Читаем Моя жизнь онлайн бесплатно

Бергман Ингрид, Берджесс Алан

Перевод с английского Л. А. Богословской

Послесловие В. С. Соловьева

Редактор О. А. Сахарова

М.; Радуга, 1988.-496 с.

Редакция зарубежного литературоведения и искусствознания

© 1980 by Ingrid Bergman and Alan Burgess

©Перевод на русский язык, послесловие издательство «Радуга», 1988

Когда я повесила трубку, сказав, что не собираюсь писать воспоминания о последних двадцати годах жизни, мой сын Роберто взглянул на меня и с явным беспокойством сказал: «Послушай, мама, ты когда-нибудь задумывалась над тем, что, когда тебя не станет, большинство людей узнают о твоей жизни из газетной хроники, слухов, сплетен и интервью. Мы, твои дети, не сможем защитить тебя, так как не знаем правды. Мне бы хотелось, чтобы ты сама написала обо всем, что было».

Это заставило меня о многом задуматься... И вот, мои дорогие дети Пиа, Роберто, Изабелла и Ингрид, перед вами правда.

Она вышла на холодный воздух голливудского бульвара Ла Синега полная изумления. Взглянув на сверкающий неон, на огни проезжающих автомобилей, она взяла Петера под руку и подвела к афише кинотеатра. «Петер, — сказала она, — мы должны немедленно узнать имя режиссера. Если действительно существует на свете человек, который может такое показать на экрану он должен быть настоящим божеством». Ее глаза быстро скользнули по афише и остановились на последней строчке. «Музыка Росселлини». «Боже милостивый! — воскликнула она. — Он и музыку написал! ”

Редко кто из нас, оглядываясь назад, может назвать точный момент, с которого началось резкое изменение его жизни. Жизнь Ингрид Бергман, жизнь Роберто Росселлини, жизнь доктора Петера Линдстрома изменил один фильм — «Открытый город»[1].

А детям была дана жизнь.

Она рассказывает.

Реализм и простота «Открытого города» разрывали душу и сердце. Никто в нем не походил на актера и никто не говорил как актер. Была темнота, тени; порою чего-то нельзя было расслышать, а иногда и разглядеть. Хотя именно так и бывает в жизни — не всегда надо слышать или видеть, чтобы прикоснуться к пониманию неизвестного. Казалось, будто у домов удалили стены, и перед вами предстало все, что происходит внутри. Даже больше: вы находились там и участвовали во всем происходящем — плакали и страдали вместе с теми, другими...

В тот весенний вечер 1948 года, когда Ингрид Бергман в сопровождении своего мужа, доктора Петера Линдстрома, вошла в маленький кинотеатр, она уже была самой популярной, преуспевающей актрисой мира и вряд ли кто-либо другой имел больше прав на титул «самая популярная кинозвезда». Понадобилось ровно восемьдесят девять минут — время экранной жизни «Открытого города», — чтобы эта популярность задрожала, а потом и разлетелась вдребезги, а Ингрид понесло вниз по скользкому склону общественного поклонения навстречу грандиозному скандалу.

Через десять минут после того, как она заняла свое место и погас свет, на лице ее появилось выражение легкого изумления. Через шестьдесят минут крошечная морщинка на лбу стала чуть глубже. Через семьдесят она почувствовала, что глаза застилают слезы. А когда экран погас, она поняла, что испытала сильнейшее за всю свою богатую карьеру эмоциональное потрясение.

Эта карьера, начавшаяся в ее родной Швеции в 1934 году, теперь, четырнадцатью годами позже, достигла своего зенита. За последние три года фильмы с участием Ингрид имели громадный кассовый успех, она не могла уже припомнить все журнальные конкурсы, в которых победила соперниц. По результатам недавнего национального опроса газеты «Дейли вэрайети», в анкету которой были включены около двухсот профессиональных актеров, проработавших в кино двадцать пять и более лет, лучшей актрисой времен «эры немого кино» была признана Грета Гарбо. Но высшее место в «эре звукового кино» досталось Ингрид Бергман. Она обошла Спенсера Треси и Грету Гарбо.

В то время по Голливуду гуляла такая острота: «Представляете, вчера вечером я видел фильм без Ингрид Бергман».

Для киномагнатов, вершивших жизнями тысяч людей в этом солнечном уголке Калифорнии, ее ценность измерялась изрядной долей золотого запаса Форт-Нокса[2], что придавало ореол «божественности» ее облику.

Правда, тремя годами раньше Ингрид отчасти приютила опасность своего обаяния, когда вместе с Бингом Кросби снялась в «Колоколах святой Марии», где играла сестру Бенедикт — монахиню, поверившую в то, что молитва разрешает все проблемы. Такое проявление «божественности» не вызвало симпатии у ярых мамаш-католичек. Они корили Ингрид за то, что ее игра влечет их впечатлительных дочек в стены монастыря.

Ингрид сознавала, что здесь она ни при чем. Это не была ошибка того сорта, которую она сделала, неверно истолковав написанные на афише слова «музыка Росселлини».

Только позже я понял, что речь шла о Ренцо Росселлини, младшем брате Роберто. Мы пришли домой, и я с восторгом всем рассказывала, какой это замечательный фильм и какой гений, должно быть, этот Роберто Росселлини. Мне хотелось как можно больше узнать о нем, но никто не мог мне ничего ответить. В 1948 году иностранные фильмы не пользовались успехом в Голливуде. Их в основном смотрели эмигранты в маленьких кинотеатрах; они понимали язык, им не нужно было читать титры. Конечно, такие фильмы денег не делали. Постепенно я стала понимать, что, может быть, этот человек сделал один хороший фильм и больше о нем никогда не услышишь. Грустно, но это так.

Через несколько месяцев я приехала в Нью-Йорк для работы в радио-шоу, поскольку всегда стремилась по окончании съемок уехать из Голливуда. Когда не снимаешься, то единственное, что слышишь со всех сторон, — это вопросы типа «Где вы сейчас снимаетесь?», «Как прошел последний фильм?», «Каковы сборы?», «Сколько вы заработали?». Поэтому я уезжала в Нью-Йорк, где обычно работала на радио. Мне оплачивали отель и дорогу, и я наконец могла ходить в театр, который так любила. Как-то я шла по Бродвею и внезапно — совершенно внезапно — увидела имя Росселлини на афише кинотеатра, совсем крошечного бродвейского кинотеатра. Фильм назывался «Пайза». Я зашла и села как пригвожденная.

Итак, еще один гениальный фильм. И о нем тоже никто никогда не слышал. Я осмотрелась. Зал был почти пуст. Что происходило? Этот человек снял два великих фильма — и показывал их в пустых кинотеатрах. Думаю, именно в тот момент у меня родилась идея. Может быть, имей этот человек актера или актрису с именем, у него был бы и зритель. Правда, в «Открытом городе» у него снималась Анна Маньяни, великая актриса, имевшая, как я полагала, известность в - Европе, но в Америке тогда о ней никто не знал. Мною овладела уверенность, что такие фильмы должны смотреть миллионы не только итальянцев, но миллионы во всем мире. «Пожалуй, мне следует написать ему письмо,» — подумала я.

Но по возвращении в отель я почувствовала неловкость. Как можно писать человеку, с которым я никогда не встречалась? Правда, я была кинозвездой. Но разве это имело значение? Конечно, нет.

В страшном возбуждении я отправилась на обед с Айрин Селзник. Она была женой Дэвида Селзника, моего первого голливудского продюсера, и одной из моих лучших подруг. Айрин прекрасно знала меня.. Я сказала:

— Айрин, я посмотрела второй фильм человека по имени Росселлини. Это просто потрясающе. Я хочу написать ему. Десять лет подряд я снимаюсь в одних и тех же прелестных романтических фильмах. Теперь мне хотелось бы сыграть что-то реалистическое, что-то похожее на «Пайзу».

Айрин посмотрела на меня как на сумасшедшую.

— Но ты не сможешь этого сделать, — сказала она. — Не сможешь.

— Почему не смогу?

Айрин не отвечала. У нее была привычка долго и задумчиво смотреть на собеседника, прежде чем ответить. Я ждала.

— Он не поймет. Ему это покажется странным. Ты же не можешь сказать: «Послушайте, мне бы хотелось приехать в Италию...»

Она взглянула на меня, помолчала, а затем продолжила:

— Постой. Может быть, именно ты можешь. Вероятно, ты единственная, кто может написать письмо, которое не будет неправильно понято.

Итак, я написала письмо, надеясь, что оно вышло немного забавным и не очень пылким. Я сообщила, что прекрасно говорю на шведском и английском, знаю начала французского, а из итальянского мне известны всего два слова: «Ti amo»[3], поскольку в фильме «Триумфальная арка» по Эриху Марии Ремарку я играла итальянскую девушку, которая весь фильм говорила по-английски и лишь на смертном одре прошептала Шарлю Буайе: «Ti amo». Я считала, что письмо получилось легким, ни к чему не обязывающим, и, вернувшись в Голливуд, показала его Петеру. Он его одобрил.

«Дорогой мистер Росселлини.

Я видела Ваши фильмы «Открытый город» и «Пайза», которые мне очень и очень понравились. Если Вам понадобится шведская актриса, прекрасно говорящая по-английски, не забывшая свой немецкий, кое-что понимающая по-французски, а по-итальянски знающая только «Ti amo», я готова приехать и работать вместе с Вами.

Ингрид Бергман».

Письмо прибыло со мной в Голливуд, потому что адреса Роберто Росселлини я не знала. А поскольку не обнаружилось никого, кто бы мог его мне дать, письмо залежалось и здесь. Спустя несколько недель я шла по одной из голливудских улиц, когда меня остановил человек и попросил автограф. Пока я расписывалась, он сказал:

— Между прочим, я итальянец.

— Неужели? Тогда, может быть, вы знаете некоего Роберто Росселлини?

— Конечно, это же наш великий режиссер.

— Может быть, вы подскажете, как мне его найти в Италии? Вы не знаете, где он работает?

— Конечно, знаю. «Минерва Филм», Рим, Италия. Там вы его наверняка найдете.

Я пришла домой, взяла письмо, изменила дату, написала на конверте: ««Минерва Филм», Рим, Италия»— и опустила его в ящик.

У этого письма было самое любопытное путешествие из всех писем в истории. «Минерва Филм» была студией, где часто работал Роберто. Но он постоянно затевал с нею скандалы и затяжные судебные процессы. Пожалуй, ничто не доставляло ему такого удовольствия, как эти процессы. Каждое утро, снимая трубку, он размышлял: «С кем мне сегодня предстоит воевать?» Обе стороны вели борьбу как сумасшедшие, поэтому Роберто вовсе не был настроен на дружеские беседы с сотрудниками студии. В довершение всего в тот вечер, когда прибыло мое письмо, «Минерва Филм» сгорела дотла. Не осталось ничего, кроме пепла.

Дальнейшее достойно пера поэта, потому что, когда сотрудники студии расчищали то, что от нее осталось, они наткнулись на мое письмо. Оно было опалено лишь по краям, с совершенно неповрежденным текстом.

Они вскрывают его, читают. Оно кажется им очень смешным: Ингрид Бергман из Голливуда пишет Роберто Росселлини: «Я хочу приехать, чтобы сниматься в вашем фильме, ti amo».

Они звонят Роберто и говорят:

— Это «Минерва Филм», господин Росселлини...

— Мне не о чем говорить с вами, — отвечает Роберто и бросает трубку.

Они звонят снова, произнося на этот раз очень быстро:

— Послушайте, у нас очень смешное письмо для вас...

— Мне оно не нужно. — Бам! Трубка брошена опять.

Они звонят в третий раз.

— Это от Ингрид Бергман, адресовано... — Бам! Роберто снова нажимает на рычаг.

Потребовалась определенная настойчивость от секретарши, которая позвонила в четвертый раз. Тогда Роберто понимает, что ему придется выслушать ее, чтобы от него отстали.

— Господин Росселлини... письмо...

— Повторяю, мне оно не нужно. Выбросьте его. И прекратите мне названивать. — Бам!

Если бы они тогда сдались, я очень сомневаюсь, что когда-нибудь мне пришлось бы встретиться с господином Росселлини. Но они передали письмо ему прямо в руки, и Роберто, ни слова не понимавший по-английски, вынужден был взглянуть на него. Может быть, на него произвели впечатление американские марки и почтовый штемпель Голливуда, так как он позвал Лиану Ферри, которая в ту пору делала для него много переводов, и спросил:

— О чем здесь?

Когда Лиана закончила переводить, у Роберто все еще было совершенно отсутствующее выражение лица.

— Ну что? — спросила Лиана.

— А кто эта Ингрид Бергман?

Дело в том, что — думаю, вам нужно знать об этом, — будучи одним из известнейших итальянских режиссеров, Роберто имел несколько странную привычку: он совершенно не признавал актеров. Фильмы ему в общем тоже безразличны, и кинотеатры он посещал в редких случаях. Поэтому Лиана начала объяснять, кто я такая. Нет, он никогда не видел меня, никогда не слышал обо мне.

Тем не менее Лиана продолжала:

— Она стала знаменитой после «Интермеццо». Там еще был Лесли Хоуард, английский актер...