61] . Трудно найти человека, который знал бы греческий и латынь лучше, чем он. – Если мне не изменяет память, ты тоже неплохо владеешь латынью. – Мне до него далеко. – Хорошо, сдаюсь. Я уже понял. Буду там в качестве наблюдателя. Никколо Пиччинино скакал во весь опор, словно за ним по пятам гнался сам дьявол. Шпага сверкала на солнце; а на лице капитана всякий раз, когда он настигал противника, появлялась жестокая ухмылка: ему доставляло наслаждение наблюдать за тем, как сраженный солдат падает на землю, а после топтать его копытами своего коня. Этот человек был настоящим капитаном удачи, и Райнхардт Шварц не сомневался: даже в аду ему не нашлось бы места. А что более всего поражало, так это с какой легкостью и безропотностью подчинялись ему солдаты. Пиччинино, сбежавшему после осады Вероны, удалось организовать своих людей, и за одну только ночь они выстроили мост из лодок, который связал берега реки Адидже. Так что при необходимости капитан смог бы обеспечить себе пути отхода или дождаться подкрепления и пополнения запасов. А сейчас он устроил кровавую бойню венецианским морякам, которые из-за образовавшихся на поверхности реки ледяных торосов оказались в положении живых мишеней. У галеонов, застрявших ниже по течению и лишенных возможности маневрировать, не было никаких шансов обеспечить своим солдатам прикрытие огнем, используя пушки, дальности которых не хватало даже на то, чтобы царапнуть противника. Удача? Однако, как известно, удача улыбается смелым. А Пиччинино смелости было не занимать. Он не прятался за чужими спинами и храбро бросался в атаку, глядя смерти в лицо. И его солдаты шли за ним, получая после нередко случавшихся набегов богатую добычу, которую капитан, впрочем, большей частью присваивал себе. Стрелки беспощадно истребляли находившихся в лодках моряков, поливая их свинцом из своих ружей; с теми, кто уже высадился на берег Адидже, Пиччинино намеревался покончить с помощью кавалерии. И хотя он отдал приказ оставить некоторых венецианцев в живых, холодные воды реки уже алели от крови. Райнхардт услышал свист пролетевшей рядом стрелы. Атаковал лучника, пытавшегося застать его врасплох, отрубив ему шпагой руку, в которой тот держал лук. Из культи фонтаном брызнула кровь. Венецианец издал отчаянный крик. Шварц продолжил скакать. Потом резко натянул поводья и остановил коня. Тот встал на дыбы, перебирая передними ногами в воздухе. А едва его копыта вновь коснулись болотистой земли речного берега, Шварц повернул назад и снова пустил коня галопом. Венецианец, зажимая левой рукой культю, упал на колени. Увидел стремительно приближающегося всадника. Закрыл глаза, покорно дожидаясь смерти. Конь скакал все быстрей, и в ту минуту, когда он поравнялся с коленопреклоненным противником, Шварц взмахнул на скаку шпагой и нанес страшной силы удар, перерубив солдату шею. Венецианец завалился вперед. Кровь из его раны смешалась с прозрачной, ледяной водой Адидже. А отовсюду неслись отчаянные стоны взывающих о помощи раненых, которые тонули в возбужденных криках жаждущих крови солдат, выступающих под знаменем с бисционом Филиппо Марии Висконти, которое устрашающе развевалось на стылом ветру холодного январского дня. 44. Архиепископ Никейский Козимо вышел из дома ранним утром. Хотя стояли холодные зимние дни, улицы Флоренции переполняла совершенно особенная энергия. Всего неделю назад, двадцать седьмого января, из Феррары с частью свиты прибыл понтифик. День объявили нерабочим: дабы позволить всем гражданам участвовать в пышных празднествах. Для Евгения IV речь шла не об обычном визите, а о триумфальном возвращении в город, давно уже ставший для него вторым домом. Флоренция устроила папе грандиозный прием и теперь готовилась шумно приветствовать греческую делегацию патриарха Константинопольского Иосифа II, который должен был на днях прибыть в сопровождении тридцати епископов и всего Папского двора с более чем пятью сотнями солдат. После него ожидался приезд базилевса – императора Константинопольского Иоанна VIII Палеолога. Чтобы оказать им достойный прием, Леонардо Бруни готовил торжественную речь на греческом языке. Однако сейчас Козимо, которому благодаря ходатайству папы удалось добиться встречи с одним из выдающихся представителей греческой церкви, уже прибывшим в город, спешил в направлении Сан-Лоренцо. Войдя в церковь, он без промедления направился к сакристии, где покоились его отец и мать. Козимо всегда, когда представлялась оказия, приходил сюда, чтобы рассказать им о том, что его волновало, потому как только здесь чувствовал, что в состоянии удержать прошлое, которое, даже несмотря на беспощадный ход времени, он никогда не сможет забыть. Еще не так давно он боялся, что из-за неумолимого течения дней память однажды начнет слабеть. Что образы отца и матери поблекнут, станут едва различимыми. Однако сейчас Козимо мог утверждать, что этого не случилось. Он не забыл их. Ни одной черточки. И сакристия, и фамильная гробница, расположенная прямо под алтарем, играли важнейшую роль в его желании сохранить память о них. Войдя в сакристию, Козимо обнаружил, что тот, с кем он собирался встретиться, уже ожидает его. Облик греческого иерарха поразил старшего Медичи: возможно, потому, что, готовясь увидеть утонченного интеллектуала, служителя церкви, представлял его себе совсем иначе: высоким и худым. Однако Виссарион Никейский совсем не походил на тот идеальный портрет, который нарисовал себе Козимо, – архиепископ оказался внушительного вида мужчиной: статным, мускулистым, с широкими плечами. Одежда его состояла из темной рясы, отделанной золотой вышивкой и драгоценными камнями. Подбородок скрывала густая окладистая борода, которая расходилась двумя острыми, похожими на лезвие ножа, кончиками; вспыхивающие, когда видели что-то, заслуживающее их внимания, черные глаза походили на пуговицы из оникса. Папа Евгений IV подвел Козимо к верховному иерарху и представил его как правителя Флоренции, человека образованного и мецената, подчеркнув, насколько щедр его вклад в то, что собор состоится в одном из самых прекрасных городов мира. Для Медичи греческий священнослужитель являл собой одного из последних герольдов накопленных знаний и византийской культуры Восточной Римской империи. Виссарион Никейский приезжал в Феррару годом раньше в сопровождении кардинала Николая Кузанского. Говорили, что он сторонник так называемой партии объединения – горстки истинно верующих людей, которые все еще мечтали об унии между церквями и примирении латинян и византийцев, даже несмотря на то что на их родине с этой позицией категорически не соглашались монахи и большая часть представителей греческой церкви. Час настал. Козимо, которому показалось, что архиепископ готов пристально смотреть ему в глаза ближайшие пару часов, так и не произнеся при этом ни слова, попытался разбить лед. Заговорил на латыни: – Ваша милость, ваше присутствие является невероятной честью для меня и нашего скромного города. Я всей душой поддерживаю дело, о котором вы так радеете, и питаю самые искренние надежды, что сей собор поможет сблизить наши церкви. Виссарион улыбнулся: в его глубоких черных глазах заблестели приветливые искорки. – Мой добрый друг, – отвечал он, – я чрезвычайно рад познакомиться с человеком, поддерживающим латинян в сей унии. Признаюсь, мне горько и больно видеть, что разногласия между Римом и Византией, препятствующие объединению наших конфессий, кажутся пока непреодолимыми. Козимо опечалился, уловив горькие нотки в словах архиепископа Никейского. Ему захотелось узнать, что же происходит, и вместе найти – если это возможно – решение, кое позволило бы прийти к согласию или хотя бы наметило пути, ведущие к нему. – Позволю себе спросить, ваша милость, что вынуждает вас так думать? – Видите ли, разъединение наших церквей не столько связано с вопросами доктрин. В общем, не столько дискуссия на тему филиокве – добавления латинянами в никео-константинопольский Символ веры формулы об исхождении Святого Духа от Отца и Сына, – составляет истинную проблему всего диспута. – В самом деле? – Козимо не очень разбирался в богословских вопросах, однако через своих информаторов пристально следил за тем, что происходило на соборе в Ферраре. И полагал, что краеугольным камнем разногласий и основной причиной бесконечных дискуссий между латинской и греческой церквями является утверждение, что Святой Дух исходит от Отца и Сына, внесенное в никео-константинопольский Символ веры. – Видите ли, по этому вопросу, говоря по правде, никто не намеревается возражать, при условии что не изменится формальное примирительное выражение никео-константинопольского Символа. Однако, друг мой, то, что на самом деле меня удручает в формальном объединении двух церквей, – это остающийся за рамками заседаний вопрос, который включает в себя сложнейшие политические и культурные аспекты, уходящие своими корнями в глубину веков. Изумление Козимо нарастало. И он решился говорить откровенно. – Я полагал, что причины диспута не связаны с политикой. – Друг мой, конечно же, догматические дискуссии имеют большое значение. Тем паче что к уже упомянутому мною вопросу добавляется еще один: ежели римская церковь может в одностороннем порядке изменить общий для всех христиан Символ веры, одобренный Вселенскими соборами, вставив филиокве , то тогда она дойдет до утверждения де-факто своего главенства, что, совершенно очевидно, является неприемлемым. А как следует относиться к тому, что Запад оставил на произвол судьбы и даже, хуже того, разрушил за последние века, в особенности своими крестовыми походами, такой город, как Константинополь, так и не защитив последний оплот Восточной Римской империи от берущих его в кольцо османов? По-вашему, разве эти причины не являются более чем достаточными, дабы оправдать чувство отторжения, если не сказать более – ненависти, питаемое многими монахами, иерархами и архонтами, живущими в наших землях? Человек, который сейчас говорит с вами, относится к тем, кто более всего стремится к объединению. Без сомнений, Византия допускала ошибки: она изолировалась и истово защищает автономию, которая со временем превратилась в бессмысленную гордыню и самонадеянность; и это не говоря уже о повсеместно распространившейся в последнее время коррупции, о никчемности и бездеятельности некоторых византийских императоров. И упомянутые просчеты никак не назовешь мелкими. Однако верно и то, что, когда после крестовых походов и набегов вывозились сокровища Византии, когда генуэзские и венецианские торговцы в своих сомнительных сделках использовали ее территории, как земли для разграбления, – отстаивание автономии и высокомерная политика изоляции казались нам единственным путем выживания. И несмотря на все это, говорю я вам со всей искренностью, сегодня император Константинопольский собственной персоной прибыл в ваш город, дабы просить помощи у западного мира. Того, который многие века бросал нас в беде, грабил, оскорблял наше достоинство. Как вы понимаете, мое сердце кровоточит, когда я произношу эти слова. И потому стремление к объединению церквей связано также с надеждой на то, что нам удастся сохранить культуру, кою мы рискуем потерять под османским игом. Слушая архиепископа, Козимо чувствовал в его словах глубокую печаль. И в очередной раз ясно осознал, что собор являлся не только попыткой примирения по вопросам исхождения Святого Духа и главенства римского папы как наследника святого Петра во вселенской церкви, – но и попыткой сохранить единственный оставшийся мостик меж двумя культурами, дабы не позволить погаснуть последней искре христианства на Востоке. Конечно, это стало бы концом главенства римской церкви, однако падение Византии означало бы отмену тысячелетней истории и уничтожение памяти. – Ваша милость, то, что вы говорите, видится мне настолько неутешительным, что я с трудом нахожу слова, чтобы выразить это; понимаю я также и то, сколь много ошибок совершено нами. Знаю наверняка, что раздробленность Запада, многочисленные синьории и герцогства, составляющие его, вовсе не способствуют тому, чтобы иметь единую позицию, которая помогла бы примирению наших церквей. Однако именно такую цель поставил себе этот собор, и моя задача – образовать союз, который, через нашего понтифика, объединил бы противоречивые позиции, дабы папе – вместе с христианскими суверенами и владыками – удалось как можно скорее назначить новый крестовый поход и вернуть Константинополь под свое крыло и защиту. Мы должны сохранить и распространить ростки такой важной для нас культуры, потому как все мы – ее дети. Посмотрите на наши церкви, палаццо; посетите, ежели удастся, наши библиотеки; Бог свидетель тому, сколько усилий мы прикладываем во Флоренции, дабы достичь сей благой цели. И ваше присутствие здесь, как и многих других интеллектуалов и гуманистов, каковые прибыли в наш город, может явиться той путеводной звездой, тем лучом света, который решительным образом всколыхнет в людях подобное чувство и остроту восприятия! – Мой дорогой Козимо, при этих ваших словах сердце мое устремляется к небесам. Папа Евгений IV возлагает большие надежды на ваши необычайные способности, и позволю себе сказать, что подобная уверенность полностью подтверждается словами, кои я только что услышал. Как вы наверняка поняли, объединение зиждется на политическом и культурном сближении наших миров. Потому я приложу все силы, дабы с наибольшей пользой употребить предоставленные мне возможности, и постараюсь получше узнать ваш удивительный город. Надеюсь, вы не откажетесь составить мне компанию и стать моим проводником: кому, как не вам, известно, какие тайны и сокровища хранит Флоренция. Не думаю, что мне выпала бы большая удача, нежели провести эти дни в вашем обществе. Сказав это, Виссарион приблизился к Козимо и обнял его. Правитель Флоренции настолько растерялся от этого сколь внезапного, столь и искреннего проявления чувств, что ему понадобилось несколько секунд, дабы осознать происходящее и ответить на дружеский жест; однако, придя в себя, он со всей теплотой и сердечностью, на какие был способен, обнял архиепископа. Когда они прощались, Виссарион посмотрел ему в глаза. В его взгляде Козимо прочел не только искренность и умение прощать, но силу и твердость духа; обмануть ожидания такого человека ему ни в коем случае не хотелось бы. 45. Военный совет – Мы должны уничтожить Флоренцию, ваша милость, ждать больше нельзя. Медичи становятся слишком сильными и влиятельными, – настаивал Ринальдо дельи Альбицци. – То, что Козимо удалось перенести Вселенский собор в свой город, говорит о его недюжинных талантах. Он стремится упрочить союз с папой. – Да уж, – подтвердил Никколо Пиччинино. – И если начистоту, я бы на вашем месте не доверял этому изворотливому, как змея, Франческо Сфорца. Этот человек коварен и только и ждет удобного случая, чтоб сменить знамя, под которым воюет; и клянусь Богом, коли вы продолжите заступаться за него, он обернется против вас же, мой господин. – Молчать! – взвился Филиппо Мария Висконти. Поднялся со своего деревянного стула с высокой спинкой и принялся мерять шагами зал. Он и только он являлся герцогом Миланским и уж точно не нуждался в советах тех, кто не удосужился начистить свои сапоги и кому следовало знать свое место, а значит – подчиняться его приказам или придерживаться его решений. Да как они смеют! Эти людишки существуют только потому, что он дозволяет это. Ему достаточно щелкнуть пальцами, и они исчезнут, а их место займут другие. Не говоря уже о том, что именно он платит этому идиоту Альбицци, о чем тот постоянно умудряется забывать. Герцог сверкнул глазами, глянул по сторонам: Райнхардт Шварц – вот кого не в чем упрекнуть! Никто не сравнится с ним на поле боя; и, как не раз говорил ему Пиччинино, чего-чего, а отваги швейцарцу не занимать; к тому же он не раздает советов и говорит, только когда его спрашивают. Чудесная привычка! Вот и сейчас наемник стоит в сторонке и молча разрезает огромным ножом яблоко. Филиппо Мария кивнул швейцарцу так, словно в эту минуту более всего нуждался именно в этом фрукте. – А вы, – обратился к нему герцог, – что вы думаете обо всем этом, мой добрый Шварц? – Я? – спросил швейцарский наемник, более удивленный, чем раздраженный вопросом. – Вы разве видите кого-то еще? Да, я разговариваю именно с вами, и мне угодно знать ваше мнение. Шварц, не изменяющий своим привычкам, ответил не сразу. То, что вопрос ему задал сам герцог, не имело для него никакого значения. Прожевал кусок яблока, проглотил его. Потом заговорил. – Думаю я, мой господин, что в словах Ринальдо дельи Альбицци есть доля истины. Есть она также и в том, что сказал мой капитан. Ни для кого не секрет, что Франческо Сфорца всерьез подумывает поддержать венецианские войска. А всем известно, насколько прочна дружба, связывающая Венецию и Медичи. Скажу прямо: я считаю, что однажды человек подходит в своей жизни к такому рубежу, когда последнее, решающее сражение, которое принесет победу одной стороне и поражение другой, откладывать более нельзя. Приходит час, ваше превосходительство, когда или убиваешь ты, или убивают тебя, выигрываешь или теряешь все, третьего не дано. – И по-вашему, этот самый час настал? Именно сейчас? – Точно не скажу. – Шварц замолчал. Что за каверзные вопросы задает нынче герцог? Как ему могло прийти в голову, что простой наемник в состоянии дать ответы? Шварц подумал, что Филиппо Мария, похоже, окончательно выжил из ума. И, судя по его виду, так оно и есть. – А тогда, Шварц, я вас спрашиваю: зачем вы мне нужны? Говорите загадками, точно как моя отравительница! Но вы же, черт подери, солдат! Райнхардт положил в рот еще одну четвертинку яблока. Оно было вкусным и сочным. Висконти спокойствие швейцарца выводило из себя. И что хуже того, сверкнув глазами в сторону Ринальдо дельи Альбицци, он заметил, что тот готовился задать очередную порцию вопросов. Тогда герцог решил его опередить. – Что еще вы желаете знать? – злобно выкрикнул он. – Видите ли, ваша милость… – снова принялся за свое Альбицци, – то, что Козимо Медичи собирается с помощью Флорентийского собора поспособствовать объединению церквей, дабы заручиться поддержкой Евгения IV, является фактом; а понтифик, даже несмотря на последние разногласия с Базельским собором и императором Сигизмундом Люксембургским, стремительно завоевывает влияние и поддержку. Придет день, когда папа вернется в Вечный город, – сие всего лишь вопрос времени, – и дружба, связывающая его с Медичи, окажется еще более губительной для вас. Потому я позволю себе посоветовать вам нанести удар сейчас, пока еще они не достигли того положения, когда с ними уже будет нельзя справиться. Ринальдо произнес свою тираду, тщательно подбирая слова, – за последние годы он научился взвешивать каждую фразу, которую собирался произнести. Или, во всяком случае, надеялся, что научился. Человеку, который так давно ведет жизнь изгнанника и заговорщика, непозволительно выказывать пренебрежительное отношение к тому, кто предоставляет ему кров. Долгие годы ожидания не сломили Ринальдо, однако дерзости и нахальства в нем поубавилось, и потому теперь его требования более походили на мольбы простого смертного. Он не оставил мечты вернуться во Флоренцию, однако ежечасное плетение интриг, требовавшее выдержки и спокойствия паука, затаившегося в ожидании своей жертвы, до крайности изматывало его. Он устал и был близок к отчаянию. Чем больше он старался ухватить свою мечту, тем больше ему казалось, что она ускользает от него и руки его сжимают воздух. Даже взгляд Ринальдо – когда-то твердый, вызывающий – переменился, сделался безжизненным и унылым. – Дорогой мой Альбицци, – неожиданно спокойно произнес герцог, – хотите верьте, хотите нет, высказанные вами опасения беспокоят меня не меньше вашего. Посему, полагаю, вы будете довольны узнать, что ваш час наконец пробил. Вы возьмете реванш за ваше поражение, можете в этом не сомневаться; однако вам не должно забывать, кому вы обязаны служить верой и правдой и быть благодарным. За эти годы вы научились сдержанности. Я помню, как вы приехали сюда с поджатым хвостом и при этом изрекали на каждом шагу нравоучения. Признаюсь, что ваше теперешнее поведение кажется мне более подобающим. И тем не менее ежели вы… а также вы, Пиччинино, полагаете, что вам дозволено диктовать мне, как и когда атаковать, – вы крупно ошибаетесь. Решение остается за мной всегда и при любых обстоятельствах. И я, герцог Миланский, имею сообщить вам следующее, – сию кампанию должно продумать и подготовить в малейших деталях, не оставляя ничего на волю случая: именно это позволяло мне давать отпор врагам, а и нередко одерживать над ними верх. Потому сейчас я приказываю капитану моего войска объединиться с Джанфранческо Гонзагой и направиться в Венето, дабы выступить против Гаттамелаты и Бартоломео Коллеони и остановить наконец Венецию, которая слишком продвинулась вглубь прилегающей к побережью территории. После же, капитан, приказываю вам пересечь реку По и идти на Флоренцию. Я желаю, чтобы вы – вместе с Альбицци и всеми теми, кого удастся собрать Ринальдо, – взяли город. Разумеется, мой дорогой Шварц, сказанное касается и вас тоже. Понимаю, сию же минуту сделать этого не получится, и именно поэтому вам следует незамедлительно приступить к осуществлению плана. Швейцарский наемник молча кивнул. – Понадобятся деньги, мой господин, – заметил Пиччинино. – Капитан, что касается денег, у вас их предостаточно. Удовлетворяйте аппетиты ваших людей добычей – трофеями, которыми наверняка сможете поживиться. Грабьте, насилуйте, убивайте – желаю, чтобы, заслышав ваше имя, люди дрожали от ужаса. Кое-кто некоторое время назад посоветовал мне проявлять сострадание к побежденным, однако такая стратегия не по мне: я верю в страх и вытекающее из него уважение и предпочитаю, чтобы меня боялись, нежели относились со снисхождением. Ответ не очень-то пришелся по вкусу Пиччинино. Он надеялся вытрясти из Висконти хоть немного дукатов, а потому попытался настоять на своем. – Разумеется, вы правы, мой господин. Однако же, с другой стороны, солдаты устали. Зима выдалась холодная, поля и реки замерзли. Я уже не говорю о несметном числе происходящих из этого трудностей: дороги находятся в таком состоянии, что перевозка припасов для войска оказывается крайне затруднительной или даже, осмелюсь сказать, вовсе невозможной. Мои люди жестоко страдают от болезней и лишений в зимних лагерях Ривьеры-ди-Сало, однако, несмотря на это, сражаются, препятствуя продвижению венецианской флотилии. Мне нужно дать им хотя бы что-то. Обеспечить весомый аргумент, ради которого имеет смысл идти вперед. К несчастью, бездействие убивает их более, чем холод. Посему прошу вас, помогите мне. В противном случае я за них не отвечаю. Филиппо Мария недовольно фыркнул, не в силах скрыть раздражение. Его люди делались все более алчными и продолжали опустошать и так порядком истощившуюся казну. С другой стороны, он знал, что ежели кто-то и пытался удовлетворить жажду наживы военными трофеями, так это Пиччинино. И потому просьба его, по всей видимости, имела основания. И то, что положение именно такое, каким он его описал, тоже казалось правдоподобным. Желая окончательно удостовериться в этом, Висконти обратился к Шварцу. – И вы тоже, Райнхардт… Вы тоже подтверждаете то, что говорит мой заслуженный капитан? Конечно, недоверие герцога к Пиччинино, который сражался под знаменами с его гербом, выглядело странным. С другой стороны, все знали, что Филиппо Мария снедаем подозрениями и страхами, что его предадут. Он уже давно жил за замками и засовами, почти что забаррикадировавшись, в крепости Порта-Джоя и покидал ее крайне редко. Подозревающий всех и вся Висконти окружил себя плотной сетью шпионов и соглядатаев, которым велел наблюдать за своими приближенными, так что временами случалось, что одни следили за другими, о чем герцог иногда пробалтывался по неосторожности. Все доносили на всех. Одним из излюбленных времяпрепровождений Висконти было, запершись в башне, вести долгие беседы со своими соглядатаями и выслушивать подробные отчеты о том, чем занимались его приближенные в то время, когда им полагалось служить своему господину. Взобраться на крутую вершину его немногих, покрытых завесой тайны предпочтений удавалось далеко не всякому, и все же каждый стремился взойти на нее, пытаясь показать себя преданнее и сговорчивее других. Именно таким Филиппо Мария более всего не доверял. За время пребывания при дворе герцога Шварц уяснил, что наилучший способ выбраться живым из этой паутины маний и навязчивых идей – это говорить прямо и простыми словами именно то, что думаешь, поскольку сама мысль обмануть этого человека казалась ему невероятной. – По моему мнению, ваша милость, с тем, что говорит мой капитан, дьявольски трудно поспорить. Я не припомню более суровой зимы, чем эта; и тех из наших людей, кого не ранили и не убили в последних боях венецианцы, теперь добивают холод и снег. Спору нет, они солдаты и знают, на что идут, однако вынужденное бездействие, виной чему стали неожиданно сильные заморозки, и вытекающее из этого отсутствие денег подвергают тяжкому испытанию их боевой дух. По правде говоря, я боюсь, что, несмотря на авторитет и влияние, которым пользуется капитан, значительная часть отряда может покинуть ряды вашей милости. – Ради всего святого, Райнхардт, они всего лишь наемники, неужели мы не сумеем набрать новых! – гневно рявкнул герцог Миланский. – Конечно, ваше превосходительство, вы совершенно правы, однако замечу, если позволите: не думайте, что найти замену – простое и само собой разумеющееся дело: с приходом новых людей правила и порядки, сложившиеся в отряде, нарушатся, и наладить их заново мне представляется затруднительным. Потому полагаю, что лучший способ, дабы получить много больше завтра, – это дать хоть что-то сегодня. – Проклятье, будь по-вашему! Вам выдадут пять тысяч дукатов – разогнать это уныние и поднять боевой дух, но ни одним золотым больше! И учтите, снег или не снег, я желаю, чтоб вы как можно скорее выступили в направлении Вероны и Соаве: нужно прогнать из лагуны этих проклятых венецианцев. После чего ваша цель – Флоренция, все понятно? Да, вот еще, возьмите с собой Ринальдо дельи Альбицци, коли ему так не терпится покинуть сей замок! Полагаю, немного поразмяться в сражениях перед тем, как победно войти в свой город, пойдет ему только на пользу. Все понятно? А теперь вон! Все трое! – загремел на весь зал герцог, который не мог дождаться минуты, когда избавится наконец от этих трех пиявок. Альбицци, Пиччинино и Шварц поклонились и, не осмелившись вымолвить ни слова, вышли. Оказавшись за дверью, Шварц сразу направился в ту сторону, где находились апартаменты Лауры Риччи, а Никколо и Ринальдо, укрывшись в небольшой нише неподалеку от входа в зал, остались секретничать. Чтобы попасть в восточное крыло, где обитала та, что стала личной отравительницей герцога, Райнхардту пришлось спуститься по лестнице и пройти через главный двор; и все это время его одолевали мрачные мысли. С того самого дня, как их господином стал Филиппо Мария Висконти, минуты, проведенные с Лаурой, делались все более редкими и в некотором смысле горькими. Секрет, который так давно носил в себе Райнхардт и которым он ни с кем никогда не делился, казалось, вот-вот готов был сорваться с его губ. Шварц не мог объяснить, что им двигало, не сумел бы сказать, почему именно сейчас. Возможно, причина крылась в том, что он слишком долго хранил эту тайну и, несмотря на то что не хотел в этом признаться, в самом деле дорожил Лаурой. Как иначе объяснить то, что он, рискуя жизнью, вызволил ее из мрачной тюрьмы Поцци? Однако не понимал, почему не сбежал с ней. В некотором смысле ему казалось, что он сделался пленником того себя, каким стал. Райнхардт ненавидел ремесло наемного солдата, однако ничего другого не умел, да и, в общем-то, не вошла Лаура в его сердце настолько, чтобы он решился бросить все и посвятить себя только ей. А может, он был всего лишь трусом? Или же в глубине души считал, что не заслуживает счастья. Ведь то, что забыться, чувствовать себя радостным и спокойным ему удавалось только с одной-женщиной, не вызывало ни малейших сомнений. Однако столь жестокой была эта внутренняя борьба между необходимостью поделиться и страхом ранить Лауру, что Шварц рвался в бой и искал сражений с одной лишь целью – иметь достойный предлог, чтобы не встречаться с ней или делать это как можно реже, несмотря на то что сердце его кровоточило. И все же не мог позволить, чтобы мучительный секрет, хранящийся в самом потаенном уголке его души, причинил ей страдания. Думал, ему удалось стереть из памяти те страшные воспоминания, однако спустя годы – может, из-за особенной жестокости последних сражений – они вдруг вновь нахлынули: острые и болезненные, извлекая из небытия все, что казалось давно похороненным; прошлое, словно призрак, неотступно преследовало его, не давая покоя его израненной душе. Дни Шварца теперь сделались мрачными и однообразными, встречи с Лаурой – все более редкими; минуты поблекшей страсти превратились в тоскливое ожидание неизбежного конца. В некотором смысле ему казалось, что коварное время просто выжидало, готовило объяснение, которое рано или поздно должно было меж ними произойти. Может, даже нынче вечером. С того самого дня, когда Лаура прибыла ко двору Висконти и узнала, какое будущее ее ожидает, она безропотно приняла то, что уготовила ей жизнь; да и, собственно говоря, новостью это для нее не являлось. Но вопреки всему – делавшимся все мрачней и безрадостней будням, тягостным ожиданиям редких минут близости – со временем она стала нуждаться в Райнхардте, как в воздухе. Теперь, когда они встречались, та его буйная часть, которую ему и раньше с трудом удавалось сдерживать, вырывалась наружу: точно так, как в ту ночь, много лет назад. Терзаемый этими невеселыми мыслями Шварц, так и не дойдя до апартаментов Лауры, решил все же отложить разговор. Повидает ее в следующий раз. Он не готов. А будет ли когда-нибудь? Во всяком случае, то, что ему придется это сделать, сомнений не вызывало. Однако не сегодня. И, точно ухватившись за спасительную соломинку, Райнхардт повернул назад. Он отправится к своим солдатам и похоронит мрачные мысли под ледяной коркой, покрывшей поле, где разбит их лагерь. Июль 1439 46. Объединение церквей В соборе яблоку было негде упасть. Справа – католические кардиналы и епископы, слева – состоящее из архиереев и монахов высшее духовенство греческой церкви. И те и другие в длинных облачениях: красные с золотом у первых и черные с серебром у вторых. На главном алтаре в парадном одеянии стоял понтифик Евгений IV. Перед ним лежал написанный на тончайшем пергаменте текст, провозглашающий примирение и унию двух церквей – западной и восточной. Рядом с папой, под сводом величественного купола Брунеллески, находился кардинал Джулиано Чезарини: он зачитывал составленный по общему согласию и одобрению декрет, где провозглашалось воссоединение церквей и скреплялся союз, который открывал дверь политическим и даже военным соглашениям, направленным на защиту христианского мира от османов, и намеревался разрушить последние преграды, разделяющие Византию и западные королевства. Козимо обратился в слух. Он сидел на одном из первых рядов: ему в виде неслыханного исключения позволили присутствовать на этой торжественной церемонии. Слова декрета являлись плодом горячих обсуждений и жарких споров, длившихся только во Флоренции многие месяцы, не говоря уже о годах, проведенных в бесконечных дебатах сначала в Базеле, а потом Ферраре; всем, кто присутствовал в соборе, они казались живительным бальзамом, проливающимся на их сердца. – Греки утверждают: говоря о том, что Святой Дух исходит от Отца, они не имели намерения исключать Сына; латиняне, с другой стороны, подтвердили, что, заявляя, что Святой Дух исходит от Отца и от Сына, они никоим образом не хотели исключить то, что Отец есть исток и начало всякой божественности, а следовательно, и Сына и Святого Духа; и также не считают, что существуют два начала или два исхождения. Едино начало и едино исхождение Святого Духа. Следовательно, отсюда проистекает единый и неизменный смысл истины, а посему следствием вышесказанного является ясная и неоспоримая формула святого и угодного Богу союза. Ни от кого не ускользнула значимость сказанного. И тем более от Козимо, который осознавал его истинную важность и глубинный смысл, особенно в свете того, что поверил ему месяцем ранее Виссарион Никейский. В голове Козимо обретал формы план – настолько грандиозный, что он боялся признаться в этом самому себе, – даже если, слушая эти слова, чувствовал, что все задуманное может стать явью. Знал, что на нем лежит большая ответственность. Знал, что теперь ожидания высоки. Никому прежде не удавалось достичь подобных заоблачных высот. И все же антигерцогская лига имела все шансы стать светской институцией, гарантирующей, как гласил зачитанный Декрет, святой и угодный Богу союз. А вдруг он, Козимо, всего лишь безумец-идеалист? Лоренцо, который и в эту минуту находился с ним рядом, казалось, придерживался другого мнения. Он много раз не упускал случая подчеркнуть, что этот союз являлся настолько хрупким, что развалился бы при первом порыве ветра. И все-таки, насколько было известно Козимо, мечтать никому и никогда не возбранялось и не приносило вреда. Напротив, именно самые невероятные и, казалось бы, несбыточные фантазии порой воплощались в головокружительные проекты. – Во имя Святой Троицы, Отца, Сына и Святого Духа, с одобрения этого Флорентийского Вселенского собора, распоряжаемся, дабы сию догму приняли и почитали все христиане; таким образом, все должны исповедовать единоначалие, а значит, что Святой Дух всегда исходит от Отца и Сына, и что в вечности исходит от одного и от другого, как от единого начала и от единого источника; и заявляем, что утверждение святых отцов и ученых мужей – что Святой Дух исходит от Отца через Сына – стремится к трактовке, что Сын, как и Отец, – есть причина, согласно грекам, и начало, согласно латинянам, существования Святого Духа… Слушая эти слова, Козимо закрыл глаза. Великое чудо объединения двух церквей свершилось. Теперь долгие месяцы соборных диспутов и заседаний принесут свои плоды. Улыбнулся при мысли, что такое важное событие происходит в Санта-Мария дель Фьоре. Возможно, это чудо архитектуры станет храмом успехов и достигнутых целей. Еще несколько мгновений он оставался с закрытыми глазами, словно убаюкивая себя последними словами, произнесенными Джулиано Чезарини. – Верно ли то, о чем говорят? Козимо, изучавший закладной вексель, поднял глаза. Стоявшая перед ним Контессина потемнела в лице. Гневно нахмурила брови, крепко сжала губы – по всему казалось, что это не было простой сиюминутной вспышкой плохого настроения. Всю неделю Козимо чувствовал, что она вынашивает что-то, и – как всегда поступал в таких случаях – дожидался, чтобы ярость Контессины прошла сама по себе. Однако, совершенно очевидно, этого не случилось. – И о чем говорят? – решился он спросить. Контессина в недоумении покачала головой. – Я тебя более не узнаю! – с горечью в голосе произнесла она. – Раньше ты по меньшей мере доверился бы, потрудился бы хоть шепнуть мне о своих сомнениях, о своих планах. Теперь же все меж нами сделалось тщетным, бесполезным и чужим. Разве не так? – Козимо не знал, что ответить. – Пиччинино захватил Верону и идет на Падую. Его солдаты добрались до Венеции, и даже если твой близкий друг Франческо Сфорца, с которым вы так долго переговаривались, кажется, сдерживает его, складывается впечатление, что он решительно настроен рано или поздно оказаться на подступах к Флоренции. Лоренцо утверждает, что весь этот собор – оставим в стороне обещания и договоренности, направленные на объединение двух конфессий, – на самом деле лишь очередной твой ход, дабы привлечь на нашу сторону папу и его армию. И теперь я спрашиваю тебя: когда ты собирался мне об этом рассказать? Козимо изумленно поднял брови. Разве он должен был это сделать? Однако этот жест только лишь распалил Контессину. – Тебя удивляет подобная просьба? После всего, что я сделала для тебя? За все эти годы? – продолжила она, не давая ему передышки. – Оставаясь всегда, повторяю, всегда рядом с тобой? Даже когда все, казалось, обернулось против нас! И сейчас, по-твоему, после изгнания, подкупа, ожидания, расставания я должна сидеть тихо и помалкивать, чтобы в один прекрасный день узнать, что ты покинешь меня и отправишься сражаться и, может, даже погибнешь, так и не сказав мне правды? Нет, в самом деле, любовь моя. Если ты так обо мне думаешь… – Я о тебе думаю все самое хорошее, что только способно прийти на ум. С самого первого дня, увидев тебя, я всей душой возжелал стать для тебя лучшим из мужей. Я надеялся и пытался быть таким для тебя, для нашей семьи. Возможно, сие у меня не всегда получалось. Касательно причин, подтолкнувших меня предложить собору перебраться во Флоренцию, – ну так в Ферраре свирепствовала чума… Что я, по-твоему, должен был делать? И да, действительно, я намереваюсь заручиться поддержкой папы и обеспечить нам все необходимые послабления. Я плохой муж, потому как забочусь о своей семье? И чем мне платят люди, которые являются частью моей семьи? Ты и мой брат временами ведете себя одинаково! Я вас в самом деле не понимаю. Да, согласен, я должен бы был больше советоваться с вами, во всяком случае принимая решения, что касались собора; однако существуют обстоятельства, когда обсуждения и разговоры являются бесполезными тенетами и промедлениями. И потом, я не понимаю: почему такую важную возможность, как объединение двух конфессий, нужно непременно сводить к обычной политической интрижке, цель которой – заручиться союзником в войне. Вопрос много сложней, и я бы попросил доверять мне, когда говорю, что все, что я делаю, имеет единственной целью обеспечить тебе и нашим сыновьям самое лучшее и достойное существование! Контессина приблизилась к нему. Взгляд едва заметно смягчился. Это, конечно, не бог весть что, однако все же лучше, чем ничего. Козимо посмотрел ей в глаза. Годы шли, а красота жены не померкла. Зеленая гамурра, расшитая серебром и украшенная жемчугом и бриллиантами, подчеркивала матовую белизну и удивительный свет, который исходил от ее кожи. Контессина была на редкость хороша. Он взял ее за руки. – Я не хочу исключать тебя, любовь моя, – произнес он ласково, – я хочу защитить тебя. Ужели в этом есть что-то предосудительное? – Нет, – ответила она, не отводя взгляда, – однако ты знаешь, что я не нуждаюсь в защите, а даже ежели бы и нуждалась, то уж точно не более, чем ты. Мне страшно, Козимо, понимаешь? Эти бесконечные игры – союзы, политические расчеты, реформы, твои люди, заседающие в палаццо делла Синьория, отношения и связи, которые ты поддерживаешь с Евгением IV, советы с офицерами венецианской армии – из-за всего этого и многого другого ты слишком подвергаешь себя опасности. Твои враги множатся и строят против тебя заговоры. И, несмотря на все это, кажется, что тебе не терпится найти себе еще врагов, – будто тех, что уже есть, недостаточно! Бывают дни, когда ты и в самом деле пугаешь меня. Возможно ли, наблюдая за этим, не волноваться? А теперь, положа руку на сердце, ты можешь утверждать, что я не права? Он коснулся губами ее точеного лба. Она была такой хрупкой и такой сильной, словно цветок, который противостоит ветру, и суровой – такой, как выдалась последняя зима. Он любил жену, любил сильно. Аристократичная гордость соединялась в ней с необычайной выдержанностью. И уж если она гневалась, всегда имелась очень веская и совершенно определенная причина. Козимо и впрямь повезло в супружестве. Он улыбнулся. – Сдаюсь. Я понимаю: ты права, я действительно не упускаю случая и стараюсь заключать все новые и новые союзы, так ведь, с другой стороны, по моему разумению, лучше действовать, чем выжидать. Вспомни, что произошло в последний раз, когда мы решили не торопить события… Я оказался в Альбергетто, и нам едва удалось спастись. А потом еще пришлось провести в разлуке целый долгий год. – И я не намереваюсь более жить в подобной муке, – с нажимом произнесла Контессина. – Никогда более. – Я тоже, любовь моя. И именно поэтому я желаю положить конец этой изматывающей партии. – Что ты имеешь в виду? – Буду откровенен. Потому как поступить иначе с женщиной, которую люблю, не могу. Ринальдо дельи Альбицци всегда был трусом, он предал город, который всего несколько лет назад поднял его на самую высокую ступень во властной иерархии, и никогда не перестанет кусать себе локти, сожалея о том, что его выгнали отсюда. Вот уже много лет – полагаю, не стоит даже говорить об этом, – этот изворотливый змей строит козни, дабы вернуться во Флоренцию. Филиппо Мария Висконти, герцог Миланский, с нетерпением ждет удобного случая, он поручил своему капитану Никколо Пиччинино продумать план нападения. Об этом донесли наши шпионы. Однако Пиччинино допускает серьезную и даже фатальную ошибку – точно такую, какую несколько лет назад совершил я сам. Он выжидает. Слишком долго. Не имеет значения, что в попытке вызвать недовольство или завуалированно угрожать Флоренции, он продолжает завоевывать – чтобы потом потерять их – замки, не имеющие стратегического значения. Потому как, поступая подобным образом, капитан миланского войска дает нам возможность подготовиться. И ты права, когда говоришь, что желание упрочить связи с папой Евгением IV направлены и на это тоже. Однако то, что тебе придется понять, любовь моя, – избежать этого столкновения не удастся. Приходит час, когда уготовленное судьбой должно свершиться, а значит, рано или поздно это произойдет – ни ты, ни я не в силах этому помешать. Потому все, о чем я тебя прошу, – еще раз набраться мужества. Не знаю, сколько понадобится времени, я уверен в одном: день этот настанет, и когда он настанет – надеюсь, ты будешь рядом. – Как всегда, – произнесла Контессина, по пылающим щекам которой катились слезы. Козимо обнял ее. – Как всегда, любовь моя. Я молю простить меня. Знаю, что требую многого, однако обещаю: это в последний раз. Последнее препятствие, отделяющее нас от мира и процветания. К несчастью, судьба не всегда нам благоволила, и сам я совершил немало ошибок. Однако судьба – это и то, что человек строит для себя и для своих близких. Я чувствую: то, что вот-вот случится, положит конец выпавшим на нашу долю испытаниям, и в нашем любимом городе воцарятся наконец спокойствие и красота. – Надеюсь, любовь моя, – в словах Контессины по-прежнему звучала неуверенность, – однако в глубине души боюсь того дня, когда свершится то, что уготовила нам судьба, потому как не всегда все идет так, мы желаем или запланировали. Скажу со всей откровенностью: надеюсь, этот день не настанет никогда. Козимо, не говоря больше ничего, обнял ее. – Как бы мне хотелось провести так всю мою жизнь, – с грустью в голосе произнесла Контессина, – однако сие невозможно. Обними меня крепче, любовь моя, потому как судьба еще раз собирается разлучить нас. Я чувствую. И хотя слезы ее высохли, она прижалась к мужу и замерла в его объятиях, словно желая, чтобы это мгновение длилось вечно. Сердце ее сжималось от какого-то странного и мрачного предчувствия, однако она повторяла про себя, что не следует об этом думать и что все будет хорошо. Даже понимая, что все это не более чем самообман. 47. Признание Она ждала его весь день. Наконец он приехал. Лето только началось, однако жара уже стояла невыносимая: палящее июньское солнце раскалило не только воздух, но и массивные каменные стены замка. Лаура помогла Райнхардту снять покрытые пылью, смешанной с кровью и потом, доспехи. Заранее приготовила теплую, но не слишком горячую ванну: как ему нравилось. Когда он с наслаждением погрузился в ласкающую прохладой прозрачную воду, она расстегнула платье, и теперь, обнаженная и прекрасная, стояла перед ним. Кожа цвета корицы в красных лучах багрового солнца, проникающих через огромные окна, отливала всеми оттенками коричневого; а на стройной мускулистой ноге виднелся светлый, похожий на неровную нить шрам. Лаура посмотрела ему в глаза и поняла: что-то в нем переменилось безвозвратно. Казалось, его снедали, точно крысы в тесной клетке, два чувства – ярость и мука; и, вероятно, даже ей не удастся успокоить его. Она решила пойти навстречу этой боли так, как всегда поступала в жизни, – с открытым лицом. Вошла в ванну и села рядом с ним. Она даже не успела дотронуться до Шварца. Он не мог ждать более ни минуты, точно молчание ранило его и причиняло столь невыносимые страдания, что терпеть их не было никакой мочи. И вот теперь в один миг правда, которую он пытался забыть и которую он хранил в самых дальних уголках памяти, вырвалась наружу, сметая на пути все преграды. Он нашел наконец в себе мужество поговорить с Лаурой, снять с души этот камень, эту постыдную ношу, которая сопровождала его все эти годы, – плата за ложь и нечестную игру, благодаря которой он надеялся выиграть партию под названием жизнь. И вот сейчас казалось, что сам дьявол явился, чтобы предъявить наконец швейцарцу счет за эту взятую взаймы – будто украденную у кого-то – жизнь, в которой он так долго скрывал, кем является на самом деле. Он начал рассказывать полагавшей, что догадывается о его тайне, Лауре свою историю. Однако то, что ей предстояло услышать, не могло привидеться даже в самом кошмарном сне. Райнхардт говорил; от боли и стыда голос его срывался. Каждая произнесенная фраза становилась очередной точкой невозврата, вехой в этом путешествии в мир зла и лжи. – Я понял, что они идут за мной по пятам. Бросился бежать, однако было слишком поздно… – Он остановился, точно, глядя в настороженные глаза Лауры, не решался продолжить. Она смотрела на Райнхардта так, словно предчувствовала то, что он собирается произнести. В некотором смысле они оба выглядели так, будто всегда знали, что соединявшая их странная, необъяснимая магия однажды разрушится и это причинит им обоим нестерпимую боль. – Охотиться без разрешения – конечно, было не лучшей идеей, однако я был зверски голоден, ранен после того, как угодил в засаду, и к тому же меня укусила лисица. Как она умудрилась это сделать – так и осталось для меня загадкой. Для такого маленького зверька она оказалась слишком воинственной. В общем, единственное, в чем я не сомневался, так это в том, что ее хотя и маленькие, но острые, словно клинки, зубы впились в меня. С той минуты, как это произошло, мне нездоровилось. Пару дней кружилась голова, телом овладевали странные судороги, а внутри словно разгорался адский костер – и меня пожирал его нестерпимый жар. – Почему сейчас?.. – спросила она. – Я не закончил. Это походило на болезнь, которая снедала и затуманивала мой разум. Не чувство вины, как нередко случается, а телесный недуг. И конечно, изорванная в клочья форма швейцарского наемника не могла наладить моего плачевного положения. Желудок вопил, требуя пищи, а я нуждался в укрытии. Вместо этого сопровождаемый разносившимися по округе криками и улюлюканьем, я, словно загнанный зверь, бежал с добытым на охоте оленем на плечах по мрачному лесу, спасаясь от охотничьих собак, которые шли по моим следам. В какой-то момент, поняв, что сил больше нет, я решил остановиться и переждать. – Почему ты мне это рассказываешь? – Голос Лауры походил на сдавленный хрип. – Хочешь лишить меня всего?.. – Она произнесла это еле слышно, словно извиняясь, будто, если бы она говорила громче, боль стала бы еще невыносимее. Однако что-то хуже и больнее того, что она переживала в эту минуту, трудно было бы представить. Даже при большом желании. – Потому что хочу, чтобы ты знала, что я за человек, – продолжил Шварц. – Когда свора гончих псов показалась на опушке, один, вырвавшись вперед, бросился на меня, пытаясь вцепиться мне в горло. Я, стараясь сохранять хладнокровие, отклонился в сторону и всадил ему в грудь кинжал. Потом добил еще двумя ударами. Избавившись пинком от второго пса, я вынул из ножен шпагу и приготовился дорого продать свою шкуру. Но тут появились два вооруженных человека, очевидно лесничих, нанятых следить за неприкосновенностью земель, где я оказался, и положение мое от этого точно не стало лучше. Одежда этих двоих состояла из кожаных ярких казакк с эмблемой – шесть красных шаров на золотом фоне. Лаура расплакалась. Мысленно вернулась в ту ночь, к мужчине с желтыми глазами. Всего за один миг она с невыносимой ясностью осознала, что вся ее жизнь была обманом и что той женщиной, коей являлась сейчас, она стала по обычной прихоти судьбы. Однако Лаура не проронила ни слова. Да и вряд ли бы смогла это сделать. Слезы душили ее. А от всхлипываний и рыданий, сотрясающих ее, казалось, выскочит из груди сердце. – Увидев, что один пес валяется у меня в ногах с распоротым брюхом, а другой беспрестанно скулит, ступая на сломанную лапу, они недолго думая выхватили шпаги и бросились на меня, полные решимости поквитаться. Однако все пошло не так, как они представляли себе. Когда первый клинок засвистел в воздухе, мне удалось нагнуться – как раз вовремя. Шпага со свистом рассекла воздух у меня над головой. И пока потерявший равновесие после неудачного выпада лесничий оставался с незащищенным торсом, я ударил его снизу, и каким-то чудом мой клинок попал ему прямо в живот, пронзив его насквозь. Первый лесничий, выронив шпагу, рухнул на колени. Второй, увидев, как обернулось дело, ненадолго замешкался, и это секундное промедление ему дорого обошлось. Не теряя времени, я воткнул кинжал ему в ногу, буквально пригвоздив к земле. Раздался глухой звук, потом крик. Не дожидаясь, пока лесничий придет в себя, я перерезал ему шпагой горло. Жалобно поскуливавшие гончие отступили, испугавшись внезапного и безудержного приступа обуявшей меня ярости. Не медля ни секунды, я снял казакку со второго убитого и надел ее. Взял и его сапоги. А порывшись в их сумках, нашел с десяток флоринов. Лауре казалось, что она умирает. Она до последнего надеялась, что Шварц не произнесет эти слова, однако это случилось. Она медленно вышла из большой ванны. От одной лишь мысли о том, чтобы находиться рядом с ним в эту минуту, ее едва не выворачивало наизнанку. Лаура не винила Райнхардта, однако справиться с естественным чувством отвращения, которое ее тело диктовало прежде, чем его осознавал разум, ей не удавалось. Шварц казался далеким, неспособным остановить рвущийся из него поток слов, которые ранили больнее тысячи шпаг. – Усталый, измученный, я взвалил на плечи оленя и пустился прочь от того места; бежал до тех пор, пока, обессилев, не рухнул у входа в какой-то грот. Я заполз внутрь и провалился в забытье. Не знаю, сколько я находился в горячечном бреду. Когда понял, что в состоянии удержаться хотя бы на коленях, я разжег огонь, разделал оленя, поджарил кусок мяса и съел. Почувствовал я себя лучше к концу, наверное, – согласно моим приблизительным подсчетам, – третьего дня; хотя галлюцинации и судороги так и не прекратились. Глаза горели. Когда мне наконец показалось, что смогу держаться на ногах, я выполз из грота. Положил в мешок немного мяса и пустился в дорогу. Я чувствовал, как внутри пылает, пожирая меня, нестерпимый огонь, а неутолимая жажда иссушает каждую клеточку, причиняя почти что телесную боль. Я должен был дать выход этому дьявольскому пламени. Однако не знал как. Еще накануне, очнувшись от забытья, я ощутил это острое, неудержимое желание. Выйдя из леса, я очутился на дороге и брел по ней, пока не увидел вдалеке повозку. Вечерело. Подойдя ближе, я обнаружил двух распряженных, стреноженных лошадей. Хозяин, верно, находился далеко. Я забрался в повозку. Хотел найти какую-нибудь одежду, чтобы заменить изорванную и слишком броскую казакку. В этой повозке я увидел невероятной красоты девушку с черными волосами и зелеными глазами. То, что случилось потом… тебе слишком хорошо известно. На твоем теле до сих пор есть отметины. Лаура не произнесла ни слова. Она окаменела. Посмотрела на Шварца в последний раз и ощутила, как кольнуло в сердце. И горечь – едкую, жгучую, наполнявшую душу. Слезы высохли, и она испытывала лишь неописуемое, безмерное чувство пустоты. Молчала, избегая смотреть в его сторону. Швейцарец вышел из ванны; Лаура слышала, как он вытирается, надевает одежду. – Уходи, – ровным голосом произнесла она, – и никогда больше не пытайся искать встречи со мной. Если вдруг случайно встретишь меня снова – лучше не смотри в мою сторону, потому как я не могу поручиться, что не убью тебя. Он так и сделает. Никогда больше не увидит ее. Июнь 1440 48. Сражение близится Контессина заметила, как он устал. И хуже того: ей показалось, что он подавлен. Да, Козимо ласково смотрел на нее и улыбался – как делал всегда, когда хотел успокоить ее, – однако на этот раз она чувствовала, что опасность поджидает их у дверей: она совсем рядом и так велика, что способна смести их, разрушить их жизни. Война с Миланом могла стать действительно фатальной. Контессину охватило мрачное предчувствие. – Поклянись мне, что вернешься, – со слезами на глазах обратилась к мужу. – Не было никакой нужды ввязываться в эту войну! Зачем ты это сделал? Почему вы с Лоренцо хотите снова причинить нам боль? Неужели мы недостаточно страдали, находясь в разлуке, когда вас изгнали из Флоренции? А когда ты находился в Альбергетто, полагаешь, знать, что ты в руках врагов, в шаге от смерти, – этого недостаточно? Почему Медичи должны всегда испытывать судьбу? Или нет – не испытывать, а, как ты сказал, пытаться, порой безуспешно, направлять ее туда, куда им хочется? Вопросы, вопросы… Они срывались с губ Контессины, точно грозное, неуправляемое войско: бурный, стремительный поток «почему» и «зачем», которые шли из глубин ее исстрадавшейся души и требовали объяснений этому новому испытанию, к которому ее вынуждали. Конечно, сомнений нет: она будет в молитвах и посте ждать мужа и просить Господа быть с ним милостивым. Однако почему их жизнь всегда должна висеть на волоске, который к тому же, казалось, вот-вот готов оборваться. Однако Контессина понимала: Козимо не остановить. Не в этот раз. Не после того, что случилось за последние десять лет. Разве мог он оставить безнаказанной очередную – она уже сбилась со счета которую – попытку Ринальдо дельи Альбицци захватить Флоренцию? Козимо будет воевать. И вместе с ним Лоренцо. Контессина давно предчувствовала, что этот час близок. Знала, что, сколь бы она этому ни противилась, он все равно придет. И то, сколько церквей построил Козимо, сколько произведений искусства создано на его деньги или сколько филиалов банка ему удалось открыть, работая самозабвенно и не покладая рук, не имело значения. Пока Ринальдо дельи Альбицци и Филиппо Мария Висконти сильны, Флоренции не приходилось мечтать о мире. – Я должен покинуть тебя, любовь моя. Не могу остаться, не могу бросить своих солдат, не в этот раз. Мое место на поле битвы. Вместе с Лоренцо. Вместе с моим двоюродным братом Бернадетто, который стоит во главе наших людей. Хочу, чтобы все видели: я не боюсь возложенной на меня ответственности и не устранюсь от командования войском. – Однако то, что ты делаешь, лишено смысла! Сражаться полагается солдатам! – Я не намереваюсь вести себя как безумец, идя в атаку в первых рядах. Я не военный! Однако желаю находиться рядом с солдатами, которые сражаются на нашей стороне. Они должны видеть меня и понимать: я верю в нашу лигу и поддерживаю сей союз против Филиппо Марии Висконти, понимаешь? Иначе все мои обещания и уверения покажутся пустыми разглагольствованиями, годными лишь для того, чтобы сотрясать воздух. А этого я позволить не могу. Контессина наклонила голову, обняла мужа и приникла к нему, позволив утереть ей слезы. – Пообещай мне, что не полезешь в самую гущу сражения, – едва слышно произнесла она. – Я слишком дорожу моими близкими, дабы позволить гневу ослепить меня. И знаю свои возможности. Знает их и Лоренцо. С этими словами, поцеловав на прощание жену, Козимо вскочил в седло и направил коня к дожидавшемуся его брату; вместе они поскакали в сторону городских ворот. И пока, свернув в узкую улочку, они не скрылись из вида, Контессина смотрела им вслед. Потом перевела взгляд на великолепную статую Давида. Муж заказал ее одному из своих самых любимых скульпторов – Донателло: хотел украсить двор палаццо Медичи. Долго не сводила глаз с мраморной фигуры с ангельским лицом и мускулистым телом. Подумала, что во взгляде юноши таится что-то трудно выразимое словами. Будто и в самом деле, работая над статуей, скульптор хотел сделать так, чтобы никто так и не смог понять до конца, что им двигало, о чем он думал, и еще меньше – о чем думал мраморный юноша, который пристально и дерзко смотрел на нее с пьедестала. Точно так, как Козимо этим утром, когда они прощались. Его обычно спокойный взгляд словно затянуло пеленой, за которой скрывались вызов и решимость. Козимо и Лоренцо отправились в расположение флорентийского войска, чтобы примкнуть к Бернадетто Медичи, Микелетто Аттендоло и Людовико Мочениго. Им предстояло встретиться в бою с солдатами Никколо Пиччинино, которые расположились в окрестностях Борго-Сансеполкро. Этот полководец казался непобедимым: за последние годы никому не удалось одолеть его. И это, конечно, лишь усиливало ее тревогу. Произнесла про себя молитву. Потому как ничего более ей не оставалось делать. Райнхардт Шварц прекрасно понимал, что задумал Никколо Пиччинино. Они уже давно сражались бок о бок, и швейцарец хорошо изучил капитана, возглавлявшего миланское войско. Второго такого интригана и приспособленца трудно было сыскать. И возможно, именно это являлось секретом его популярности у наемных солдат. Он и сейчас остался верен себе. Прибыл в Перуджу с разрешением от папского наместника, вошел во главе пятисот кавалеристов через Порта Сант-Анджело в город и спешился возле палаццо делла Синьория. Велел своим людям посадить в тюрьму главного казначея Микеле Бенини, обвинив того в казнокрадстве, убедил наместника понтифика, архиепископа Неаполитанского, покинуть город, передав с ним послание для Евгения IV. Затем распорядился вручить себе восемь тысяч дукатов – вернее сказать, попросту их конфисковал, – после чего вернулся в лагерь много богаче, чем когда его покидал. И это всего один из бесчисленных хитроумных маневров Пиччинино! Потом он направился в Муджелло и там хитростью и обманом грабил и наживался, опустошая окрестные земли; так продолжалось, пока Филиппо Мария Висконти не сказал, а точнее, не приказал напасть на Флоренцию. Герцог Миланский рвал и метал: набивая себе карманы и бесчинствуя, Пиччинино слишком долго откладывал наступление, и потому теперь Филиппо Мария требовал от него немедленной и образцовой победы. Самой жестокой, самой престижной. И самой трудной. Именно потому тем вечером капитан решил расположиться со своими солдатами в Сансеполкро, что раскинулся в верховьях Тибра на склонах горной цепи, разделяющей долины Альта-Валь-Тиберина и Валь-ди-Кьяна. К его войску из тысячи кавалеристов примкнули еще две тысячи местных жителей. Надеялись поживиться легкой добычей, потому как слава о безжалостности и неустрашимости Пиччинино казалась им самым верным залогом победы. И к тому же капитан, как всегда, сделал беспроигрышную ставку на ненависть и зависть – чувства, которые переполняли население Сансеполкро, когда речь заходила о соседнем Ангьяри, небольшом городке, находящемся чуть более чем в двух милях от них. Был задуман очередной хитроумный ход: атаковать и разорить Ангьяри, чтобы потом оттуда налететь, как стая воронов, на город Медичи. Однако не являлось секретом и то, что рядом с маленьким тосканским городком, на виду у всех, расположились лагерем солдаты антигерцогской лиги. Их шатры темнели на склонах холма, на котором раскинулся городок. Кого тут только не было: генуэзцы, венецианцы, отряды понтифика; даже флорентийцы и те уже добрались до лагеря. Ибо предстояло сражение, исход которого – каким бы он ни оказался – определил бы новую расстановку сил между государствами. И потому солдаты лиги с неусыпным вниманием ждали, когда Пиччинино отдаст своим людям приказ выступать. А люди герцога перед решительной битвой находились не в лучшей форме. Их беспорядочные, похожие на нашествие саранчи набеги на мирные городки Тосканы, без ясной цели и с напрочь отсутствующей стратегией, являлись худшим способом подготовки к сражению. И не в последнюю очередь потому, что на эффект неожиданности, учитывая происходящее, они рассчитывать уже не могли, да и в численности, даже несмотря на две тысячи солдат, пополнивших их ряды в Сансеполкро, миланское войско явно уступало флорентийцам. И вот сейчас отъявленный проходимец Пиччинино смотрел на Шварца, собираясь предложить какое-то чудесное решение, которое позволило бы выиграть битву. Только безумец мог питать надежды в такой ситуации, особенно если учесть, что больше всего подстрекал и науськивал капитана Альбицци, доказавший за тот месяц, что находился в отряде, свою полную несостоятельность и ущербность. Шварц знал, что Ринальдо нет равных в искусстве заговора, однако не представлял себе, насколько тот труслив. В эти последние дни он открыл в своем бывшем хозяине все самое худшее. Альбицци, отчаявшийся и разочарованный чередой поражений, пополнивших его коллекцию за последние годы, ставший неуверенным и гневливым от постоянного ожидания – с таким узник ждет заранее объявленной смертной казни, – превратился в тень того, кем был раньше. И если бы не его подлость и жестокость, почти что вызывал жалость. И все равно они пойдут в атаку. Несмотря на то, что все предвещало скверный исход. Шварц скакал весь день и, по правде говоря, очень надеялся, что ему удастся хотя бы несколько часов поспать. После последнего набега на Монте-Кастелло-ди-Вибио, где отряд Никколо зверски расправился с местным населением, в ушах у Райнхардта все еще звучали душераздирающие крики, стоны раненых на улицах, вопли моливших о пощаде женщин, которых насиловали прямо на столах в разграбленных и преданных затем огню домах, плач детей. И взгляд – обезумевший и нездоровый – Альбицци, который, казалось, наслаждался, наблюдая, как пылают здания и истребляют жителей. Солдаты угоняли даже скотину. Однако Шварц чувствовал, что Никколо по-прежнему оставался недовольным, словно ему никак не удавалось удовлетворить все свои гнусные прихоти. Потому присутствие войска антигерцогской лиги казалось прекрасным поводом, чтобы утолить его неукротимое желание проливать кровь, и отличной причиной пойти в атаку прямо на следующий день. Потому как, судя по всему, дерзкая и неуемная жажда действий, свойственная Пиччинино, делалась все неукротимее там, где задача усложнялась. – Мой дорогой Райнхардт, – произнес капитан, демонстрируя острые, похожие из-за своих размеров на звериные, клыки, которые не могли скрыть даже его густые темные усы, – завтра я намерен атаковать Ангьяри, рассчитываю как следует поживиться и увезти с собой много трофеев. Кроме того, герцог полагает, что Ангьяри станет дверью, которая откроет нам путь во Флоренцию. Признаюсь, первый раз его соображения видятся мне разумными и безупречными. А посему мы так и поступим. Отряд в атаку поведешь ты. Сделаем вид, что наше войско возвращается в Романью, однако, добравшись до Понте делле Форке, разделимся: легкая кавалерия, отвлекая внимание, продолжит следовать по дороге на Читерну, ты же, во главе тяжелой кавалерии и пехоты, переправишься через реку и нападешь на Ангьяри, застав тем самым врасплох войска антигерцогской лиги. «Однако какая замечательная новость», – подумал Шварц. Глубоко вздохнул. – Знаю, ты предпочел бы что-нибудь попроще, однако в шатре тебя ожидает сюрприз. В качестве частичного вознаграждения за то, о чем я тебя прошу. И коли я не ошибаюсь, думаю, что по большому счету он для тебя самый желанный. – Я так понимаю, Ринальдо дельи Альбицци и остальные синьоры, разодевшись в пух и прах, будут дожидаться исхода битвы на безопасном расстоянии. – Ты все правильно понимаешь. – И, как я опять же понимаю, приказы не обсуждаются. – Твоя прозорливость уступает только твоему мужеству. – Тогда, раз ничего нельзя изменить, я бы позволил себе выспаться. – Дай отдых телу. Мы выступаем сразу, как взойдет солнце. Я намереваюсь атаковать в самое жаркое время дня, когда солнце в зените, – этого противник меньше всего ожидает. Только умалишенный отважится напасть в этот час. – Да уж, – коротко ответил Шварц, смирившийся с тем, что его капитан не отступит от принятого решения, и направился к шатрам. Разумеется, он догадался, кто его ожидает, и в глубине души испытал страх. Перед самим собой и, разумеется, перед своей трусостью. Он безвозвратно разрушил жизнь Лауры, которую эта самая жизнь и так не баловала, не пожалев от щедрот своих разве что лжи и жестокости. И главной причиной тому являлся он. Эти тягостные мысли, неотступно преследовавшие в последнее время Шварца, стали настоящим наваждением; швейцарцу даже пришло в голову, что они добьют его во время сражения, если, конечно, солдатам лиги не удастся сделать это раньше. Потому решил, что не готов сейчас встретиться с Лаурой. Ведь, конечно же, именно она ожидала его в палатке – Райнхардт в этом не сомневался. И ненавидел себя. Собрав в кулак всю свою волю, развернулся и пошел в другую сторону. Направился на заброшенный сеновал. Там он отдохнет, и мрачные мысли не будут его тревожить. Если ему удастся выжить в сражении, Лаура сможет высказать ему все, что пожелает, или, если сочтет такой исход справедливым, даже убить его. А против того, что это казалось справедливым, возразить было нечего. Однако сейчас думать ему надлежит лишь о том, как спасти свою шкуру. Завтра будет бойня, и ему понадобятся все силы, чтобы выстоять до конца. 49. Понте делле Форке С высоты городских стен, окружавших Ангьяри, Козимо наблюдал за раскинувшейся у подножия холма равниной. Было что-то противоестественное в необычайной тишине этого знойного утра. Слишком спокойного, слишком безмятежного. Едва первые лучи рассветного летнего солнца окрасили горизонт золотисто-розовым светом, Сансеполкро забурлил, наполнился гулом и звоном металла – словно кто-то расшевелил осиное гнездо. Потом, словно убаюканные покойной неподвижностью природы и застывшие под тяжестью зноя, все звуки стихли. Козимо даже сказал об этом Лоренцо и Людовико Мочениго, и, конечно, Микелетто Аттендоло и двоюродному брату Бернадетто Медичи. Разумеется, он не рискнул бы утверждать наверняка, однако готов был поставить сто к одному, что этот хитрый лис Пиччинино что-то замышляет. Слава отчаянного головореза и авантюриста, вечно играющего судьбой в кошки-мышки, не просто шла впереди миланского капитана – она уже давно стала притчей во языцех. Потому Козимо, рассудив, что будет не лишним проявить осторожность, дабы обезопасить войска и сам городок Ангьяри, решил отправиться вместе с несколькими сотнями своих людей к мосту Понте делле Форке. Ангьяри и Сансеполкро разделяли протянувшиеся по меньшей мере на две мили поля, однако какое-то смутное предчувствие подсказывало Козимо, что капитан противников с помощью одной из своих уловок собирается каким-то образом сократить участок, который его пехоте и кавалерии пришлось бы пересечь, двигаясь по раскинувшемуся у подножия холма полю и находясь на виду. Старший Медичи опасался, что, если бы Пиччинино это удалось, он обеспечил бы себе эффект неожиданности и застал врасплох солдат антигерцогской лиги. В общем, несмотря на палящее июньское солнце и изнурительную жару, Козимо приказал венецианцам выдвинуться в направлении дороги, к тому месту, где она раздваивалась: один тракт вел в Читерну, другой – прямо в Ангьяри. Конечно, он мог ошибаться, однако предпочитал попотеть в седле и вернуться в лагерь, который разбили на склонах холма, где раскинулся Ангьяри, – нежели вдруг узнать, что, воспользовавшись их беспечностью, люди Висконти напали на лагерь и, застав врасплох их солдат, сровняли с землей город. Такое поражение позволило бы войску герцога Миланского беспрепятственно добраться до Флоренции. Солнце стояло в зените; его лучи падали на землю, словно огненные стрелы. В душном, напитанном влагой воздухе слышался густой аромат душистого свежескошенного сена. Отряд Козимо покинул лагерь; всадники двигались медленно и осторожно и меньше чем за час добрались до Понте делле Форке. Козимо фыркнул. Пот ручьем струился по шее, затекал под казакку и доспехи; в поисках спасительной свежести старший Медичи попытался укрыться в тени одиноко стоявшего дерева, которое отбрасывало на землю небольшое темное пятно. Щуря покрасневшие от палящего солнца глаза, поднес к иссушенным, горящим губам флягу. Вода на жаре нагрелась, однако, по крайней мере, уняла мучительную жажду в пересохшем горле. Спешиваться не стал. И хотя уставшие солдаты хотели отдохнуть, Козимо, Лоренцо, а более всех капитан Аттендоло и Людовико Мочениго призывали их глядеть во все глаза и оставаться начеку. Отряд укрылся за деревьями. В голубом прозрачном небе кружила стая воронов, оглашая округу мрачным, тревожным карканьем. Время шло, и Козимо с его соратниками уже начали думать, что они ошиблись, однако что-то в этом обжигающем спокойствии казалось странным. Они собрались уже повернуть коней и вернуться в Ангьяри, когда поняли, что предчувствие их не обмануло: на дороге показалось и стало стремительно приближаться темное облако пыли. Вскоре Козимо различил шлемы и доспехи, шпаги и кирасы, знамена с бисционом Висконти и гербы со стоящим на задних лапах леопардом Никколо Пиччинино. – Они направляются прямо сюда, – произнес он. – Похоже, так и есть, – подтвердил Мочениго. Сомнения окончательно рассеялись, когда колонна оказалась поблизости от Понте делле Форке: небольшой отряд противника направился, по всей видимости, в сторону Читерны и Романьи, однако основная часть войска – пехота и тяжелая кавалерия – начала в полной тишине продвигаться в сторону моста. Более всего изумляло то, что Пиччинино в своей внезапной атаке решил использовать внушительное количество копий: так, чтобы первым же бризантным ударом внести панику в ряды антигерцогской лиги и гарантировать себе преимущество на поле боя с самого начала, сократив таким образом длительность сражения, что заранее обусловило бы его исход. – Все так, как вы и говорили, Козимо, – прошептал Микелетто Аттендоло, – чтобы преодолеть открытый участок, они сделали ставку на полуденный зной и нашу леность: срезать путь, пройдя по Понте делле Форке, и застать нас врасплох, рассчитывая на то, что нещадно палящее солнце вынудит нас укрыться в шатрах, дожидаясь вечера. Какой же сукин сын этот Пиччинино! – Он им был всегда. – Да уж. Однако у нас есть проблема… – продолжил Аттендоло. – Нас слишком мало, – с горечью констатировал Лоренцо. Мочениго кивнул. – Кому-то нужно вернуться в лагерь, – произнес он, – поднять солдат, дабы они поспешили на подмогу, иначе нас просто разгромят. Козимо, придется вам вместе с вашим братом и двумя моими людьми вернуться в Ангьяри, чтобы привести сюда подкрепление. – А как же вы? – Мы сделаем все возможное, чтобы удержать мост. Ну же! Нельзя терять ни минуты. Вашим скакунам придется мчаться быстрее ветра, коли мы хотим вернуться домой живыми. Аттендоло не пришлось повторять: Козимо и Лоренцо развернули коней и, сопровождаемые двумя венецианцами, во весь опор поскакали в сторону Ангьяри. Едва только пехота ринулась вперед, Райнхардт понял, что происходит нечто странное. Ему почудилось, что за мостом сверкнуло забрало – яркий луч, отраженный от стали. Тем не менее он не стал останавливать своих людей, которые, изнывая под палящим полуденным солнцем, стремительно продвигались в сторону моста. Замысел Пиччинино нельзя было назвать удачным. Принести в жертву силы и энергию ради сомнительной внезапности являлось ошибкой. И сейчас Шварц явственно это осознавал. Солдаты, добравшись до подступов к Ангьяри, будут изнурены. Маневр – пусть и ловко задуманный – отдавал авантюрой. Ведь в конечном счете вся операция основывалась на убежденности, что противная сторона не заподозрит, что основная часть отряда Пиччинино вовсе не собиралась отступать, напротив – намеревалась атаковать со стороны равнины. Капитан поставил на нерадивость врага. А если эта его убежденность окажется ошибочной? Тогда это равносильно тому, что отправить солдат на верную гибель. Шварц боялся, что его опасения подтвердятся. К тому же последняя ночь измучила его настолько, что он даже представить себе не мог, что такое возможно. Скрывать свою черную душу от единственной женщины, точнее, единственного живого существа, которое за всю его жизнь не было ему безразлично, стало для него тяжким испытанием, оставившим глубокий след в сердце. Боль, которую испытывал Райнхардт, ощущалась так остро, что ему подумалось, что предстоящее сражение может стать для него последним, даже несмотря на то что, дабы сохранить в себе твердость духа, он предпочел не встречаться накануне с Лаурой. Потому сейчас, раздираемый сомнениями, мокрый от льющегося ручьями пота, Шварц вглядывался вдаль, пытаясь понять, какой дьявол ожидает его за этим проклятым Понте делле Форке. Ответ он получил очень скоро. Не успели его люди пересечь мост, как раскаленный воздух потемнел, и Райнхардт увидел стремительно приближающееся, несущее гибель облако стрел. Их разноцветные оперения походили на цветы смерти. Стрелы настигали его людей, вонзаясь им в грудь, руки, ноги… Железные наконечники без труда пробивали себе смертельную дорогу между пластинами доспехов из закаленной стали. Иссушенная солнцем трава начала темнеть от тел убитых и раненых. Все вокруг наполнилось криками и стонами не ожидавших встретить сопротивление солдат. Глухими всплесками тел, которые падали в воды стремительно несущегося под мостом потока. Шварц видел, как двое пехотинцев пытались достать воткнувшиеся им в горло стрелы. Третий отчаянно размахивал руками, точно ища опору: он пытался убежать, однако стрела настигла его, войдя, словно гигантский гвоздь, в спину. Солдат выронил шпагу и рухнул вперед; на лице его застыло странное выражение: смесь гнева и удивления такой нелепой и неожиданной смертью. Тетивы вражеских луков натягивались, чтобы потом со смертоносным свистом отправить свои адские послания. Дождь стрел выкосил весь стройный ряд первой линии кавалерии и пехоты. Мост походил на ведущую в преисподнюю воронку. Солдаты, напирая друг на друга, являлись отличной мишенью для лучников, которые поджидали их с другой стороны. А хуже было то, что миланцы, оказываясь под своими подстреленными конями, создавали живую стену из плоти и лат, облегчая тем самым задачу стрелам лиги. Другими словами, это походило на безостановочную бойню. От пролитой крови воды небольшой речки побагровели. Райнхардт не мог более прятаться. Решил повести отряд в атаку и посмотреть, что из этого выйдет. Однако, чтобы иметь хотя бы какие-то шансы на успех, он приказал пехоте рассредоточиться, чтобы поискать брод и постараться обойти горстку неприятеля с флангов. Швейцарец не знал, удастся ли ему переменить исход сражения, однако, по крайней мере, таким образом его солдаты не будут представлять собой настолько легкие мишени. Понадеялся в душе, что его расчет верен. 50. Дуэль Изо рта скакунов шла белая пена. Лоснящиеся бока переливались на солнце. Козимо и Лоренцо, уверенные, что от скорости зависит судьба не только этого сражения, но и всей битвы, мчались по дороге, словно вырвавшиеся из преисподней демоны. Козимо – по сведениям, которыми располагал, – знал, что число людей, которых антигерцогской лиге удалось собрать под своими знаменами, намного превышает то, которым располагает Пиччинино; однако они находились в лагере на подступах к Ангьяри, и потому сие преимущество казалось совершенно бесполезным. Аттендоло, разумеется, вовсе не имел намерения оставить город без защиты, однако и позволить, чтобы его небольшой отряд безнаказанно уничтожили, расчистив тем самым путь наступлению армии Висконти, тоже не мог. В эту минуту его люди давали отпор авангарду миланцев, однако, когда Медичи покидали Понте делле Форке, основные силы Пиччинино еще не подоспели; и, конечно, как только это случилось бы, они смели́ бы венецианцев, уступающих им в числе. Козимо не мог этого допустить. Пришпорил своего гнедого. Конь послушно прибавил ходу. Козимо казалось, что он скачет верхом на каком-то мифическом создании – настолько стремительно летело это благородное животное. Сжал покрепче его бока. Поля проносились перед глазами старшего Медичи, слившись в сплошной переливающийся соломенно-желтый шлейф. Рядом скакал Лоренцо. Козимо поблагодарил Бога, что брат рядом. Подумал о том, сколько же всего довелось им пережить вместе. И хотя речь шла не более чем о миге, о скоротечном видении, которое тут же вытеснили мысли о предстоящем сражении, этого хватило, чтоб губы старшего Медичи тронула улыбка, вселившая в него, словно живительный эликсир, уверенность и придавшая сил. Совсем скоро их глазам открылся расположившийся на подступах к Ангьяри лагерь лиги. Козимо подал знак сопровождающим их солдатам. Венецианцы подняли флаг с золотым крылатым львом святого Марка, потому как о принадлежности к Медичи говорили развевающиеся красно-золотые плюмажи их одежд. – Торопитесь, нельзя терять ни минуты! – крикнул Козимо, очутившись в лагере. – У Понте делле Форке идет сражение! Солдаты! Ко мне! – Пока он созывал людей, его конь нетерпеливо кружил на месте, потом вытаращил глаза, выгнул спину, взвился и встал на дыбы. Козимо, блестящий наездник, натянул поводья, и гнедой, подняв столбы пыли, ударил передними копытами оземь и встал как вкопанный. Старший Медичи призвал к себе Симонетто из Кастель-Сан-Пьетро, стоявшего во главе присланного понтификом войска. – Симонетто! Ко мне! – закричал он. – Выдвигайтесь в сторону Понте делле Форке. Нужно поторапливаться, или Микелетто и венецианцев разгромят в пух и прах! Положение стремительно ухудшалось. После впечатляющего начала битвы, когда лучники Аттендоло выкосили первые ряды авангарда Пиччинино, солдатам Висконти удалось перестроиться. В их поредевшие ряды влились люди из подоспевшего отряда Асторре Манфреди; и теперь уже миланцы, в свою очередь, выпускали стрелы по солдатам лиги. Жарче всего было на середине соединяющего берега реки небольшого каменного моста, куда сместились боевые действия. Никто не желал отступать. Людовико, который не собирался сдавать линию обороны, находился в самой гуще сражения. Доспехи его были в крови, глаза застилал пот. Он замахнулся и нанес мощный удар сверху вниз, отрубив противнику руку. Потом, сделав пируэт, рубанул шпагой по горизонтали. Брызнула алая струя крови. Трупов становилось все больше, и передвигаться по мосту, по скользким от горячей крови и внутренностей из распоротых животов камням делалось все сложнее. В воздухе стоял запах смерти и удушающая, невыносимая вонь экскрементов солдат, которых переполнявший их ужас вынуждал опорожнять кишечник. Вдобавок раскаленный докрасна диск солнца, казалось, собрался поджарить тех, кто находился в самой гуще схватки. Людовико уклонился от обрушившегося на него неизвестно откуда удара. Перед его глазами просвистела стрела, которая воткнулась в грудь какого-то миланского солдата, подобравшегося к нему из-за спины. Видимо, в горячке боя он так далеко продвинулся вперед, что оказался на захваченной противником половине моста. Людовико не осмеливался даже надеяться, что ему удастся вынудить людей Асторре Манфреди повернуть назад. Тем более сейчас, когда прямо перед собой увидел он знакомое лицо. Знакомое и ужасное. Оно принадлежало человеку, ловко орудующему алебардой; ее изогнутое, точно клюв хищной птицы, лезвие без труда входило в доспехи из закаленной стали. Воин владел оружием с невероятным мастерством: крутил им, словно лопастями мельницы, в воздухе и сметал, как таран, любого, кто пытался защищаться: длинная рукоятка позволяла достать противника на изрядном расстоянии, а раздвоенный наконечник не оставлял никому шансов на спасение. Людовико не сразу понял, кто это, однако, глядя на перепачканное кровью лицо с пышными светлыми усами и бесцветными водянистыми глазами, вдруг словно вернулся на несколько лет назад: ему вспомнилась Венеция, шумный праздник в доме Лореданы Гримани, дама с рыжими волосами, которая покушалась на жизнь Лоренцо Медичи, и защищавший ее солдат. И именно в это мгновение он осознал, что перед ним швейцарский наемник. Райнхардт ухмыльнулся. Отбросил алебарду. Достал из ножен двуручный меч – внушительных размеров цвайхендер – и начал крутить им, рассекая со свистом воздух. Легкость и мастерство, с которыми наемник справлялся с оружием, поражала. Измотанному неравным боем Мочениго пришлось призвать на помощь каждую каплю оставшихся у него сил, чтобы удержать эфес и не вылететь за парапет моста, когда его шпага встретилась с мечом швейцарца, чьи налитые ненавистью глаза пылали, как у хищного зверя. – Эй, вы! – выкрикнул он, признав Людовико. – Проклятый Мочениго, сегодня вы падете от моей руки; и это так же верно, как то, что я зовусь Шварц, – с этими словами наемник нанес еще один восходящий удар, взмахнув гигантским мечом вверх. Мочениго, крепко вцепившись в рукоять своего клинка, парировал. По его лицу струился пот. Дрожали руки. Людовико подумалось, что поединок потребует всех его сил и умений, а он уже бесконечно устал. Однако всем своим видом венецианский лейтенант попытался выказать презрение к грозящей ему опасности и тому, от кого она исходила. – Это мы еще посмотрим! – Он нанес двойной крестообразный удар. Шварц с легкостью парировал, после чего сразу же перешел в атаку, проведя серию молниеносных ударов. Людовико пришлось ретироваться; двигаясь назад, он заметил, что отступает весь отряд лиги. Даже несмотря на то, что Аттендоло делал все возможное, чтобы удержать позиции. Однако ряды его солдат редели, число погибших венецианцев уже не поддавалось счету. В эту минуту Мочениго увидел, как из расположения антигерцогской лиги в сторону моста струится темный поток из железа и плоти, и крикнул, прекрасно понимая, что призыв его звучит совершенно несбыточно: – Держаться! Солдаты Висконти, окружавшие людей Аттендоло, намного превосходили их численностью; миланцы разделились: некоторые переходили вброд реку, заходя с флангов, остальные вытесняли с моста последних венецианцев, сжимая их, как в тисках, в кольце из доспехов и клинков, угрожая раздавить остатки отряда. Это было лишь вопросом времени. И Людовико понимал, что времени у него остается мало. – Вам более не на что надеяться, – словно читая его мысли, с вызовом произнес Шварц; в его налитых кровью глазах горел мрачный беспощадный огонь. Брызгая слюной, швейцарец занес над головой Людовико свой смертоносный цвайхендер. Удар, еще удар. Звон клинков; одно колено на земле. Шварц почти сломил сопротивление венецианца, но тот отчаянным усилием воли попытался нанести удар. Однако нависший над Людовико швейцарец, подставив свой меч, с легкостью парировал, а затем ответным выпадом выбил из его руки шпагу. Она вертушкой завертелась в воздухе и воткнулась в нескольких шагах во влажную, пропитанную кровью землю, тревожно раскачиваясь из стороны в сторону, точно сколоченный на скорую руку крест. Мочениго приготовился к смерти. Удар не заставил себя ждать. Козимо, пришпоривая загнанного коня, скакал к мосту. Он порядком устал. И конечно, Бернадетто Медичи и Симонетто из Кастель-Сан-Пьетро, чьи отдохнувшие лошади были полны сил, вырвались вперед. Он уже не понимал, что происходит. Солдаты лиги находились почти у Понте делле Форке. В атаку пошел авангард. Оглашая округу звоном металла, скрещивались шпаги; в яростной схватке кавалерия косила вражескую пехоту, тесня людей Асторре Манфреди. Вокруг царил хаос. Кровь, пыль, пот… Потом Козимо ясно и отчетливо услышал крик, от которого внутри него все словно застыло. Посмотрел в ту сторону, откуда доносился этот леденящий душу звук, который, казалось, сотрясал поле боя, точно принадлежал самому богу войны. Его глазам предстала жуткая картина. Он увидел Райнхардта Шварца: тот стоял, опершись одной рукой на воткнутый в землю гигантский меч. В другой держал голову Людовико Мочениго. Козимо не сразу осознал, что произошло. Потом закричал. Затем на отряды Висконти с флангов сплошным потоком обрушился дождь стрел. И случился ад. 51. Стыд Поток стрел извергался сплошной стеной: точно покровительствующие войне ангелы наконец дождались приказа затопить землю железной рекой. Ничего подобного Козимо еще не доводилось видеть. Он повернул в поисках укрытия коня. Не было никакого смысла проявлять пустое геройство, рискуя быть нанизанным, словно дрозд, на шальную стрелу. Смертоносные волны следовали без остановки. Они, точно Божья кара, посланная с небес, уничтожали ряды миланских солдат. Из своего укрытия Козимо видел, как со склонов холма Ангьяри грозной тучей летели стрелы, пущенные из арбалетов генуэзских лучников; их стальные наконечники несли погибель всякому, кто оказывался у них на пути. Лаура не отрываясь следила за полем боя. По лицу ее текли слезы. Увидела Райнхардта: он словно лев сражался в самой гуще кровавой бойни. Казалось, что вместо того, чтобы избегать смерти, он искал ее, играл с ней, дразнил, точно просил забрать его в свое царство. Словно бы после всего случившегося именно эта костлявая старуха стала его избранницей, с которой он отчаянно стремился соединиться. Больше, чем с кем бы то ни было. Больше, чем с ней. Лаура надеялась, что ей удастся поговорить с Райнхардтом, что он выкроит время и они проведут последние мгновения вместе, потому как чувствовала, что вряд ли исход фатального сражения окажется для него удачным. Это было всего лишь предчувствие, она бы даже не сумела объяснить его природу, однако с необычайной ясностью и обреченностью ощущала неизбежность трагического конца. Чего-то такого, что ей хотелось бы остановить и что сейчас происходило перед ее глазами. Она стояла, бессильно наблюдая за битвой, а внутри нее, точно ядовитый плющ, пускающий повсюду свои темные побеги, росло чувство вины, от которого делалось нестерпимо тесно в груди и перехватывало дыхание. Узнав правду, Лаура почувствовала себя раздавленной. Как он мог молчать все это время? А она – она любила своего мучителя и доверялась людям, которых следовало избегать. Да, конечно, Медичи не являлись невинными агнцами, однако, вне всяких сомнений, мишенью для ее мести стали по ошибке, привело к которой нелепое и в то же время трагическое стечение обстоятельств. Однако же Райнхардт не раз приходил ей на помощь и защищал ее. В этой неласковой к ней жизни он являлся единственным человеком, принявшим ее сторону. Человеком, который поддерживал ее, находился рядом. Он делал это из жалости? Сострадания? Сладострастия? И хотя Лаура беспрестанно задавала себе эти вопросы, ответ она знала. Хранила его в самых потаенных уголках своего сердца. В некотором смысле она знала его всегда: между ними существовало что-то нездоровое и извращенное, незримая связь, соединяющая потерянные души – такие, как ее и Райнхардта. И тем не менее это необъяснимое «что-то» было самым прекрасным чувством, которое немилостивая судьба решила подарить Лауре. Меж ними пробегали даже искорки зарождающейся любви – она не сомневалась в этом; и этих мгновений ей отчаянно не хватало. И потом, даже если Райнхардта отличали невероятная жестокость и черная душа, – когда он сделал с ней то, что сделал, он был не в себе. Его вина заключалась в замалчивании, во лжи, в том, что не рассказал обо всем сразу после их знакомства. Однако разве другие мужчины, с которыми ее сводила жизнь, были лучше? Ринальдо дельи Альбицци? Палла Строцци? Филиппо Мария Висконти? А те чудовища, которые пользовались ею, как жалкой потаскухой, когда тот проклятый бродячий торговец держал ее на цепи? А правители Флоренции, которые не колеблясь подкупали всех и вся? Те, что приобретали людей, будто товар, дабы привлечь их на свою сторону. Неужели такое поведение являлось достойным? Порядочным? Поэтому теперь Лаура раскаялась. Раскаялась в том, что не приняла уродливую любовь Райнхардта. Раскаялась, что ненавидела человека за его страх и молчание. Раскаялась, что не могла повернуть вспять время и вернуться обратно. Смотрела на поле битвы и чувствовала, как внутри нее, наполняя щемящей тоской сердце, растет горечь. Всхлипнула, поняв, что своими руками пустила по ветру лучшую часть своей жизни: и не важно, сколь большой или малой она была. Ей, с которой жизнь обходилась так сурово, казалась более чем достаточной. И вот теперь этой лучшей части нет. И никогда более не будет. Лаура не отрываясь смотрела, как в лучах яркого полуденного солнца сверкает сталь. Никому не удавалось спастись от беспощадного меча Райнхардта. Ее это не трогало. Пусть бы убил еще сотню или даже две. Значит, так тому и быть. Она свой выбор – бороться любыми средствами с Медичи – сделала, и сейчас Медичи пытались убить ее любовь. На войне как на войне, ничего не поделаешь. Однако такое оправдание ее не устраивало. Никогда не устроило бы. Что она сделала для своей любви? Чем готова была пожертвовать? После того, что они пережили за все эти годы, после их разрыва и последовавшего за ним молчания и мучительной пустоты, от которой щемило сердце, после того, как она тщетно старалась убедить саму себя, что в ней не осталось никаких чувств к нему, пытаясь утопить в отрицании свои переживания. Что она получила? Что ей осталось? Ничего. Этого она желала? Стоять в стороне и наблюдать? Она устала от этой роли! Устала быть куртизанкой человека, который ее презирал. Альбицци вместе с остальными прихвостнями герцога находился в надежном укрытии, среди обозов и провианта, стараясь держаться как можно дальше от поля боя и не замарать о неприятеля рук. Лаура приблизилась к стоящей неподалеку повозке. В ней лежали оставленные кем-то шпаги. Взяла одну, сунула ее в ножны и прикрепила к поясу. Потом, повернувшись спиной к кучке укрывшихся в тылу ничтожных трусов, которые не думали даже и пальцем пошевелить, кинулась туда, где шло сражение. Навстречу своей любви. И мечте, что она может стать другой женщиной. Лоренцо увидел, как от выпущенных стрел заволокло темной пеленой небо. Словно по нему растеклась клякса, которая выливалась потом смертоносным дождем на поле битвы, выкашивая неприятеля. Атака пришлась ко времени. Ряды врага редели под натиском этого стального потока. Со стороны лагеря раздались глухие, лязгающие раскаты бомбард. Это громыхали их до поры дремавшие железные фусты, которые, дождавшись своего часа, готовились устроить ад на земле. И это случилось. Ад на земле. Пушкари заряжали бомбарды. Выпущенные из них снаряды расчерчивали во время своего страшного полета смертоносные арки в лазурном небе, а попадая на землю, взрывались, поражая ряды людей Асторре Манфреди и оставляя после себя груды разлетевшихся на куски человеческих тел. Воздух разрывали красные вспышки; вздымались огненные столбы, осыпая содрогающуюся землю осколками. В завесе пыли и дыма в небо взлетали клубы сухой травы, грязи, клочья одежды и того, что оставалось от солдат. Лоренцо застыл. Раскаты орудий сотрясали поле. Все вокруг наполнилось оглушительным треском и грохотом рвущихся снарядов. На мосту в беспощадной схватке сошлись солдаты лиги и миланцы. Неприятель, ряды которого нарушили последние взрывы, отступал. Знамена были заляпаны грязью и пропитаны кровью. Лоренцо, находящийся на одной линии с арьергардом и отрядами подкрепления, рухнул на колени. Не мог поверить своим глазам – потому как то, что он видел, находилось за гранью человеческого воображения. Никакой, пусть даже самый благородный замысел о гегемонии не мог оправдать подобную бойню. Потому как во имя объединения люди убивали людей. Лоренцо задыхался от дыма и пыли, застилающих поле в этот проклятый Богом жаркий полдень. Описать или тем паче понять, что такое – видеть смерть так близко, было невозможно. Можно было только смотреть. Отвращение наполняло его едким и жгучим огнем стыда. Их с братом правление будет зиждиться на крови. И это страдание, эта кровавая бойня станет страшным наследством и будет преследовать их денно и нощно. С этого дня, впредь и всегда. Им придется править Республикой, держа в голове ужасающие сцены вершившегося на его глазах безумия и помня об апокалипсисе, который никогда больше не должен повториться. Никогда больше, повторил про себя. Никогда. В определенном смысле Лоренцо был благодарен Богу, потому как, наблюдая с безопасного расстояния за сражением, он осознал, какого ужаса удавалось – так часто – избегать им с братом, приводя в движение пружины и механизмы, дозволенные властью; точно, они не хотели пачкать рук. Теперь же, увидев реки крови, раненых и убитых солдат, столбы пыли и грязи от рвущихся снарядов, Лоренцо не смог бы более не думать об этом. В душе взмолился, чтобы сражение закончилось поскорее. Брат уверял, что после этой битвы образуется новый союз королевств и герцогств. Лоренцо пожелал от всего сердца, чтобы он и в самом деле оказался прав. Июль 1440 52. Повешение Многоголосый гул – вот что поразило Козимо, когда он ступил на небольшую лестницу, ведущую на помост. Поднявшись, занял один из высоких деревянных стульев, которые приготовили для Совета Восьми. Обвел взглядом заполненную до отказа площадь; сотни, может, тысячи людских глаз, недоверчиво вытаращенных и в то же время налитых яростью и звериной жаждой крови, – толпе не терпелось увидеть расправу. Едва повозка с узником въехала на площадь, где установили виселицу, собравшийся народ, разгоряченный ожиданием крови и зрелищ, зашумел еще громче. – Шварц! Шварц! Шварц! – кричали мужчины и женщины. Это имя звучало в устах горожан как проклятие, и в некотором смысле оно вполне могло бы им быть. – Смерть предателю! – взорвалась в едином порыве толпа. Отовсюду неслись проклятия и угрозы. Немало было и тех, кто швырял в человека в повозке гнилыми фруктами и овощами, которые поражали его, точно снаряды. Наконец он предстал перед Советом Восьми. Козимо, который теперь мог рассмотреть швейцарца, поразило выражение его лица: чувство глубокой умиротворенности и тихой, безмятежной печали, – он будто наконец сдался, обретя тем самым долгожданный покой, который уже никто и ничто не могло нарушить. Шварца, казалось, не трогало то, что он должен умереть. Изодранная в клочья одежда; скрещенные за спиной, привязанные к деревянной балке руки. Засаленные пряди длинных светло-рыжих волос свисали на лицо, точно грязные нити. Ноги закованы в колодки. Он стоял на коленях, и все же, как сумел, расправил плечи и гордо выпятил грудь. Даже после всего, через что ему пришлось пройти, после пыток и издевательств – надзиратели тюрьмы в палаццо дель Подеста не проявляли к нему снисхождения, – недюжинная сила этого человека поражала. Едва прикрытый казаккой, вернее черными лохмотьями, подчеркивающими неестественную бледность кожи, широкий, мощный торс. Распухшие, покрытые бурой коркой запекшейся крови губы. Сделавшиеся темными, похожие на два глубоких колодца, на дне которых, казалось, притаилась сама суть страдания, когда-то светло-голубые глаза. Однако это никоим образом не умаляло достоинства и гордости, с какими этот солдат встречал смерть. Козимо почувствовал, что невольно восхищается им. Не мог не признать, что швейцарец сражался храбро. Да, он проиграл. Однако в этом не было ничего недостойного. Чтобы справиться с ним там, близ Ангьяри, потребовались по меньшей мере шестеро солдат. Какая напрасная растрата таланта. Было бы неплохо иметь у себя на службе такого Шварца, подумал про себя. Однако теперь уже это не представлялось возможным. Козимо поразили собственные мысли: цинизм, безразличие, которые он неожиданно открыл в себе. Получается, он сделался совершенно равнодушным к смерти человека?.. Поднимаясь по ведущей на помост лестнице, Козимо полагал, что испытывает сострадание и ужас, однако сейчас… Политика и власть, страдания и переменчивость судьбы в некотором смысле изменили его куда сильнее, чем он был готов признать. Неужели он так долго упражнялся в искусстве компромисса и расчета, что даже человеческая жизнь не представляла теперь для него никакой ценности? Именно для него, познавшего тяготы и лишения заключения, того, кто, только бы избежать смерти, на которую сейчас обрекали этого солдата, не колеблясь, подкупил врагов. Козимо не гордился собой, вовсе нет, и смелость, которую так дерзко, даже вызывающе выказывал Шварц, казалась ему самой хлесткой и унизительной пощечиной из всех, что ему когда-либо доводилось получать. Однако он – глава, правитель Флоренции, и ради блага своего города ему надлежало исполнить свой долг. Быть может, он не станет лучшим из людей своего времени, однако сумеет искупить свои ошибки и примет безропотно и смиренно как добро, так и зло, которое неизбежно сопровождало власть. Он не отступит. И не будет пытаться уйти от судьбы. Во всяком случае, не сейчас. И все же позволить, чтобы исполнение приговора превратилось в расправу, он тоже не мог. Разъяренная толпа возбужденно ревела. В последние дни на Пьяцца-делла-Синьория безраздельно господствовала гигантская деревянная конструкция: черная виселица, которую всего за неделю соорудила бригада многочисленных столяров и плотников. И теперь мрачное, зловещее сооружение восьми локтей в высоту, которое установили на помосте в пять локтей, возвышалось над людским морем, переполнявшим площадь. Сверху на виселице устроились вороны, словно и они не желали пропустить такое зрелище. Длинная, туго скрученная веревка, на конце которой хищно зияла петля, угрожающе покачивалась. Огромный палач ростом и сложением походил на раскидистый дуб. С его серых кожаных лат грозно щетинились металлические шипы. Половину лица скрывал черный капюшон с прорезями для глаз, а оставленный открытым рот кривился в ухмылке. Козимо позволит пленнику принять справедливую казнь. Он заслужил. Слишком часто в последние дни повешения являли собой мгновения, когда толпа давала волю своим самым низким и темным инстинктам. И запрет вести себя подобным образом не помог бы, поскольку этим ритуалом народ Флоренции праздновал освобождение от страхов. Тот народ, которому так долго отводили роль немого свидетеля бесчисленных постыдных поражений наемных капитанов, народ, которому не удалось захватить Лукку и который втянули в затяжной конфликт с Вольтеррой и Пизой, теперь видел триумф в Ангьяри – победа, открывавшая дверь новым, более масштабным завоеваниям и, что еще важнее, долгожданному миру и процветанию. Однако Козимо следовало управлять этим бушующим и ревущим людским морем. Он не мог позволить, чтобы неистовая жажда отмщения и желание взять кровавый реванш возобладали над идеей справедливого правосудия. Рядом с Козимо на высоких стульях восседали остальные семь членов Совета Восьми, верховной городской магистратуры, к ведению которой относились вопросы общественной безопасности и соблюдения законов. Они равнодушно, с почти отсутствующим видом наблюдали за происходящим: казалось, то, как они выглядят в роскошных, отделанных мехом тогах, занимало их сейчас гораздо больше, нежели то, что происходило перед их глазами. Солнце пекло нещадно. Повозка подъехала к деревянному помосту. Городские стражники вывели Райнхардта Шварца. Освободили привязанные к балке руки и заковали их в колодки. Швейцарский наемник, мрачно гремя массивными цепями, поднялся по ведущим к виселице деревянным ступеням. Палач подтолкнул его к веревке, надел ему на шею петлю и затянул потуже узел. Толпа заревела. Райнхардт не испытывал страха. Он вообще этого чувства никогда не испытывал, разве только с Лаурой, когда решился открыть ей правду. И сейчас ничего лучшего для себя не смел бы пожелать. Несмотря на беснующуюся толпу, швырявшую в него гнилыми фруктами, и на то, что палач, просовывая своими огромными ручищами его голову в петлю, науськивал беснующихся, точно ревущее штормовое море, людей на площади и плюнул ему в лицо, Шварц ни на миг не отвел взгляд от Козимо Медичи. Тот вместе с членами Совета Восьми восседал на стоявших на помосте высоких стульях. Правитель Флоренции тоже пристально смотрел на него, однако, казалось, это давалось ему с большим трудом, так что в конце концов ему пришлось отвести взгляд. Эта ничтожная победа выглядела смехотворной, даже бессмысленной, однако на лице Шварца появилась ухмылка, которую можно было даже принять за улыбку. Он знал, что Козимо является правителем Флоренции. А после одержанной при Ангьяри победы его господство над городом стало абсолютным, однако в душе Райнхардт Шварц надеялся, что эта власть задушит старшего Медичи. Завоевать синьорию – одно, а удержать власть над ней – совсем другое дело. В некотором смысле уйти со сцены, на которой разыгрывался утомительный спектакль под названием жизнь, именно так, – ему представлялось настоящим облегчением. Он храбро сражался и не посрамил честь предков. Положил немало врагов и любил невероятной красоты женщину. Многие даже о половине того, что ему довелось увидеть и пережить, не могли бы мечтать. И сейчас, когда он должен был покинуть этот мир, Райнхардт впервые осознал это. Он ни о чем не жалел; ну, или почти ни о чем. И именно потому, что это единственное сожаление билось, словно птица в клетке, в его измученной душе, он решил освободиться от него. Закричал. Во всю силу легких. – Я люблю тебя, Лаура! – Почувствовал, как от красоты этого имени перехватывает дыхание. Он наконец нашел в себе мужество произнести те четыре слова, которые всю свою жизнь, почти без всякой на то причины, так старательно отрицал. Райнхардт закрыл глаза. И ждал – когда все исчезнет навечно. Услышал, как под ногами открылся люк. Ноги потеряли контакт с деревянной приступкой, веревка натянулась, как тетива. Площадь наполнилась рокотом возбужденной толпы. Он умер не сразу. Понадобилось время. Бесконечные мгновения, пока веревка душила его, а воздух делался пустым, потом стеклянным, а в конце – вихрем из невидимых иголок, наполнивших горло и остановивших его дыхание. Он страдал. И все же, когда его тело в последней, отчаянной попытке уцепиться за жизнь восставало против смерти, – его мысли и душа полетели к Лауре. Он утешил себя надеждой, что где-то далеко она думает о нем. И с этой последней теплившейся в нем каплей сознания дыхание его остановилось. 53. Милосердие и месть Козимо был суров и беспощаден с Райнхардтом при жизни. Однако решил, что, по крайней мере, после смерти тот заслуживает милосердия. Потому, догадываясь, что после казни Лаура наверняка захочет забрать тело швейцарца, Козимо распорядился, чтобы капитан городской стражи отдал труп Шварца женщине, которая придет за ним этой ночью. Лауре Риччи. Козимо не был уверен, что она появится, но, если такое случится, хотел, чтобы ей передали тело наемника. Друг ли, любовник – не имело значения, важно, что она, несомненно, дорожила им. А Козимо сейчас желал одного – мира. И проявить милосердие к врагам являлось наилучшим способом начать воплощать эту благородную цель. Капитан городской стражи хотя и не понял, что двигало правителем Флоренции, однако из уважения к городскому главе пообещал неукоснительно выполнить столь необычный приказ. А старший Медичи, произнеся слова благодарности, отправился домой, на Виа Ларга. Казни в эти дни следовали одна за другой, без остановки. Настоящее море крови. Козимо не покидала мысль, что с каждым повешением, каждым обезглавливанием люди, толпившиеся на площади, теряют последние остатки человечности. Он повторил про себя, что сегодняшняя казнь станет последней, что теперь город должен оставить за спиной страхи и ужасы войны и думать лишь о мире. Правительство, которое он создаст, будет зиждиться на этом принципе. Лоренцо, изнуренный бесконечной чередой трагических событий, удалился на виллу в Кареджи. После безумия последних дней он дал себе слово отойти постепенно от управления банком и политической жизни. Козимо, конечно, просил брата переменить решение, однако понимал, что этого не случится. Как несправедливо!.. Он тяжело вздохнул. И попросил Бога, чтобы жена и сыновья проявили к нему милосердие. Ей было этого мало. Медичи позволили забрать тело Райнхардта. Однако сейчас, в эту ночь истины, ненависть и боль, которые Лауре уже доводилось испытывать по их вине, словно нагнетаемые обманчивой тишиной, делались все острее и ярче. Их партия держала в руках город. Чтобы добиться этого, Медичи, прикрываясь ширмой правосудия, погубили множество людей: на поле битвы, на площади. Лауре мало что удалось сделать, когда, схватив шпагу, она побежала туда, где шло сражение. Добравшись до Понте делле Форке, увидела, как рвутся снаряды, как летят в воздух комья сухой земли, как падают на землю солдаты, пронзенные стрелами, изувеченные, раненые, агонизирующие. Она окаменела перед лицом этого неописуемых масштабов ужаса; попыталась отыскать взглядом Райнхардта, однако вскоре ее увлекли за собой отступающие в беспорядке солдаты отряда Пиччинино, вернее то, что от него осталось. Кто-то или что-то ударило Лауру по голове, и она рухнула на пыльную, пропитанную кровью землю. Спустя некоторое время придя в себя, она долго, словно призрак, бродила по полю боя. Вокруг лежали мертвые солдаты, однако Шварца среди погибших не было. Тяжелый, удушливый запах гари и пороха, смешанный с гниющей плотью, казался невыносимым. Зловонные испарения, исходящие от разлагающихся тел и многократно усиленные жарой, притупляли чувства. Пройдя еще немного на дороге, ведущей в Сансеполкро, увидела лошадь, которая щипала жухлую траву. Лаура забралась в седло и поскакала. Спустя неделю добралась туда. К подножию деревянной виселицы. Ее сопровождал небольшой эскорт. Охрана, которую на время путешествий выделял ей Филиппо Мария Висконти, – венецианские перебежчики, которые, случись какая проверка, вполне сошли бы за союзников Флоренции. И нанятый за несколько дукатов местный могильщик с повозкой. Когда они прибыли за телом Шварца, капитан городской стражи осведомился, действительно ли ее имя Лаура Риччи, потому как только в этом случае ей разрешалось забрать труп наемника. Личное распоряжение Козимо Медичи. На мгновение Лаура подумала, что это ловушка, однако решила все же открыться. Да и что ей было терять после того, что уже ушло безвозвратно? Венецианцы помогли могильщику положить тело Шварца в повозку. Во избежание осложнений капитан городской стражи распорядился сопроводить траурную процессию до ворот Порта-ди-Сан-Джорджо. Выехав за городские стены, Лаура и ее спутники продолжили путь без конвоя. Глубокой ночью они добрались до одиноко стоявшей среди раскинувшихся на многие мили полей виллы, с хозяином которой, хорошо заплатив за ночлег, уговорились заранее. Он их дожидался. Лаура велела принести тело Райнхардта в приготовленную для нее комнату и положить его на черный деревянный стол. Они снова были вместе. Посмотрела на Шварца. И наконец, когда все вышли, разрыдалась. Это были слезы прощения: она прощала его и себя, испытывавшую чувство вины за то, что оставила его. Выплакав все без остатка слезы, принялась за дело. Вымыла лицо и руки и приступила к тому, что намеревалась сделать. Приблизилась к Шварцу. Специально приготовленной смесью из уксуса, лимона и календулы обтерла ему рот, нос, глаза и все остальные отверстия. Лауре понадобилось немало времени, однако она выполнила работу тщательно и аккуратно. Потом наложила ему на лицо слой мыла с оливковым маслом и приступила к бритью, стараясь, чтобы кожа стала совсем гладкой. Потом мягкими губками и смоченными льняными полотенцами обмыла мощное тело Райнхардта. Оно было холодным, как мрамор, а кожа, которая и при жизни выглядела бледной, сейчас сделалась синеватой. Однако Лауру это вовсе не беспокоило. Шварц по-прежнему казался ей прекрасным. Для омовения она развела в ледяной воде розовое масло и принялась массировать его тело. Занималась этим, пока не почувствовала сильную боль в мышцах и совершенно не обессилела, но именно поэтому испытала бесконечную радость: она желала добиться совершенства, желала стереть следы смерти. Навсегда закрыла удивительные голубые глаза Райнхардта; потом, чтобы побороть запах, который все же витал в просторной комнате, натерла его тело благоухающими мазями и маслами. Зашила его губы тонкой нитью. Ей хотелось сделать для Шварца все то, на что она оказалась неспособной при его жизни. Хотелось позаботиться о его останках так, как никто другой не смог бы сделать. То, чему она предавалась той ночью, было ее признанием в любви к Райнхардту. Она искупит свою вину, свое предательство; она будет изо дня в день взращивать в себе ненависть и однажды отомстит. Лаура обернула тело в пахнущие мятой и крапивой льняные полотна. Когда она закончила, за окном уже ярко светило солнце. Задернула занавески, оставив небольшую щель, через которую в комнату проникал слабый луч света. Комната погрузилась в полумрак, а Лаура устроилась в кресле из камчатной парчи. Попыталась уснуть, однако не смогла. Ее разум отчаянно и страстно жаждал мщения. А воображение после бессонной ночи бродило, где ему заблагорассудится, в самых потаенных и темных уголках ее души. Она посвятит себя единственному делу. Весь род Медичи будет уничтожен. Она станет для них восьмой казнью египетской. Родит детей, вырастит их в ненависти к Медичи, и эти дети однажды станут предателями и убийцами, способными покарать потомков Козимо и Лоренцо. Она все еще прекрасна. И может иметь детей. Она хитра и изворотлива, а ее безжалостности будут неведомы границы. Месть всего лишь отложена. Однако она падет на Медичи, как крыло демона, и, вырвав их сердца, выставит их, алые и пульсирующие, на сверкающих наконечниках копий на всеобщее обозрение – ронять капли крови. Она поклялась в этом Райнхардту. Она пообещала это самой себе. Потом наконец уснула. 54. Смерть Лоренцо Все случилось столь внезапно, что Козимо был не в силах это осознать. Меньше месяца назад они с братом сражались в Ангьяри, а теперь Лоренцо полулежал в кресле, в которое его осторожно усадили, и боролся со смертью. Жить ему оставалось недолго. Козимо только что приехал в Кареджи. Вернувшись после казни Райнхардта Шварца на Виа Ларга, перед дверями палаццо он встретил служанку, поджидавшую хозяина с дурной вестью. Вид у нее был встревоженный. Она сообщила, что вся семья не так давно отбыла в Кареджи, потому как этим утром здоровье Лоренцо внезапно ухудшилось. Не теряя ни минуты, Козимо оседлал коня и поскакал в направлении виллы, куда, желая посвятить себя наконец любимому времяпрепровождению – охоте, – решил удалиться Лоренцо. После боли и страданий, увиденных в Ангьяри, он предпочел поселиться в Кареджи. И вот теперь судьба нарушила его планы. – Это несправедливо, это несправедливо… – шептала Джиневра, глядя на мужа, который с трудом мог говорить. Лоренцо, несмотря на невыносимую жару этого проклятого Богом июля, сидел в своем кресле на балконе, с которого открывался вид на великолепный сад. Он любил эти ухоженные дорожки, деревья с пышными кронами, цветы и потому сказал близким, что если уж подошел его смертный час, то хотел бы прежде, чем его глаза закроются, увидеть столь милый сердцу сад. Джиневра, с полными слез глазами, обняла Козимо и подвела его к брату. Каждое слово давалось Лоренцо с невероятным трудом. Казалось, за одну ночь он постарел лет на десять. Его прекрасные зеленые глаза сделались блеклыми, потухшими. Волосы – когда-то цвета насыщенного каштана – тронула седина. – Дорогой брат, – произнес он, – мой час пробил. Признаюсь тебе, положа руку на сердце: не ожидал я, что случится это так скоро, однако со смирением принимаю волю Господа. Козимо сжал его руки. – Не говори этого даже в шутку, Лоренцо. – Козимо, говорю тебе без лукавства, что жить мне остается считаные часы. Чувствую в груди невыносимую боль; и доктора утверждают, что солнце, которое взойдет завтра, мне уже не увидеть, потому не будем терять времени… – Лоренцо говорил тихо и медленно, стараясь беречь последние теплившиеся в нем силы, потому как хотел, чтобы меж ними не осталось ничего недосказанного. – Первое мое беспокойство – моя семья. Прошу тебя, позаботься о Джиневре и моих сыновьях – Франческо и Пьерфранческо. Никто не справится с этим лучше тебя. – Ты знаешь, как я к ним отношусь. И всегда буду относиться так же, как к Джованни и Пьеро, – еле слышно ответил Козимо, у которого перехватило горло. – Благодарю тебя за эти слова. Быть твоим братом я всегда почитал за честь… Я и сегодня помню, как мы вместе скакали, чтобы предупредить Никколо да Уццано… И потом… И потом, в лагере Франческо Сфорца… Помнишь? – Конечно, конечно, помню, Лоренцо, как я могу забыть? Брат кивнул, готовясь продолжить, будто хотел в эти последние мгновения вспомнить все, что им довелось пережить вместе. Козимо прекрасно понимал это и, чтобы Лоренцо не утомлялся, подхватил его рассказ. Казалось, время остановилось. Жены, сыновья, внуки затаили дыхание, безмолвными свидетелями наблюдая за концом эпохи. – А потом приговор, Альбергетто, ты собираешь войско и останавливаешься на подступах к Флоренции… – говорил Козимо. – Когда тебе сообщили, что нас высылают из нашего города. А потом Венеция, эта проклятая женщина, покушение… – Однако продолжить не смог: что-то подступило ему к горлу, перехватило дыхание. На глазах выступили слезы, потому как он чувствовал, что теряет часть своего сердца. – Д-да… – Лоренцо, взяв Козимо за руку, прервал его: ему хотелось продолжить. – И п-потом возвращение во Флоренцию… лига, собор… Феррара, Флоренция, потом Ангьяри… – Козимо почувствовал, как рука брата, делавшаяся все слабее, пока тот силился произнести эти последние слова, упала на подлокотник. Голос стал еле слышным, едва различимым шепотом, потом наступила тишина. Глаза Лоренцо, всегда такие живые и искрящиеся, теперь застыли, как драгоценные камни, которые вдруг потеряли свой естественный блеск. Козимо обнял его и прижал к себе. Заплакал. Потому как Лоренцо больше не было. Подумал, что ему будет не хватать брата – его смелости, его острого чувства справедливости, благородного сердца и душевной щедрости. Он не услышит более его уверенного и доброжелательного голоса, его взвешенных слов, смеха в дни радости, слов поддержки в трудные минуты. И сколько ни пытался, Козимо не мог найти слова, которых от него ждали близкие: Джиневра, смотревшая на него и на Лоренцо невидящим взглядом покрасневших от слез глаз, раздавленные горем Франческо и Пьерфранческо, Контессина, Джованни, Пьеро. Ему казалось, будто слова покинули его навсегда. Подумал о том, как несправедлива смерть, пожелавшая забрать себе первым Лоренцо, младшего. Самого доброго, самого справедливого. Который никогда не строил козней и не плел интриг, чтобы получить для себя выгоду или преимущества, пользуясь положением или должностями; который никогда даже помыслить не мог о том, чтобы подсидеть других; который всегда защищался и никогда не нападал, потому как ни агрессивности, ни несдержанности не было в его натуре. У Козимо защемило сердце. Какой в жизни смысл, если придется идти по ней без брата? Как ему справиться без Лоренцо? Лоренцо, который был душой семьи и всегда находился рядом с близкими, в то время как он посвящал все свое время политике и занимался назначениями на важные для Республики должности. Лоренцо, который вместе с Джованни Бенчи более других развивал коммерческие дела банка, открывал новые филиалы и подыскивал для них надежных управляющих; который с первого дня заботился о том, чтобы отделения банка работали как часы. Лоренцо, который не тратил время на пустую болтовню, а думал о деле. Козимо, подоткнув подушки, поправил тело брата и прислонил его к спинке великолепного бархатного кресла. Подошел к близким – Джиневре, Контессине, Франческо, Джованни, Пьерфранческо и Пьеро – и обнял их всех вместе, потому как все они – его семья, и различий между ними он не делал. Теперь только он и никто другой будет заботиться о них. Конечно, Козимо обеспечил их будущее, положил много сил для достижения мира и спокойствия в родном городе, однако теперь пришло время проявлять теплоту и оберегать семейный покой, делиться опытом и слушать. Достаточно междоусобных войн и подкупов, достаточно тайных союзов и соборов, достаточно назначений и интриг, направленных на то, чтобы получить господство. Он посвятит себя семье. Удалится постепенно от политической жизни и передаст бразды правления сыновьям, пришел их черед обеспечивать процветание партии Медичи – задача, которая так долго отнимала его силы и время. И из-за которой Козимо постепенно лишил себя простых человеческих радостей. Он должен остановиться, пока еще не поздно. Должен сделать это ради брата, жизнь которого оборвала такая преждевременная и несправедливая смерть. Конечно же, он сделает всё для его семьи – не только чтобы сохранить наследство, владения и привычный уклад, но и прежде всего дабы семейные связи и воспитание, учение и наставления стали неотъемлемыми мгновениями жизни как для его сыновей и внуков, так и для него самого. Сейчас более, чем когда-либо, в его участии и поддержке так нуждались Джиневра и Контессина. Пришло время размышлять и проявлять заботу, время слушать и оберегать. Этому его научил Лоренцо. И он это сделает. Козимо разомкнул объятия и поспешил за слугами, чтобы те помогли ему перенести тело брата в его апартаменты. Они устроят комнату для прощаний, дабы все смогли прийти и отдать последнюю дань брату. Потом отслужат пышную похоронную мессу в церкви Сан-Лоренцо. Вскинул голову и посмотрел в голубое небо, на котором раскаленным докрасна диском сверкало солнце, поливая своими лучами светлый покров скошенной травы. Сентябрь 1453 55. Сладкие надежды Мой дорогой Козимо, надеюсь, сие послание застанет Вас в добром здравии и силе, коей отличается Ваш проницательный и прозорливый ум, который с возрастом, не сомневаюсь, делается все острее, потому как обогащается опытом и терпением, добродетелями еще более ценными, ибо куются в пламенной кузне времени. Поелику уважение, кое, как Вам известно, я по-прежнему испытываю к Вам, безгранично, прошу Вас со снисхождением отнестись к моему посланию, каковое сейчас, в то время как сердце мое разрывается от горя, чертит моя рука. К несчастью, малое время назад получил я печальное известие, и посему строки, кои Вы читаете, полны горечи и сожаления, а содержание их отлично от того, что бы мне хотелось написать Вам. Признаюсь, взятие Константинополя привело меня в такое уныние и подавленность, что я испытываю невероятное затруднение, пытаясь не только прийти в себя, а и осознать масштаб и все последствия подобной трагедии, – словно вместе с падением моего любимого города я навсегда потерял самого себя. И в некотором смысле опасаюсь, что так оно и есть, потому как ничто для меня уже не будет таким, как прежде. Когда я думаю о рабстве, в каком оказались столькие и такие люди, а и хуже того – с каких вершин удачи и радости случилось им устремиться вниз, дабы погрузиться в глубокую и мрачную пропасть несчастья, то душе моей нет покоя. И мое бегство – поелику именно сие слово кажется мне верным, – в коем уже несколько лет как нашел я прибежище в Западной Римской церкви, делает лишь острее сии душевное страдание и укоры совести, которая неминуемо величает меня трусом и предателем, ибо, думая лишь о личной выгоде, я навечно отдалился от того, что любил, – и потому сие спасение мое походит более на вечное изгнание. Знаю, что Вы поймете прекрасно то, о чем я Вам толкую, потому как пережили подобное много раньше меня – когда люди, сделавшие из обмана и предательства искусство, отправили Вас в изгнание и несправедливо отдалили Вас от Вашей любимой Флоренции. Едва только вспоминается мне, даже всего лишь на миг, невыразимая словами красота церквей и дворцов Византии, удивительные строки, кои содержатся в рукописях и мемуарах, красота нашего языка, навсегда потерянного теперь, – душа моя и мысли возвращаются неизбежно к тем словам, кои мы произнесли около тринадцати лет назад во Флоренции, в Сан-Лоренцо, помните ли Вы их? Мы были тогда исполнены надежд и чаяний, мы лелеяли мечту о долгожданном примирении между церквями и о большом союзе, готовом сплотить свои ряды противу казавшейся непобедимой силы мусульманского напора. А потом случилось то, что случилось, и никаких наших слов никогда не хватит, дабы стереть сию постигшую человечество трагедию, в коей нас почитают сообщниками, ежели не прямыми ответчиками. Когда я думаю, что с падением сего центра политической и духовной власти пал и мой многострадальный народ и что с оным мы рискуем потерять книги и язык, каковые только и отличают нас теперь от варваров, тогда разум мой затуманивается, и я не нахожу слов, дабы выразить, какое смятение поселяется во мне, какая буря горьких мыслей обрушивается на меня. Однако ж следует терпеть и, беря пример с Господа нашего, пытаться как можно скорей оставить сию грешную землю и устремиться к небесам, к хору небесному. Простите, друг мой, сие странное излияние, в коем тем паче нет пользы, что повернуть вспять колесо времени или изменить ход истории никому не дано, ибо все уже произошедшее с нами без промедленья заносится в большую книгу памяти и приготовляется к тому, чтоб обратиться в пыль, как изъеденный камень разрушенного войной замка; и все же тешу себя надеждой, что однажды прочту Ваши дружеские слова и смогу извлечь из них утешенье, кое мои пошатнувшиеся убеждения найти более не в силах. Благодарю Вас за Ваше щедрое внимание и засим прощаюсь с Вами. Пусть мое дружеское объятие коснется Вас. Бесконечно признательный, Виссарион Никейский Козимо оторвал взгляд от письма. Слеза, скатившаяся по его лицу, упала на бумагу, и только что прочитанные строки начали расплываться. Слова друга заключали в себе не только безмерную горечь, но и указывали на крушение всех чаяний и надежд, которые всего несколько лет назад так воодушевляли их и казались такими достижимыми. И в этом столь явном и очевидном сейчас провале Козимо со всей ясностью видел слабости и лакуны, отличавшие время, проведенное в спорах и разногласиях, которые, к его величайшему огорчению, выходили за рамки его влияния и возможностей. Он сидел в своем кресле в библиотеке. Через едва приоткрытые ставни, защищавшие большие окна виллы от яркого сентябрьского солнца, внутрь проникали солнечные лучи. Однако яркость эта была обманчивой и, несмотря на ослепительный свет, утро выдалось прохладным, а от дуновений легкого ветерка бумаги, лежащие на большом столе, за которым Козимо любил проводить большую часть дня, время от времени шелестели. После долгих лет, проведенных в политике и управлении делами банка, пришло наконец время для отдыха, чтения и таких милых его натуре философских размышлений. Козимо удалился в Кареджи, на их реставрированную Микелоццо виллу, и здесь проводил большую часть своего времени. Для него она являлась locus amenus [62] , живым воплощением памяти, потому как именно на этой вилле не стало его любимого брата, и именно в те печальные и безутешные дни Козимо решил постепенно удалиться от дел, чтобы посвятить себя близким. Однако в то же время это место было и источником отдохновения и покоя, столь необходимого человеку его возраста, который в эти дни окончательно передал бразды правления банком своему младшему сыну Джованни и почти отошел от политической жизни. Ведь и время Козимо уже вышло. Его заклятые враги, Ринальдо дельи Альбицци и Филиппо Мария Висконти, давно уже умерли. Самому главному соратнику, Франческо Сфорца, удалось наконец завоевать Миланское герцогство, и теперь они официально скрепили союз, который хотя и отдалил Флоренцию от Венеции, тем не менее утвердил ее в роли протагониста, имеющего еще более могущественного партнера. Папа Евгений IV тоже покинул этот мир. Это стало тяжелым ударом для Козимо, который испытывал глубокую привязанность к понтифику. С новым папой, Николаем V, разделявшим взгляды и убеждения Альбицци и Строцци, понимания и близости не было, к тому же, по мнению Козимо, именно на нем лежала ответственность за слишком уж вялую поддержку Константина XII Палеолога, императора Византии, в борьбе с турками. А потому слова скорби, произнесенные понтификом по случаю падения Константинополя и являющие разительный контраст с реальной, почти не оказанной поддержкой, звучали особенно лицемерно и даже фальшиво. И в свете всего этого справедливые слова Виссариона Никейского ранили еще больней. Конечно, Константину XII не удалось заставить православную церковь провозгласить торжественно объявленную на соборе во Флоренции в 1439 году унию, и сие являлось препятствием. Однако разве могло это служить оправданием безразличного отношения нового папы, который, как теперь уже стало понятно, поставил под угрозу весь западный мир? Тряхнув головой, словно желая прогнать невеселые мысли, Козимо подумал, что ответ на этот вопрос искать, вероятно, будут другие, потому как после стольких сражений и опасностей, после изгнаний и конфликтов для него настало время посвятить себя семье и насладиться долгожданным миром. Он отодвинул шторы и посмотрел на великолепный сад, который начал менять свой наряд, одеваясь в золото и багрянец осенних красок. Сад, который так любил его брат. Это время года сродни той поре жизни, в которую он вступил. Увядающий, готовый отдавать, делиться опытом и играть с внуками. Во всяком случае, Козимо на это надеялся, потому как его мир, каким он его знал, бесконечно переменился, если не вовсе перестал существовать. И тем, что теперь более всего имело значение, являлись любовь к семье, спокойствие и процветание. Счастье по-прежнему быть рядом с Контессиной. Удовлетворение, которое давали сыновья, взявшие на себя ответственность за будущее Медичи. Козимо гордился Джованни и, положа руку на сердце, переживал из-за Пьеро, который страдал – как и сам он – подагрой и не имел талантов к политике, а посему похвастаться ничем особенным не мог. Положение партии Медичи в городе являлось более чем прочным, однако отнести сей факт на счет выдающихся качеств Пьеро у него не повернулся бы язык. Он посмотрел еще раз в окно на уже не такие сочные краски осеннего сада. Его раздумья прервал звонкий голосок, который доносился из ведущего в библиотеку коридора. Козимо не успел сделать даже шага, как дверь приоткрылась, и в проеме показалась маленькая фурия с каштановой шевелюрой. – Дедушка, дедушка, – позвал малыш, на лице которого светилась заразительная улыбка, а в смышленых глазах сверкали озорные искорки, – наконец я тебя нашел! Куда ты запропастился? Маленький Лоренцо устремил на Козимо пытливый, не по годам взрослый и внимательный взгляд – разве можно что-нибудь утаить от этого любознательного озорника, способного, казалось, уловить малейшие перемены в настроении деда, ускользающие порой даже от людей опытных и умудренных жизнью. Он улыбнулся. Вот почему, несмотря ни на что, ему следовало благословлять своего сына Пьеро: именно он подарил Козимо этого удивительного, искрометного непоседу; полный жизни, фонтанирующий идеями и наделенный острым умом внук был его любимцем. – Я все время был здесь, Лоренцо. А ты думал, где я? – ответил Козимо с нежностью в голосе. – Поклянись, что не обманываешь! – не отступал маленький Лоренцо. И дедушка, который этому ребенку прощал любую дерзость, сделав вид, что сокрушается, кивнул. – Клянусь, что говорю правду и что сейчас, коли ты захочешь, мы пойдем в сад. – Да! – радостно закричал маленький егоза, который не мог дождаться минуты, когда ему позволят поноситься между стройными рядами фруктовых деревьев. – В сад! В сад! – повторил торжествующе. – Только, если ты и в самом деле хочешь, чтобы мы пошли гулять, пообещай пожалеть мои ноги и давать им отдых. Дедушка давно уже не тот полный сил юноша, каким был когда-то. Обещаешь? Обещаешь, что дашь мне минутку покоя? – Обещаю, – выпятив грудь, с серьезным видом подтвердил маленький Лоренцо. – Тогда договорились. Дай мне буквально секунду, и я тебя догоню. – Значит, я пойду впереди? – спросил малыш, напустив на себя воинственный вид. – Веди меня, мой отпрыск. Дождись внизу лестницы. – Ура! – издал еще раз радостный клич Лоренцо, возбуждение которого достигло апогея. После чего, не говоря ни слова, пулей вылетел из двери библиотеки. Видя, как быстро он выскочил – собственно, как и появился, – дедушка Козимо не смог сдержать улыбки. «Поторапливайся, – сказал он себе, – пошевеливайся, дорогой мой, иначе – так же верно, как то, что тебя зовут Козимо, – ты разочаруешь своего внука». А такого позора, подумал, он никогда не смог бы вынести.