Читаем На холмах горячих онлайн бесплатно

иж

W

ИСТОРИЧЕСКОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ О ГОРОДЕ ПЯТИГОРСКЕ

СТАВРОПОЛЬСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

1980

63.3 (с 163) К89

В историческом повествовании «На холмах горячих» автор, уже известный по ранее изданной книге «Крепость в степи», посвященной Ставрополю, ведет рассказ о зарождении в районе Пятигорья маленькой Константиногорской крепости, ставшей бастионом одной из малых вспомогательных линий укреплений на Северном Кавказе в конце XVIII века.

На основании глубокого изучения исторических и литературных источников автор воссоздает картины тех далеких времен: бескрайние степи предгорья, необжитая долина Подкумка, первые поселения— казачьи станицы и солдатские слободки. В ткань повествования автор органично вводит конкретные исторические лица того времени, большинство героев — подлинные участники событий двухсотлетней давности: А. В. Суворов, А. Нл Ермолов, Г. А. Емануель, П. С. Паллас, И. А. Гюльденштедт, П. С. и П. П. Чайковские, Иоганн и Иосиф Бернардацци, Ф. П. Конради, А. С. Пушкин и М. Ю. Лермонтов, Н. В. Майер и сосланные на Кавказ декабристы А. А. Бестужев, А. И. Одоевский, С. И. Кривцов, В. М. Голицын;. И. В. Кузнецов рассказывает о жизни и судьбах русских солдат и мастеровых, строивших и защищавших Пятигорск, о жителях этих мест — родственниках М. Ю. Лермонтова: Хастатовых и Шан-Гире-ях, его современниках Верзилиных, Мерлини и др. Автор освещает период от зарождения города-курорта до сороковых годов XIX века.

Кузнецов И. В.

К89 На холмах горячих. Историческое повествование о городе Пятигорске. Ставрополь, кн. изд-во, 1980.

264 с.

Автор повествует о зарождении на Пятигорье первых поселков, будущих городов Кавказских Минеральных Вод. Основная тема — возникновение и развитие города Пятигорска, период с 1780 по 1841 год.

© Ставропольское книжное издательство, 1980 г.

ОТ АВТОРА

Все российские города на кавказской земле начинались с военного укрепления — редута или крепости. Возводились они на трактах, вдоль пограничных речек. Строились на единый лик: земляной вал, реже — каменная стена со сторожевой вышкой и короткоствольными пушчонками на бастионах, въездные ворота на крепком запоре, внутри казармы, склады, конюшни...

Около крепостцы лепились турлучные крытые камышом хатенки казачьей станицы и солдатской слободки. Посреди поселения — площадь для сбора и построения, а в торговые дни — для базара—«сатовки». На площади церковь и канцелярия станичного атамана; местная власть была с шашкой на боку, с нагайкой в руке и крестом на шее... Так выглядели Кизляр, Моздок, Ставрополь, Георгиевск, Екатеринодар. Росли они по-разному: одни быстро, как в сказке, другие — медленно и туго.

Пятигорск возник вдали от больших дорог, в захолустье, в сорока верстах от тракта, соединяющего Россию с Закавказьем. И рос потому долго и трудно, как золотушный ребенок: между первым поселением на Под-кумке, Константиногорской крепостью, и окружным городом лежит дистанция в пятьдесят лет...

Отыскать первоначальную точку отсчета появления на свет крохотной крепостцы на Северном Кавказе оказалось не простым делом. Минуло два века, сменилось несколько поколений людей, свидетелей нет. В архивах остались одни документы, но и они постарели, пожелтели, иссохли. Тронешь иной лист, а он рассыпет-ся—время делает свое дело. И все-таки документы показали, что начало Константиногорской крепости положил... Суворов. С этого мы и начнем...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Шел 1780 год. По заснеженной дороге торопко мчалась на юг, в Астрахань, крытая черной кожей генеральская повозка. В углу ее, съежившись, сидел Суворов. Из-под теплой треуголки непокорно торчал хохолок светлых волос. Лицо со впалыми щеками выглядело усталым, большие глаза не мигая смотрели тревожно и озабоченно.

Последнее время Александр Васильевич все чаще стал задумываться о смысле своей жизни. Он твердо был убежден, что человек рождается для того, чтобы совершенствовать все, что окружает его: жилище, орудия труда и предметы быта, землю — делать мир лучше, чем достался он от предков. А он, Суворов, чем занимается?.. Всю жизнь воюет, разрушает. Война — это коса, которая беспощадно смахивает на своем пути все, что создано природой и человеком... Варварство! Но не по своей охоте занимается он этим. Не сидеть же сложа руки, когда на твое отечество посягает враг.

И вот после двадцатилетних, почти беспрерывных походов в Пруссию, Польшу и на Балканы, после оглу-тигельного треска ружейных залпои и грохота пушек, моря крови, трупов, горя и человеческих страданий, пожаров. в миг уничтожающих леса и посевы, наконец-то Александру Васильевичу удалось пожить по-человечески, спокойно. И вдруг — высочайшее повеление Екатерины: немедля скачи на Волгу, излови бунтаря Емельяна Пугачева!.. Легко сказать «Излови!» А как?.., если многотысячные войска генералов Панина, Щербатова, Муфеля, Меллини и подполковника Михельсона ничего не могли с ним сделать?.. Разобьют плохо вооруженную армию лапотников в одном месте, ан нет! Она, как на дрожжах, вырастает в другом — да еще в большем количестве... Умен, сноровист бунтарь! И если бы не измена бывших при Пугачеве полковников Творогова, Чумакова и Федульева, то и ему, Суворову, не поймать бы новоиспеченного «даря»!

После этого новые повеления: возвести на Кубани укрепления на правом берегу реки, ставшей границей, согласно Кючуг-Кайнарджййскому договору; потом — Бахчисарай, где с двумя корпусами, Кубанским и Крымским, стерег восточное побережье Черного моря от вторжения турок...

Два года в Крыму Суворов давал отпор заморскому султану, который чего только не предпринимал: то к ногайцам, абазинам и черкесам зашлет своих агентов, сеющих ненависть к русским; то, высадив десант в крепостях Сунжук-кале¹ и Анапе, направит отряды янычар к прикубанским племенам, принуждая их написать «магзар»—прошение о защите от северян; то пошлет корабли к берегам Крыма, угрожая вторжением...

Но самым памятным и неприятным был последний «сюрприз». В Керчи, Кафе¹² и других городах неизвестные люди ночью стали врываться в дома армян и вырезать семьи, не щадя даже детей. Русские поймали двух разбойников, оказавшихся местными татарами, допросили. «Армяне — вечные враги мусульман и Аллаха, ваши тайные агенты. А вы за верную службу отдадите им наш Крым,— признались крымчане.— Так говорят почтенные шейхи Порты...»³

Суворов понял, что это была первая попытка турок начать борьбу с Россией на религиозной почве, игра на магометанских чувствах кавказских и крымских племен.

Пока вылавливали остальных разбойников, из Петербурга пришла депеша, смысл которой сводился к следующему: турецкий султан дал клятву России в том, что он будет жить с великой державой в дружбе, но поставил условие — убрать русские войска с правого берега Кубани и выселить армян из Крымского ханства. Дабы не осложнять отношений с дружественной по договору Портой, наше правительство пошло на уступку султану. А посему, любезный генерал-поручик, потрудитесь исполнить миролюбивый шаг ее императорского величества государыни Екатерины...

Дрогнул документ в руках Суворова: все, что он сделал на Кубани и в Крыму для обеспечения мира, все полетело прахом. Теперь, когда будет снята узда с турок, они вовсю начнут плести свои сети на восточном побережье Черного моря. Но что поделаешь, приказ, хоть и опрометчивый, есть приказ и его надо выполнять... Вывести русские войска с Кубани не так сложно: дал команду и пошли. А как переселить армян?.. Когда подсчитали, сколько же их проживает в Крыму, то схватились за голову: двадцать тысяч. Это ведь целая армия! Но куда переселять?... Крымское ханство расположено не только на полуострове, но и за Перекопским перешейком, в Едикульской орде. Оставлять же несчастных армян на татарской земле, значит обречь их на нож.

Посланные Суворовым квартирмейстеры у пограничной крепости Дмитрия Ростовского¹ подыскали рядом, под защитой русского гарнизона, удобное угодье, названное потом Нахичеванью. Так началось армянское переселение. Беднота добиралась на подводах через Крым, Перекопский перешеек, а затем на восток вдоль побережья Азова; люди состоятельные построили ладьи, парусные суденышки, переправились из Керчи в Тамань и уж потом сухопутно по берегу до устья Дона...

Не успел Александр Васильевич полностью закончить отвод войск и эвакуацию несчастных армян, как поступил новый приказ от наместника южных губерний России князя Потемкина: срочно в Петербург к императрице. Из августейших уст и получил повеление ехать в Астрахань, собрать там войско для похода на Персию.

¹ Крепость Дмитрия Ростовского — ныне город Ростов-на-Дону.

«Тут пожар, там пожар —туши Суворов. И не откажешься ведь. Хоть и граф, а солдат — обязан исполнить. Но как? Поход — не груздь сорвать под сосенкой и положить в кузов!»—возмущенно шептал обветренными, потрескавшимися губами Суворов.

Александра Васильевича раздражала дорога: чем

дальше на юг, тем раскатистей. Теплое февральское солнце растопило снег, ровная, как столешница, степь запестрела черными проталинами, на колее грязь по колено. Нудно скрипят полозья санной повозки на ухабах, и тройка взмыленных курьерских лошадей, выбиваясь из сил, еле тащит тяжелый экипаж. Бородатый, в домотканом армяке ямщик, восседая на козлах, сердито бурчит: несговорчивые, капризные оказались господа пассажиры, не захотели пересесть в колесный фаэтон, и вот теперь майся, надрывай коней.

Суворов упрекал себя: ведь знал же, что уже в январе в этих местах начинаются оттепели, к полудню — лужи. Нечего было выезжать из Петербурга на своей зимней повозке; сподручнее было бы на перекладных, ямщицких пролетках, сменяемых в зависимости от погоды; так нет, послушался супруги Варвары Ивановны: «Да нам ли ездить на перекладных?.. Все должно быть свое — и повозка, и постель, и посуда. Ведь известно, какой комфорт на почтовых станциях — грязь, клопы, дрянная пища!»—и грузила повозку пуховиками, узлами с одеждой, а на задок велела пристроить гору чемоданов.

Изредка Суворов бросал отчужденный взгляд на молодую беззаботно-веселую, одетую в дорогие меха жену. По дороге в Астрахань он завернул в Полтаву, где в имении тестя, князя, генерала Прозоровского, жила Варвара Ивановна с пятилетней дочерью Натальей. Встреча с супругой была холодной: он застал ее в обществе молодых людей, танцевавшей со щеголеватым гусарским офицером. Увидев неожиданно появившегося мужа, Варвара Ивановна вспыхнула, стыдливо отстранила от себя кавалера, с лица исчезла веселая милая улыбка. Александру Васильевичу пришлось выслушать упреки в том, что он «прохлаждается» в Крыму, а она тут, в захудалой Полтаве, вынуждена прозябать с болезненной девочкой.

Александр Васильевич, увидев в углу комнаты одиноко игравшую дочь, кинулся к ней, порывисто прижался лицом к белой кудрявой головке и, чувствуя острую боль в сердце, горько подумал: «Только дочь и связывает меня с супругой... Плохо, когда муж старше жены на двадцать с лишним лет — до семейного разладу недалеко. Надобно увезти ее отсюда...»

Дорожные неурядицы, тревожные мысли о жене и дочери отходили на задний план, едва Александр Васильевич вспоминал о приеме в Петербурге, это все время не давало ему покоя...

Князь Потемкин встретил его холодно и отчужденно. Он сидел в огромном, светлом кабинете, откинувшись крупным телом на высокую спинку стула. Исподлобья взглянул на низкорослого, щупленького генерал-поручика и густым голосом сказал: «Прибыл! Поехали в Зимний !»

В Зимнем дворце, раздевшись в приемной, светлейший князь задержался у высокого во всю стену зеркала, одернул на себе светло-зеленый кафтан, расшитый серебром, молодцевато расправил плечи; косясь единственным глазом, поправил парик. Суворов, пряча улыбку, подумал: «Прихорашивайся не прихорашивайся, а увядания не спрячешь. Много ешь, пьешь непомерно—под глазами мешки, подбородок отвис...»

Потемкин повел Александра Васильевича по мягкой ковровой дорожке коридора к массивной, украшенной золотом двери, за которой вершила судьбами России уже немолодая, имеющая «лисий хвост и волчьи зубы» женщина-немка.

Второй раз за свою жизнь Суворов шел по этому коридору, первый раз — в 1763 году, когда Екатерина, год спустя после восшествия на престол, решила поехать на коронование в Москву. Тогда первый фаворит новой императрицы, синеглазый красавец-богатырь Григорий Орлов, вызвал во дворец Александра Васильевича, в ту пору полковника, и его отца генерал-аншефа Василия Ивановича Суворова. Суворов-младший недоумевал: «Отец-то сенатор, член Военной коллегии, во время дворцового переворота держал в Ораниенбауме под стражей свергнутого офицерами гвардии придурковатого Петра III, а меня-то, всего лишь командира Астраханского полка, зачем к царице?»...

Григорий Орлов любезно сказал: «Господа бесцен

ные, матушка государыня, милостивая императрица изъявила желание встретиться с вами с глазу на глаз и поговорить по очень важному делу, кое она может доверить токмо вам, людям неподкупной честности и добродетели».

Сын незаметно дотронулся до руки отца: гордитесь, мол, батюшка. Он прежде не видел вблизи Екатерину и, войдя в кабинет, был удивлен ее простым, радушным приемом. Из-за маленького столика поднялась и вышла навстречу, подала руку, усадив на диван и сев рядом, молодая, необычайно красивая, одетая в скромное лиловое платье царица, и, улыбаясь, мягко справилась о здоровье Суворова-старшего и его семьи, доволен ли он службой, не испытывает ли какой нужды. Всем видом своим она выражала величайшую материнскую озабоченность о «детях» своих.

— Верно ли, как мне сказывали, что ваш прадед еще при Иоанне Грозном служил воеводой в казанском и шведском походах?

— Истинная правда, ваше величество,— скупо ответил генерал.

— Верно ли, что ваш отец, Иван Суворов, был генеральным писарем Преображенского полка, и когда родились вы, то светлейший государь Петр Великий самолично крестил вас, дав имя Василий?—вновь обратилась Екатерина и, чуть помедлив, добавила:—А опосля, когда вам исполнилось четырнадцать лет, государь назначил вас своим денщиком?

— Истинная правда, ваше величество!— по лицу Василия Ивановича разлилась краска.