Читаем Жизнь должна быть чистой онлайн бесплатно
Жизнь должна быть чистой
Чем дальше, тем яснее ощущение, что все мы – дети чудом уцелевших. Главным образом это касается европейского, и прежде всего еврейского населения, и, наверное, в первую голову литваков, – литовского еврейства, из которого в Холокост спаслась едва десятая часть. Сами уцелевшие наперечет, и одна из этих немногих – Ирена Вейсайте. Девочкой-подростком она бежала из каунасского гетто, чтобы прожить длинную, прекрасную, осмысленную жизнь, полную радости и печали, достижений и открытий. Об этой жизни, о ее удивительном, поучительном, духоподъемном опыте – книга бесед с Иреной, записанных историком Ауримасом Шведасом. И главный итог, главная мудрость этой жизни – не множить зло на зло, убийство на убийство, месть на ненависть. Одна из самых оптимистичных книг нашего непримиримого, мстительного времени.
Ирена Вейсайте , Ауримас Шведас
Документальная литература / Биографии и Мемуары«Пока у человека не отнята способность размышлять, он, наблюдая за процессом старения и постоянных утрат, многое начинает видеть в другом свете. Больше ценит и радуется тому, что даровано, не только осознавая, но и ощущая, что такое временность, преходящесть. Главное – не роптать. Я уже давно чувствую, как тикают часы моей жизни, и за этим тоже интересно наблюдать. Чувствую, что благодарна за все, что было мне дано, благодарна всем людям, которые сопровождали меня на жизненном пути и столько мне дали, благодарна своей семье и близким друзьям. Желаю им мира, спокойствия, любви и творческой жизни. Наконец ясно поняла, почему надо уметь прощать; поняла, что пришло время не поучать детей и молодежь, а учиться у них, ибо, как я уже говорила, в жизни нет ничего постоянного, кроме перемен».
Перевод с литовского языка:
Aurimas Svedas,
В книге использованы фотографии из архива Ирены Вейсайте, а также фотографии: Альгимантаса Александравичюса, Оны Паедайте, Аудрюса Завадскиса, Дмитрия Матвеева, Антанаса Суткуса, Артура Морозова. Автор фото на задней обложке – Александра Яцовските.
На очной ставке с памятью и историей мы, как правило, размышляем о смысле своего существования и начинаем рассказывать. Перефразируя английского писателя Грэма Свифта, таким образом мы заполняем пустоту и рассеиваем страх перед тьмой[1]. Иными словами, мы все хотим что-то рассказать, расставить какие-то знаки, ориентиры, вехи в своей личной истории и в истории страны и народа, чтобы осмыслить эту историю, оценить значение и важность каждого своего решения, в конце концов – справиться с грузом той ответственности, которую эти решения налагают.
Так что книга эта родилась из осознанной необходимости поговорить о важнейших вопросах бытия и в то же время взглянуть на историю литовского общества и государства через призму одной человеческой жизни.
Героиня, она же соавтор этой книги, согласившаяся поделиться своим опытом, переживаниями, мнениями – германист, театровед и многолетний председатель Фонда «Открытая Литва» Ирена Вейсайте. Наши беседы 2013–2015 гг., в которых я попытался зафиксировать живую историю моей собеседницы, стали для меня важнейшим экзистенциальным опытом.
Почему для меня было важно услышать рассказы Ирены Вейсайте? Упомяну здесь лишь несколько аспектов, при этом постараюсь расставить какие-то ориентиры для будущего читателя.
Личная история Ирены Вейсайте позволяет взглянуть на четыре эпохи двадцатого века: межвоенное время, период первой советской и нацистской оккупации, советский период, возрождение и становление литовской независимости; помогает интерпретировать эти эпохи и перекинуть между ними мосты взаимопонимания. Так что во время наших бесед я не только задавал вопросы «Как было на самом деле?», но постоянно искал повод задуматься: «Что все это значит для нас сейчас?»
Постоянное внимание к сфере культуры, как в советские времена, так и в пору независимости Литвы, позволило моей многочасовой собеседнице накопить уникальный опыт знакомства с людьми, явлениями и процессами, о которых мы теперь можем узнать только из текстов, фотографий, фильмов. Потому я и просил Ирену Вейсайте делиться воспоминаниями о театральном мире Советского Союза, Литвы и Восточной Европы, об интересных постановках и их режиссерах, о встречах с писателями и представителями других сфер искусства, не избегая вопросов, побуждающих к субъективным оценкам и интерпретациям.
Память и этическая позиция человека, пережившего Холокост, позволяют Ирене Вейсайте говорить о болезненном и травматическом опыте Литвы и Восточной Европы, в то же время подчеркивая императив: уметь простить и совместно восстанавливать жизнь. Уверен, что опыт таких людей, как моя героиня, и воспитанная ими в себе способность
Вышеупомянутые вещи определили тематику и структуру наших с Иреной разговоров.
В первой и второй частях книги Ирена Вейсайте рассказывает о детстве, семье, межвоенном Каунасе, первой советской оккупации и начале Второй мировой войны.
Третья и четвертая части повествуют о жизни Ирены в Каунасском гетто, о ее побеге, с помощью спасителей, с этой территории смерти, о попытках остаться в Вильнюсе и встрече со Стефанией Ладигене.
Пятая и шестая части посвящены первым послевоенным годам, обучению в гимназии им. Саломеи Нерис, в Вильнюсском, Московском и Ленинградском университетах.
В седьмой части Ирена Вейсайте делится впечатлениями о работе в Вильнюсском Педагогическом институте, о деятельности организованной ею Театральной секции, о «Театральных мозаиках» – исключительном явлении в общественно-культурной жизни Вильнюса.
Восьмая часть – о литовском театре, о его ярких личностях, выдающихся режиссерах и созданных ими спектаклях.
В девятой части говорится об «островках» единомышленников в Вильнюсе советских времен и происходившей там интеллектуальной жизни.
Десятая и одиннадцатая части – о книгах и выраженных в них идеях, экзистенциально важных для Ирены Вейсайте, здесь же – воспоминания о встречах с литовскими писателями.
В двенадцатой части намечены контуры личной истории Ирены Вейсайте.
Тринадцатая часть – история учреждения и деятельности Фонда «Открытая Литва».
Эпилог – попытка осмыслить марафон бесед, ставший основой этой книги.
Постскриптум – фрагменты нескольких разговоров, которые мы с Иреной Вейсайте записали уже после выхода книги на литовском языке в 2016 году.
Завершает книгу «Приложение». Собранный здесь материал продолжает и углубляет разговоры, создает для них контекст, предоставляет читателю дополнительную возможность взглянуть на уже знакомые сюжеты в новой перспективе.
Для тех, кто хотел бы подробнее узнать об описанных в книге событиях, явлениях, личностях, имеются сноски. Русскоязычный читатель найдет в них пояснения относительно литовских культурноисторических реалий.
Надеюсь, что опубликованные в этой книге диалоги (а также материалы приложения) будут интересны не только исследователям прошлого, но и существенно дополнят новыми штрихами начатый Ивом Плассеро[2] портрет личности Ирены Вейсайте.
Писательство – ремесло одинокое, однако к жанру устной истории
Хотелось бы сердечно поблагодарить Фонд им. Якова Бунки и лично Даумантаса Ляваса Тодесаса за неоценимую помощь в осуществлении настоящего издания. Спасибо Анне Герасимовой за профессионализм и любовь, с которыми выполнен перевод, Марине Войцкой за помощь Ирене Вейсайте с авторской редактурой текста, Йокубасу Яцовскису за предоставление материалов для оформления, Ивану Плигину (издательство «Пробел») за подготовку макета русскоязычного издания.
Также от своего имени и от имени Ирены Вейсайте приношу благодарности организациям и лицам, с чьей финансовой помощью выпущена книга. Это Департамент национальных меньшинств при Правительстве Литовской республики, Сообщество евреев Литвы (литваков), Еврейское сообщество «Вильнюс – литовский Иерусалим», Фонд Доброй воли, Благотворительный фонд имени Якова Бунки, ООО „SPEKTRAMED“ и Йонас Жибуркус, Аркадий Майзелис.
Сердечное спасибо за разнообразную помощь и содействие: Марюсу Микалаюнасу, Ольге Угрюмовой, Юдите Глауберзонайте, Ефиму и Алине Славинским.
Конечно, возникало. Более того, мне все советовали за это взяться, просто я, по самым разным причинам, не хотела и не могла пускаться в воспоминания. Возвращаясь в прошлое, надо его перечувствовать, а это неподъемный труд. Я живу как в броне. Чтобы вам понятнее была эта метафора, расскажу один случай. Когда мы с двумя моими бывшими студентками, а теперь уже близкими подругами, Аудрой Жукайтите и Редой Пабарчене[3], пошли на фильм Анджея Вайды «Страстная неделя»[4], они вышли из кинозала в слезах, а я приняла эту потрясающую историю варшавской еврейки в годы Второй мировой войны совершенно спокойно. Конечно, собственная реакция вызвала у меня вопрос: «Что происходит?» И вот тогда я очень четко поняла, что живу в броне, в латах.
Другая причина, по которой я никогда не писала воспоминаний и не хотела этого делать, связана с моим образом жизни, а может, и с характером. Я всегда жила сегодняшним днем, всей душой участвовала в настоящем, так что на прошлое просто не оставалось времени. Постоянно надо было о чем-то думать, писать, работать, действовать. Много сердца и времени отдавала преподаванию, воспринимала его как некую миссию.
Есть и еще одна причина… Мне кажется, когда человек пишет, он должен полностью открыться. Если этого не происходит – результат будет неинтересным. При советской власти это было невозможно!
Такие откровения бывают и глубоко личными. Я не умею и не могу говорить о некоторых очень личных, частных переживаниях. Понимая это, я спрашивала себя: «Если я не могу писать полностью откровенно – зачем вообще писать?» С другой стороны, многие взгляды на какие-то важные для меня вещи я уже высказала в статьях и докладах на конференциях в Литве и за рубежом.
И вот еще важная вещь. После войны для меня, чудом оставшейся в живых, одним из главных стимулов двигаться вперед было желание рассказать миру, что же на самом деле произошло. Но никто не хотел слушать ни меня, ни других, переживших этот страшный опыт. Так что говорить об этом было безнадежно бессмысленно…[5]Кроме того, надо было цепляться за жизнь, и очень скоро я поняла, что оживление болезненных воспоминаний не проходит даром, оно преследует. После войны из поколения родителей в живых осталась только моя тетя, мамина двоюродная сестра Она Штромайте[6]. Она прошла каунасское гетто, а позднее и Штуттгоф. Для тети Аннушки, как ее все называли, послевоенная жизнь стала вечным трауром. Избегая общества (после войны ни разу не была ни в кино, ни в театре), она оплакивала уничтоженное и утраченное. Возможно, поэтому очень рано умерла. А мне хотелось жить. Жизнь притягивала меня. Но надо было как-то найти в ней свое место, утвердиться, создать для себя цель и смысл.
Самые яркие из воссоздаваемых образов связаны с эмоциями. Я могу забыть содержание произведения, какие-то связанные с ним обстоятельства, но вызванную им эмоцию всегда помню хорошо.
У каждого произведения должна быть определенная структура и ритм повествования. Только тогда искусство будет действенным. Мне кажется, можно провести аналогию между нашей жизнью и произведениями искусства, которые обязаны иметь структуру, ритм, не говоря уже о ясных идейных и ценностных ориентирах. Особенно ясно я осознала это, когда вышла замуж второй раз, за очень сильно любимого человека – Григория[7]. С ним я поняла, что каждый день – особенный, ибо приносит что-то новое, открывает возможности для творения своей жизни. Очень важно ощутить жизненный ритм и не затягивать события или процессы (как часто бывает в фильмах и спектаклях). Иными словами, жить надо творчески.
Могу привести такой пример… Мы не были богаты, но нам хотелось подарить друг другу весь мир. Увидев новое здание, интересную картину, пейзаж, цветок, прочитав хорошую книгу, мы говорили друг другу: «Дарю!» Ясное дело, такие подарки никакого материального воплощения не имели, но они позволяли прикоснуться к красоте, наполнить существование смыслом.
Это может прозвучать нравоучительно, но жизнь должна быть чистой. Не надо замутнять ее ни алкоголем, ни компромиссами. А дальше уже можно продлить нашу аналогию. Опыт, о котором я сейчас рассказала, позволил мне понять, что жить – тоже искусство, жизни тоже требуется смысл, тема и ритм.
Могу нескромно похвастаться посвящением, которое написал мне профессор Зигмунт Бауман на своей книге «Искусство жизни» (“The Art of Life”): «Ирене, великому мастеру жизни»[8]. Мне это посвящение чрезвычайно дорого.
Последняя метафора несколько натянута, хотя, как писал Шекспир в «Макбете»:
