Читаем Когда-то, сегодня, всегда… Сборник рассказов онлайн бесплатно

Еврейскую девочку Злату дети ненавидели всем двором. За то, что имела непроизносимую фамилию, еврейскую маму, еврейскую бабушку и кучу других национальных недостатков.За то, тяжелые темные волосы не заплетала, как все девочки в косу,а носила распущенными на плечах, чуть не сгибаясь под их тяжестью.Была она длинная не по возрасту,угловатая в движениях, как все подростки и зеленовато-бледная, как все еврейки. А еще она была молчалива, как и все женщины в ее семье.И вообще, самым упитанным и разговорчивым среди них был попугай, сидевший в клетке на подоконнике единственного окна снимаемой семьей комнаты.

Три месяца назад, когда они переселились в этот двор и три темноглазые, похожие друг на друга женщины разных возрастов разгружали у подъезда вещи, этот самый диковинный попугай и восстановил против Златы соседских ребят. Да это и понятно: у нее был попугай, а больше ни у кого его не было. Детство такого не прощает.

Никто не знал кто они такие и откуда приехали. Только бабка Муся, у которой они снимали комнату, выходя во двор удрученно вздыхала: «Бедные они, болезные…» Дети не знали значения слова «болезный» и потому дразнили Злату просто и , в отличии от своих родителей, открыто. Они подкарауливали ее в подворотне и , выскакивая гурьбой, дружно кричали вслед : «Еврейка! Еврейка!» За все время девочка ни разу не остановилась и не произнесла ни слова, и за это ее молчаливое сопротивление, ее возненавидели еще больше.

Каждый день, кроме субботы, Злата с большой папкой подмышкой куда-то уходила и возвращалась , примерно часа через два-три. Покидать двор детям было запрещено, и всем ужасно не терпелось узнать, где она пропадает. Однажды мальчишки рассказали, что «эта еврейка рисует что-то в ближайшем парке». Сразу же возник план изъятия папки и уничтожения «дурацких измалеванных листков». Именно так назвала их конопатая Светка – атаманша дворовой банды. План был тщательно продуман и готов для приведения в исполнение, вот только сбыться ему было уже не суждено. Произошло то, чего никто не ожидал. Злата пропала. Она перестала появляться во дворе и больше не рисовала в парке. Дети строили догадки, пока кто-то посмелее не спросил у бабы Муси о еврейской девчонке. Та была, как всегда немногословна: «В больнице она. Помирает»

«Помирает – значит струсила» – вслух решила Светка-атаманша.

А через неделю дети узнали, что Злата все-таки умерла в больнице от никому не известной болезни, и что мама и бабушка тихо похоронили ее на старом еврейском кладбище.

А еще через неделю две женские фигуры в черном, напоминающие тени, грузили вещи в машину. Провожала их баба Муся, неуклюже державшая в сухих руках клетку с притихшим попугаем.Дети, столпившиеся поодаль, смотрели вслед удалявшейся машине и своему детству.

«Ну и пусть… Так им и надо! Евреи же…»– сказала конопатая Светка и горько заплакала.

Сколько себя помню, мы всегда были соседями. В старой коммунальной квартире, где все комнаты словно срослись в одну, наша огромная семья жила дружно и весело. И она всегда была с нами. Хотя все знали, что никакая она нам не родня. Глафира Сергеевна то, Глафира Сергеевна се, Глафира, Глаша – это я потом уже все узнала…

А поначалу девчонкой тайно забиралась к ней в комнату и любовалась душистыми прозрачными флакончиками на комоде или вешала на голову белоснежные кружевные салфетки, воображая себя принцессой или невестой. Внутри каждой вещи в ее комнате царила тайна, и от нее я выходила совершенно пьяная от неведомых доселе чувств и желаний. Выпивала залпом стакан молока, прыгала в постель и тут же засыпала сном, которым умеют спать лишь дети. А на завтра все повторялось снова. Глупышка, я думала, что Глафира Сергеевна, играющая вечерами в преферанс с моей бабушкой, ни о чем не догадывается, но однажды , увидев в уголках ее красивого малинового рта едва заметную улыбку, поняла, что она давно все знает.

С того самого дня у нас с ней появился свой маленький секрет. Секрет, который я до сих пор с нежностью храню в своем сердце. Позже, когда мне исполнилось десять, я всех вокруг стала ревновать к ее комнате и злилась, когда кто-то заходил туда. Мне казалось, что посторонние вторгаются в мой хрупкий волшебный мир, существовать в котором имели право только двое. Я и она, тетя Глаша.

Боже мой, как же ругала меня моя бабушка, когда услышала, что я зову ее тетя Глаша! «Запомни навсегда! Только Глафира Сергеевна! Она не может быть никакой тетей. Она особенная..»

Сама бабушка, хотя знакома с ней была со времен, которых уже никто не помнил, звала ее Глафирой, и всегда с какой-то особенной нежностью. Мои же родители только по имени-отчеству, даже наедине. Ну а я, накрепко запомнив бабушкин наказ, стала про себя называть ее Птицей. Она всегда мне напоминала ее. А иногда в детстве, когда она гладила меня ладонью по голове, мне в вечернем сумраке казалось, что меня накрывает теплое пушистое крыло. Сейчас, вспоминая то время, я понимаю, что это была белая шаль, которую птица Глаша всегда носила на плечах.

В пятнадцать, став подростком, измученным неразделенной первой любовью,тиранией учителей и родительскими советами, я ощутила себя никем не любимой и никому не не нужной. Грубость, злость, неоправданное упрямство – все то, что зачастую характеризует переходный возраст- все это стало моей каждодневной манерой поведения. И жертвой буйства гормонов в моем стремительно развивающемся теле стала она, моя Птица.

Даже через столько лет краска стыда заливает мои щеки, когда я вспоминаю тот вечер.Влюбленная, брошенная, несчастная я рыдала тогда в темном углу, жалея, что родилась на этот свет. Она нашла меня, вытирала мои слезы, просила рассказать обо всем, что мучает меня , а я сухими от злости губами проорала ей в лицо : «Рассказать тебе? А кто ты такая? Ты мне никто, оставь меня в покое! Что ты вообще лезешь в нашу семью?!»

Сейчас я отдала бы, что угодно, чтобы забрать те ужасные слова обратно. Но тогда они были сказаны, и Птица словно обжегшись, отдернула от меня руку и молча ушла к себе.

Через секунду меня привела в чувство бабушка, которая к несчастью услышала все, что я наговорила. Она увела меня в свою комнату и усадила на скрипучий стул. В тот вечер я все узнала.

Я узнала, как перед войной мой дедушка , тогда еще молодой парень из рабочей семьи , встретил на улице у ленинградской консерватории дочь польского эмигранта-флейтиста Аглаю и влюбился. Семья Аглаи совсем недавно приехала в Россию и дедушка водил юную полячку, похожую на фею, по вечернему Ленинграду и рассказывал все, что знал о родном городе. Рассказывал, позабыв обо всем. О том, что дома его ждала невеста Олечка, и о том, что совсем скоро, в июне, должна была состояться их свадьба, и о том, что обо всем этом он должен был рассказать Аглае.

Она узнала об этом от подруги и всю ночь плакала в подушку , перемежая рыдания певучими польскими словами. Они больше не виделись, и вскоре дедушка женился. А через неделю началась война, и осенью, так и не увидев больше Аглаю, он ушел на фронт добровольцем. Погиб он в первой же атаке, так и не успев написать ни единого письма домой. Крохотное же письмецо, адресованное Аглае, притаилось в далеком уголке письменного стола. Дедушка так и не посмел его отправить.

О гибели любимого Аглая узнала спустя год, встретив на осиротевших улицах города старого знакомого. С того дня она почти перестала разговаривать по русски. Говорила немного, по польски, и только с отцом, помогая ему в промозглой библиотеке забытой всеми консерватории.

Зима того года выдалась суровой и в морозном воздухе пахло смертью. Одним холодным утром, похожим на все остальные, не проснулся отец Аглаи. Похоронив его, она отправилась по темному городу искать адрес, который поклялась забыть навсегда. Словно какая-то неведомая сила привела ее к старому, темноглазому дому. С трудом поднявшись по каменной лестнице, Аглая полуобмороженными пальцами прикоснулась к тяжелой двери неизвестной квартиры. Та, словно живая, шевельнулась. В сумрачной глубине комнаты горела крошечная керосинка, и рядом с ней сжатое, неподвижное тело женщины. Через секунду женщина вздрогнула, подняла голову, разогнулась, и Аглая увидела, что она кормит детской, тщедушной грудью крошечное, бледное существо.

«Жена. Его жена…»– крутилось в голове у Аглаи-« И ребенок. Это его ребенок».

Обессиленно припав к двум полумертвым телам, она, путая русские и польские слова, рассказал, кто она, не понимая, зачем она это делает. И по внимательному, откровенному взгляду женщины поняла, что делает это зря- та давно все знает.

Они проговорили всю ночь, а утром Аглая, собрав свои вещи, переехала к «сопернице». Теперь она знала, что родители Оли умерли от голода, и она осталась одна с шестимесячной дочкой на руках. Что живет она с тех пор только ради ребенка, питается скудными пайками ,которые по доброте душевной, приносят работники фабрики, на которой раньше трудился ее отец.И что ее муж так и не узнал, у него родился ребенок.

Но все это теперь не имело значения.Жизнь Аглаи обрела новый смысл. Ее целью стало спасти две хрупкие, еле держащиеся на этом свете жизни. Она топила печку старыми скрипками из консерватории, добывала неизвестно откуда молоко для ребенка и хлеб, который был похож на хлеб.Вечерами они подолгу разговаривали, а после Аглая пела нежные польские песни, под которые сладко спала в колыбели крошечная девочка – моя мама.

«С тех пор она всегда с нами»– закончила свой рассказ бабушка Оля. И напоследок сунула мне в руки пожелтевший, сложенный листок. Дедушкино письмо. Я до сих пор помню эти строчки слово в слово.

«Любимая моя, мой свет в окне! Я знаю, что мы больше никогда не увидимся. Не услышу я твой прекрасный голос, не почувствую твое нежное крыло у своей щеки. Ты улетела далеко от меня, но я все равно вижу тебя там, вдалеке, потому что ты лучшее, что было в моей жизни. Будь счастлива, моя Глаша, а любима ты каждую секунду, пока я дышу. И даже после. Твой навсегда»

«Как красиво, невозможно прекрасно…»– слезы душили меня-« Он знал, знал, как и я , что она Птица»

«Иди к ней»– сказала мне моя мудрая бабушка-«но не говори ничего про письмо. Это единственное, что принадлежит только мне. А Глаша, она и так все знает».

Прошло много лет. Нет уже ни бабушки, ни тети Глаши, ни старой коммунальной квартиры. А в моей семье подрастает дочка Аглая. И у нее уже есть маленькие крылышки.

Она долго уверяла себя в том, что это и есть настоящая любовь. Весь мир вокруг, словно сговорившись , уверял ее в этом. Восторженные взгляды подруг, приправленные завистью всех оттенков, настойчивые уверения мамы под лозунгом «Я желаю тебе счастья!», бесчисленные подарки, со страшной скоростью заполнявшие ее маленькую квартирку, и, конечно, Он. Он был неподражаем. Любовные романы всего мира могла сворачивать свои тиражи и уходить на пенсию.

Сначала она не верила, что это происходит с ней. Потом поверила и удивилась, а удивившись, даже как-то успокоилась. Привыкла, наверное. Хотя все также с неверием вздрагивала от ежедневного, участливо- нежного телефонного звонка, недоверчиво и изумленно пересчитывала нескончаемые составляющие букетов, и , видя из окна стоящую у подъезда лаковую синюю иномарку, тихо и странно улыбалась, понимая, что этот железный конь умчит ее сейчас куда она пожелает.

Она уже и не помнила, как все началось. Кажется их познакомили друзья,да это уже было и не важно.Важнее то, что стало происходить потом.Любое, совершенно любое ее желание, словно по мановению волшебной палочки,становились явью.Желания ее были чудаковатыми, и душистые яблоки под ее дверью в три часа ночи, заставляли ее чувствовать себя виноватой.

Лучшие рестораны города расшаркивались перед ней в лицах швейцаров,магазины подмигивали, как старые друзья,турфирмы заманчиво улыбались,и словно все люди вокруг, знакомые и незнакомые,были счастливы.Все, кроме нее самой.Это счастье наступало ей на пятки, дышало в затылок, одаривая каким-то смутным беспокойством. Она и сама не знала причины своих тревог.Сравнить ощущения было особенно не с чем, а видимая часть истории казалась выше всех похвал.

Изменилось все тогда, когда однажды она поймала себя на мысли, что было бы забавно, если бы в один из вечеров он вдруг не позвонил ей. Потом она пару раз не поднимала трубку, вздрагивая от многочисленных перезвонов.Она винила себя в том, что пользуется ситуацией и человеком, принимая все блага и так подло поступая потом, но ничего не могла с собой поделать. Все вокруг стало казаться ей клеткой, а она сама себе беспомощной птичкой. Он же любил ее, он желал подарить ей все, что только возможно, и не понимал странности ее взгляда.Он целовал ее холодные руки в машине, галантно не покушаясь на все остальное, а она чувствовала, как это его «ВСЕ» ложится на ее плечи непомерным грузом.

Как-то утром, столкнувшись лицом к лицу с веткой цветущей сирени, она наполнила себя дурманящим ароматом и сразу поняла, чего ей не достает. Свободы. Крошечной, невесомой свободы. Той,:которая незаметно ушла из ее жизни, уступив место всему остальному.

Она встретилась с ним, и может быть впервые в жизни приняв самостоятельное решение, сказала слово «нет»– слово, после которого не подают апелляций. Пронзила жалость от его растерянного, непонимающего взгляда. Спиной она чувствовала, как весь огромный мир, может быть справедливо, осуждает ее. Но никогда еще дорога домой не была такой короткой, а небо таким голубым. Забыв, что дома ее ждет коробка дорогущих конфет, она грызла плитку дешевого шоколада и думала о том, что нелюбовь порой так же спасает людей, как и любовь.

Метро, от которого она в последнее время почти отвыкла, показалось радостным, как рождественский улей. Она летела по эскалатору не чуя ног и, споткнувшись, почти упала в объятия невысокого молодого человека. «Серьезней надо быть, девушка! Осмотрительней!»– его глаза смеялись.Ее тоже. Он не спросил ее телефона, а она была рада этому, потому что знала, что таких встреч будет еще много, и она сама решит, в какую из них окунуться с головой.